— Лидочка, послушай меня, пожалуйста… Доченька, мы с дедом тебя в буквальном смысле спасли! Галя, наша дочь, она… Пьяница она горькая, и муженек у нее такой же. Ты с родителями жила два года, голодала, они тебя по притонам всяким таскали. Мы столько сил приложили, чтобы Галку родительских прав лишить. А соврали про то, что она погибла… Чтобы ты не искала!
***
Лида чихнула, вытирая лоб тыльной стороной ладони. В квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только в пустых домах по будням: слышно, как в холодильнике вздрагивает компрессор и как за стеной у соседей натужно завывает старый пылесос.
— Ну где же ты, зараза такая, — пробормотала она, оглядывая комнату.
Телефон на диване ожил, завибрировал, подпрыгивая на подушке. Лида схватила трубку. Артем.
— Лидок, ну ты чего пропала? — голос жениха звучал бодро, на заднем фоне слышался шум большого города, гудки машин, какая-то вечная стройка. — Я уже в агентстве стою. Риелтор смотрит на меня как на врага народа. Контракт готов, Лид. Подписываем и всё, квартира наша. Переезжаем через неделю!
Лида прижала трубку к уху плечом, продолжая рыться в ящике письменного стола.
— Тем, я ищу. Честное слово. У меня тут какой-то бермудский треугольник, а не квартира. Свидетельство о рождении как сквозь землю провалилось. Ты же знаешь маму, у неё всё «по полочкам», а на деле — черт ногу сломит.
— Так, спокойно, — Артем явно старался не раздражаться. — Без оригинала свидетельства мы не оформим эту доверенность. А без доверенности я не смогу тебя прописать сразу. Помнишь, что юрист говорил?
— Помню я, помню, — вздохнула Лида, выуживая из недр ящика старую школьную анкету с наклейками. — Артем, слушай, а может, оно у отца в документах на машину?
— Вряд ли. Зачем ему там твоя метрика? Слушай, поищи в «тайнике». У каждой советской женщины есть тайник. Коробка из-под конфет «Ассорти» или старый ридикюль.
— Ха-ха, очень смешно. Всё, давай, я перезвоню через десять минут. Если не найду — пойду в гараж к папе, буду его пытать.
— Давай, целую. И не нервничай, всё срастется.
Лида нажала «отбой» и опустилась на пол. Взгляд её упал на старое бюро, стоявшее в углу гостиной. Тяжелое, дубовое, с резными ножками и откидной крышкой — оно всегда казалось ей каким-то инородным предметом в их обычной хрущевке. Антонина Павловна, её мать, относилась к этой мебели с почти религиозным трепетом.
— Бабушкино наследство, — всегда говорила она, запрещая Лиде даже приближаться к нему с фломастерами в детстве.
Бюро всегда было заперто на ключ.
— Ну конечно, — Лида поднялась и подошла к серванту.
Она знала, где лежит ключ. Мать думала, что это великая тайна, но Лида еще в десять лет подсмотрела, как она прячет крошечный медный ключик в пузатую китайскую вазочку с отбитым краем, где обычно хранились пуговицы, старые монетки и сухие лепестки роз.
Пальцы нырнули в холодную керамическую пустоту. Есть.
Ключ со скрипом повернулся в замочной скважине. Откидная крышка опустилась, обдав Лиду запахом старой бумаги, нафталина и чего-то еще — сладковатого, как засохшие духи.
— Так, смотрим... — она начала аккуратно перебирать папки.
Внутри царил идеальный, пугающий порядок. Вот грамоты Лиды за первое место в конкурсе чтецов. Вот аттестат об окончании школы. Вот вырезка из газеты со статьей о Валентине Сергеевиче, когда тот стал «Ветераном труда».
Лида улыбнулась, проводя пальцами по старой фотографии. На ней молодая, еще не располневшая Антонина Павловна держит крошечную Лиду на руках. Отец стоит рядом, неловко приобнимая жену за плечи. Они выглядят счастливыми. Немного испуганными, но счастливыми.
— И где же тут свидетельство... — прошептала она.
