— Слышь, Лидок, — Галина сделала шаг к Лиде, обдав её тяжелым запахом перегара и дешевого табака. — Раз уж ты тут… Дай хоть пару тысяч. Трубы горят, сил нет. Тебе что, жалко? Вон какая сумка у тебя дорогая, небось полдеревни купить можно.
Лида смотрела в это лицо, которое должно было быть ей родным. Искала хоть какую-то зацепку, хоть тень той Галины, которая писала письма в конвертах, найденных в бюро. Но той женщины больше не было. Возможно, её никогда и не существовало, а письма были лишь минутной слабостью или попыткой оправдаться перед самой собой.
— Вы пропивали деньги, которые бабушка вам присылала? — тихо спросила она. — Те деньги, которые она откладывала со своей пенсии, экономя на лекарствах?
— А чего им, городским, сделается? — огрызнулась Галина. — У них квартира, пенсия, ветеранские. А у нас тут — ни работы, ни черта. Сами виноваты, забрать — забрали, а содержать по-человечески не хотят.
Лида почувствовала, как горячая волна стыда и ярости заливает её лицо. Не за себя — за тех двоих стариков, которые сейчас, наверное, сходят с ума в своей пустой квартире. За Антонину Павловну, которая тайком от всех тянула эту лямку, лишь бы оградить свою внучку от этой грязи. За Валентина Сергеевича, который в свои семьдесят с лишним лет лазил по этой гнилой крыше, умоляя биологическую мать своей дочери просто исчезнуть.
— Знаешь что, — Лида медленно открыла сумку.
Галина и её сожитель подались вперед, их глаза жадно заблестели.
Лида достала из сумки пачку салфеток и зеркальце. Медленно вытерла пот со лба.
— Денег я вам не дам, — сказала она спокойно. — Ни рубля.
— Ах ты, дрянь городская! — взвизгнула Галина, её лицо перекосилось от злобы. — Мать родную попрекаешь? Да я тебя родила! Я мучилась!
— Ты меня не родила, — отрезала Лида. — Ты меня выплюнула и забыла. А мать моя сейчас дома, плачет, наверное. И отец там же. А вы… вы просто ошибка. Несчастный случай.
— Ну и вали отсюда! — мужчина в тельняшке вскочил, сжимая кулаки. — Вали, пока мы тебе твою морду красивую не подправили! И деду своему передай — пусть бабки шлет, иначе мы сами в город приедем. Адрес-то мы знаем! Прямо к твоему жениху придем на свадьбу, поздравим племянницу!
Лида посмотрела на него без страха. Только с бесконечной, бездонной брезгливостью.
— Приезжайте, — сказала она. — Я как раз в полиции работаю, — соврала она, не моргнув глазом. — Оформим вас по всей строгости за шантаж и вымогательство. Думаю, вам там понравится, там тоже кормят.
Мужчина осекся, неуверенно глядя на Галину. Та лишь плюнула в сторону Лиды.
— Пошла вон, стерва. Вся в мамашу мою, такая же чистоплюйка.
Лида развернулась и пошла прочь. Она шла быстро, не оборачиваясь, почти бежала по разбитой дороге. Ей хотелось содрать с себя эту одежду, вымыться в ледяной воде, стереть из памяти этот запах гнили и нищеты.
На развилке она остановилась, жадно хватая ртом воздух. Только сейчас до неё начал доходить масштаб той лжи, в которой она жила. Но это была не та ложь, которая убивает. Это была ложь, которая спасает.
Она вспомнила, как мама всегда ругала её за то, что она не доедает суп, как папа часами сидел с ней над задачками по физике. Как они радовались её каждой пятерке, каждой новой кофточке. Сколько сил, сколько нервов и, как выяснилось, сколько денег они тратили на то, чтобы она никогда не узнала о существовании дома номер двенадцать по улице Лесной.
Она достала телефон. Экран был усыпан уведомлениями о пропущенных вызовах. Пятьдесят два звонка от «Мамы». Двенадцать от «Папы». Семнадцать от Артема.
Пальцы Лиды дрожали, когда она нажимала на иконку вызова.
— Алло? — голос Антонины Павловны был таким слабым, таким надтреснутым, что Лиде на секунду показалось, будто та говорит из другого мира. — Лидочка? Доченька, ты где? Мы с отцом… мы уже в полицию хотели… Лида, прости нас, если можешь…
— Мам, — Лида прижала телефон к уху, чувствуя, как по щекам текут слезы. Крупные, горячие, очищающие. — Мам, успокойся. Я еду домой.
— Ты где, Лида? Ты была там? — в трубке послышался приглушенный стон Валентина Сергеевича.
— Я была в лесу, пап. Заблудилась немного, — Лида посмотрела на указатель «Жабовка. — Но теперь я нашла дорогу.
— Лидочка, мы всё объясним… мы не хотели, чтобы ты знала про эту грязь…
— Не надо ничего объяснять, папочка. Я всё поняла. Слышишь? Всё-всё.
— Ты не сердишься на нас? — в трубку теперь рыдала мама.
— Я вас люблю, — сказала Лида, и в этот момент она поняла, что это самая правдивая вещь, которую она когда-либо произносила. — Я вас очень люблю. Поставь чайник, я буду через два часа. И рыбу пожарь, ту, которую купила. Я очень проголодалась.
— Хорошо, деточка… Хорошо, родная… Валя! Валя, она едет! Ставь чайник, Валя!
Лида отключилась. Она стояла на обочине, ожидая попутки или автобуса, и смотрела на заходящее солнце.
Мимо проезжал старый грузовик. Водитель притормозил.
— До города подбросишь? — спросила Лида, подходя к кабине.
— Садись, красавица, — ухмыльнулся парень лет тридцати. — Чего ты в этой дыре забыла? Тут ловить нечего.
Лида залезла в высокую кабину, которая пахла махоркой и чехлами из кожзама.
— Ошиблась дверью, — ответила она, глядя вперед. — Думала, там что-то важное, а там — пустота.
— Бывает, — философски заметил водитель, трогая машину с места. — Главное — вовремя понять, что дверь не та. А то затянет — не выберешься.
Грузовик затрясся на ухабах, удаляясь от Жабовки. Лида смотрела в зеркало бокового вида, как исчезают за поворотом серые крыши и покосившиеся заборы. Где-то там, в крапиве, осталась та девочка, которая считала себя преданной. А здесь, в кабине грузовика, ехала взрослая женщина, которая наконец-то узнала цену настоящей любви.
Она достала из сумки конверт с судебным решением и письмами. Посмотрела на них мгновение, а потом, когда машина выехала на мост через небольшую речушку, скатала бумагу в плотный ком и выбросила в окно. Белый комок пролетел дугой и исчез в темной воде.
— Что это было? — спросил водитель.
— Да так, не обращайте внимания...
Она снова включила телефон и набрала Артема.
— Тем, прости меня. Я была дурой. Слышишь? Полной дурой.
— Лида! — Артем, казалось, готов был выпрыгнуть из трубки. — Ты где? Я уже машину завел, собирался ехать тебя искать! Какая Жабовка, Лида? Что там произошло?
— Ничего не произошло. Просто… я поняла, что у меня самая лучшая семья в мире. И что я очень хочу за тебя замуж. Но свадьба будет здесь, в городе. И на первом месте будут сидеть мои родители. Понял?
— Лид, я ничего не понимаю, но я очень рад, что ты в порядке. Приезжай быстрее.
— Еду, Тем. Еду.
Лида откинулась на сиденье и закрыла глаза. Ей казалось, что она только что вышла из долгого, удушливого тумана на свежий воздух. Впереди был город, была жизнь, была правда, которую не нужно было прятать в старое бюро. Потому что самая главная правда заключалась не в генах и не в графах официальных документов, а в том, кто держит твою руку, когда тебе страшно, и кто готов отдать последние копейки, лишь бы ты никогда не узнал, как пахнет безнадега в доме номер двенадцать на Лесной улице.
Она улыбнулась своим мыслям. Где-то в глубине души еще саднило, но это была та боль, с которой можно жить. Боль, которая напоминает о том, что ты человек.
Грузовик выехал на широкое шоссе, и впереди, за горизонтом, начали проступать огни большого города. Лида знала, что её ждет долгий разговор со стариками. Будут слезы, будут оправдания, будет неловкость. Но больше не будет запертых дверей и ключей в китайских вазочках.
Она была дома. Еще не доехала, но уже была там.
***
Лифт, как назло, не работал — на дверях висела кривая картонка с надписью «Ремонт». Она побрела вверх по лестнице, и каждый шаг давался ей с трудом, будто к ногам привязали по пудовой гире. На четвертом этаже она остановилась, прислонившись лбом к холодной стене. Сердце всё еще колотилось в рваном, неровном ритме.
Лида разулась, не включая свет. Она видела, что дверь в гостиную приоткрыта. Старое дубовое бюро стояло там, в тени, с откинутой крышкой, похожей на разинутую пасть. Пустое. Ключ торчал в скважине. Значит, они уже знают. Всё знают.
Она прошла на кухню. Там горел свет — резкий, холодный, бьющий по глазам. За столом сидели двое.
Антонина Павловна, сгорбившись, прижимала к лицу мокрое полотенце. Её плечи мелко вздрагивали. Перед ней стояла чашка с недопитым чаем, на поверхности которого застыла тонкая пленка. Валентин Сергеевич сидел у окна, глядя в темноту двора. В руке он сжимал пузырек с корвалолом, и костяшки его пальцев побелели от напряжения. На столе, прямо между ними, лежало пустое свидетельство о рождении — то самое, которое Лида не взяла с собой.
Никто не поднял головы, когда она вошла.
— Я вернулась, — тихо сказала Лида, останавливаясь в дверях.
Мать вздрогнула и выронила полотенце. Её лицо было красным, опухшим от слез, глаза превратились в узкие щелочки.
— Лидочка... — прошептала она, и голос её сорвался. — Господи, Лида... Мы думали...
— Я была в Жабовке, — перебила её Лида. Она прошла к столу и села на свободный стул.
Тишина стала такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Валентин Сергеевич медленно, очень медленно повернул голову. Его взгляд, обычно строгий и ясный, теперь был затуманен какой-то бесконечной, вековой усталостью.
— Значит, доехала-таки, — хрипло произнес он. — Нашла их.
— Нашла, — кивнула Лида. — Лесная, двенадцать. Всё как в документах.
Антонина Павловна вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Лидочка, доченька, послушай... Мы ведь не со зла. Мы только хотели... — она задыхалась словами, глотая слезы. — Мы хотели, чтобы ты росла как все! Чтобы у тебя папа был, мама... Чтобы ты не знала, как это — когда тебя на бутылку меняют!
— Мама, тише, — Лида сама удивилась тому, как спокойно прозвучало это слово.
— Какая я тебе мама теперь? — горько выкрикнула Антонина Павловна, отнимая руки от лица. — Ты же теперь знаешь. Ты же видела её, да? Гальку-то? Она ведь... она ведь наша дочь, Лида. Наша кровь. Наша боль и наш позор. Мы её и лечили, и кодировали, и замуж выдавали за этого... Савелия. Всё думали — одумается. А когда она тебя родила и в одеяло завернула, а сама ушла на неделю в загул... Ты там сидела, Лида, в холодном доме, одна! Если бы отец тогда не приехал проверить, ты бы просто не выжила!
Валентин Сергеевич тяжело вздохнул, ставя пузырек на стол.
— Она права, Лида, — сказал он, глядя ей прямо в глаза. — Мы тогда тебя забрали, а она через месяц пришла. Пьяная. Сказала: «Забирайте девку, она мне гулять мешает. Только дайте денег на дорогу». Мы и дали. А потом юрист знакомый подсказал, как всё оформить. Галька отказ написала, даже не глядя, что подписывает. Мы думали — всё. Схоронили мы её для тебя. Сказали, что в аварии погибла. Хотели, чтобы ты её помнила молодой и красивой, как на тех фото. А не такой...
— Я видела, какой, — Лида вспомнила опухшее лицо женщины на крыльце и её жадный взгляд. — Она просила денег. Сказала, что вы ей платили.
— Платили, — Антонина Павловна снова заплакала, уже тише. — А как иначе? Она ведь грозилась приехать. Прийти в школу к тебе, в институт. Опозорить. Кричать на каждом углу, что ты — дочь алкашей. Мы боялись, Лида. Боялись, что ты нас возненавидишь за эту правду. Что сорвешься, что жизнь себе поломаешь, думая, что яблоко от яблони... Мы каждую копейку откладывали, лишь бы она в деревне своей сидела и носа не казала.
— Отец там крышу чинил, — Лида посмотрела на Валентина Сергеевича. — Почтальон сказал.
Валентин Сергеевич криво усмехнулся, потирая натруженную ладонь.
— Лазил, было дело. В прошлом годе. Галка позвонила, выла в трубку — мол, замерзаем, потолок рушится. Мать твоя испугалась, что они в город припрутся жилье требовать. Пришлось ехать. Посмотрел я на них... Лида, если бы ты знала, как у меня сердце за тебя болело тогда. Стою на той крыше, гвозди забиваю, а сам думаю: «Слава Богу, Лидка в университете сейчас, на лекции сидит. Слава Богу, она этого не видит».
— Почему вы мне не доверились? — спросила Лида. — Почему держали это в бюро под замком? Неужели вы думали, что я такая слабая?
— Не слабая, нет, — Антонина Павловна потянулась к руке Лиды, но в последний момент отдернула пальцы, будто боялась обжечься. — Ты у нас самая лучшая. Самая умная. Но для нас ты всегда — та кроха с золотыми кудряшками, которую мы из того ледяного дома вынесли. Мы просто хотели защитить тебя. От этого мира, от этой грязи... Мы жили этим обманом столько лет, что он уже правдой стал. Я по ночам забывала, что не я тебя родила. Честное слово.
Лида смотрела на них — на этих двоих пожилых людей, которые сейчас выглядели совершенно раздавленными. Она видела каждую морщинку на лице мамы — те самые «лучики», которые появлялись, когда мама смеялась её шуткам. Видела руки отца — узловатые, со следами старых шрамов от инструментов, руки, которые когда-то катали её на закорках, которые строили ей игрушечный домик на даче, которые всегда были её самой надежной опорой.
В памяти всплыл эпизод из детства: ей было семь, она сильно разбила коленку, упав с велосипеда. Мама тогда бежала к ней через весь двор, забыв про сумки с продуктами, а папа потом полночи сидел у её кровати, читал сказки, пока она не уснула, хотя ему к шести нужно было на смену.
Они были рядом всегда. На каждой школьной линейке, на каждом экзамене. Они радовались её успехам больше, чем своим собственным. И всё это время, каждый день, они несли этот груз. Эту страшную тайну, за которую им приходилось расплачиваться — и деньгами, и нервами, и своим спокойствием.
— Мам, пап... — голос Лиды дрогнул.
Антонина Павловна подняла на неё глаза, полные надежды и страха.
— Я ведь там, в Жабовке, — Лида сглотнула комок в горле, — я ведь ничего не почувствовала. Вообще ничего. Смотрела на неё, на Галину эту... и видела совершенно чужого человека. Жалкого, неприятного. У меня внутри даже ничего не екнуло.
Валентин Сергеевич внимательно слушал, затаив дыхание.
— Она спросила, денег ли я привезла, — продолжала Лида. — Назвала меня городской фифой. И я поняла одну вещь. Родить — это, наверное, трудно. Но это всего лишь биология. А вот вырастить... Терпеть капризы, лечить зубы, переживать из-за первой любви, копить на институт, когда самим на лекарства не хватает... Вот это и есть — быть родителями.
Она встала со стула и подошла к Антонине Павловне. Опустилась на колени рядом с ней, как в детстве, и положила голову ей на колени.
— Простите меня, — прошептала Лида, чувствуя, как на её волосы падают теплые, соленые капли. — Простите, что полезла в то бюро. Простите, что заставила вас так мучиться сегодня.
— Лидочка... деточка моя... — Антонина Павловна обхватила её голову руками, прижимая к себе, раскачиваясь из стороны в сторону. — Ты только не уходи от нас. Мы же без тебя... мы же не выживем.
— Куда я уйду? — Лида подняла голову и улыбнулась сквозь слезы. — У меня переезд через неделю, забыли? Мне без ваших советов там никак. И кто мне будет звонить три раза в день спрашивать, надела ли я шапку?
Валентин Сергеевич шумно выдохнул, вытирая глаза рукавом ветровки. На его лице впервые за вечер появилась тень слабой, неуверенной улыбки.
— Шапку — это обязательно, — пробасил он. — Артем твой парень хороший, но за ним глаз да глаз нужен. Квартиру-то приняли?
— Приняли, пап. Всё в порядке.
Лида протянула руку и накрыла его ладонь своей.
— Я хочу, чтобы вы знали, — сказала она серьезно. — Для меня ничего не изменилось. Вы — мои мама и папа. Единственные. Других у меня нет и быть не может. А та история... пусть она останется там, в Жабовке. Вместе с заколоченными окнами и гнилым забором. Мы больше никогда не будем об этом говорить. Хорошо?
— Хорошо, доченька, — Антонина Павловна вытерла лицо краем фартука и заметно преобразилась. — Как скажешь. Ох, Господи, а чай-то совсем остыл! Валя, ну что ты сидишь как неживой? Наливай Лиде свежего. И рыбу... Лида, ты же сказала, рыбу хочешь! Она в холодильнике, я сейчас, я быстро...
В кухне снова закипела жизнь. Защелкал выключатель плиты, зазвенели ложки. Напряжение, которое годами копилось в углах этой квартиры, начало медленно рассеиваться, как туман под первыми лучами солнца.
Лида смотрела, как отец аккуратно режет хлеб, а мама суетится у сковородки, и чувствовала, как внутри неё восстанавливается разрушенный мир.
Она достала телефон и увидела сообщение от Артема:
«Лид, я места себе не нахожу. Напиши, что ты дома. Я приеду завтра с утра, заберу тебя».
Она быстро набрала ответ:
«Всё хорошо, Тём. Я дома. Завтра приходи к нам на обед, мама рыбу жарит. И никуда меня забирать не надо — я сама приеду».
Лида убрала телефон в карман. Она посмотрела на свидетельство о рождении, всё еще лежавшее на столе.
— Пап, — позвала она.
Валентин Сергеевич обернулся.
— Да, Лидок?
— Убери это обратно. В бюро. Только ключ... — она замолчала на секунду, подбирая слова. — Ключ больше не прячьте. Пусть лежит на виду. Нам больше нечего бояться.
Отец молча кивнул, взял бумагу и вышел из кухни. Лида слышала, как скрипнули дверцы старого бюро.
— Лидочка, садись, — Антонина Павловна поставила перед ней тарелку с золотистым минтаем. — Ешь, родная. А то совсем прозрачная стала от этих своих переживаний.
— Спасибо, мам, — Лида взяла вилку. — Пахнет просто потрясающе. Как в детстве.
Они сидели на своей маленькой кухне в обычной хрущевке, и за окном шумел ночной город. Где-то далеко, в ста километрах отсюда, в Жабовке, догорали чьи-то чужие жизни, полные злобы и хмельного угара. Но здесь, в этом круге света под старым абажуром, было тепло и безопасно.
— Завтра Артем придет, — сказала Лида, проглатывая кусочек рыбы. — Сказал, что хочет обсудить меню на свадьбу.
— Ой, — всплеснула руками Антонина Павловна. — Так это же надо список гостей составлять! И платье... Лида, мы же платье еще не выбрали! Валя, ты слышишь? У нас дел невпроворот!
Валентин Сергеевич вернулся на кухню, присел на край табурета и обнял жену за плечи.
— Слышу, мать, слышу. Всё успеем. Главное — Лидка дома. А остальное... остальное мы наладим. Мы же Ивановы, у нас по-другому не бывает.
Лида смотрела на них и улыбалась. Она знала, что впереди еще будет много трудностей, будут споры о переезде и слезы при расставании. Но теперь она знала точно: у неё есть тыл. У неё есть настоящая семья. И никакая Жабовка не сможет это изменить.
Она доела рыбу, выпила горячий сладкий чай и почувствовала, как её накрывает волна спокойного, глубокого сна. Первого спокойного сна за долгое время.
— Ладно, молодежь, — Валентин Сергеевич поднялся. — Идите отдыхать. Я сам всё приберу.
— Спасибо, пап, — Лида подошла к нему и крепко прижалась к его колючей щеке. — Я тебя очень люблю.
— И я тебя, дочка, — прошептал он, погладив её по спине огромной ладонью. — Сильно люблю. Больше жизни…
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.