Под стопкой медицинских полисов обнаружился плотный конверт из крафтовой бумаги. На нем не было никаких надписей, но он был запечатан на обычную канцелярскую скрепку. Лида потянула за край.
Внутри лежало несколько листов. Сверху — то самое свидетельство о рождении.
— Слава богу! — выдохнула Лида. — Нашла.
Она уже хотела закрыть бюро, но её внимание привлек второй лист, подколотый к свидетельству. Это была гербовая бумага, официальная, с синими печатями, которые со временем немного расплылись.
«Решение суда об установлении усыновления (удочерения)...»
Лида замерла. Воздух в комнате вдруг стал густым, как кисель. Ей показалось, что сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в самом горле, мешая дышать.
— Что это за ерунда? — произнесла она вслух.
Она начала читать, впиваясь глазами в строчки. Каждое слово впивалось в мозг, как раскаленная игла.
«...рассмотрев в открытом судебном заседании дело по заявлению Иванова Валентина Сергеевича и Ивановой Антонины Павловны об удочерении несовершеннолетней...»
Лида перевернула страницу. Пальцы мелко дрожали, бумага противно шуршала.
«Установить, что биологической матерью ребенка является Иванова Галина Валентиновна... биологическим отцом — Савелий...»
Лида опустилась на стул, ноги стали ватными. Галина. Галя. Её «старшая сестра», которая, как ей говорили, погибла в автокатастрофе, когда Лиде было всего два года. Та самая Галя, чья фотография в черной рамке всегда стояла на телевизоре.
— Галя... — Лида закрыла рот рукой. — Моя сестра — это моя мать? А мама и папа... дедушка и бабушка?
Она судорожно начала копаться в конверте дальше. На дне лежали письма. Несколько пожелтевших конвертов, адресованных Галине. И пара писем, написанных её рукой, но так и не отправленных. Лида вскрыла одно. Почерк был летящим, небрежным, совсем не похожим на каллиграфический почерк Антонины Павловны.
«Мам, я знаю, вы с отцом меня ненавидите. Знаю, что опозорила. Но Савва обещал приехать. Он в Жабовке сейчас, у матери своей. Если я поеду к нему, вы ведь присмотрите за Лидкой? Я не справляюсь, мам. Она орет по ночам, а у меня молоко перегорело. Я просто хочу к нему...»
Лида почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Она перечитала дату. Письмо было написано за неделю до «аварии».
В другом конверте нашлась справка. Не было никакой аварии. Было «отказное заявление» и последующее решение суда. Галина просто уехала. Оставила ребенка родителям и исчезла. А они... они просто переписали историю. Сделали внучку дочерью, похоронили живую дочь и заперли правду в дубовом бюро.
— Они мне врали, — прошептала Лида. — Всю жизнь. Каждый день.
В замке повернулся ключ. Лида вздрогнула, едва не выронив бумаги. Это была мама. Она зашла в прихожую, тяжело дыша и шурша пакетами.
— Лидочка! Ты дома? — донесся её голос, привычно-заботливый, мягкий. — Я в поликлинику сходила, а потом в «Пятерочку» заглянула, там минтай по акции, такой свеженький! Будем жарить?
Лида не ответила. Она быстро, почти механически, запихнула бумаги обратно в конверт, но не в бюро, а себе в сумку. Ключ в вазочку. Крышку захлопнуть.
— Лида? Ты чего молчишь? — Антонина Павловна появилась в дверях комнаты. В руках — пакет с рыбой, на лице — виноватая улыбка. — Ой, а чего ты бледная такая? Опять со своим Артемом поругалась? Ну я же говорила, не торопись ты с этим переездом, успеешь еще нахлебаться самостоятельности.
Лида посмотрела на женщину, которую двадцать два года называла мамой. Она видела каждую морщинку у её глаз, знала запах её крема для рук, помнила, как эта женщина лечила ей ангины и пекла пироги по воскресеньям. И теперь всё это казалось декорацией. Картонным домиком, который размок под дождем.
— Мам... то есть, Антонина Павловна, — голос Лиды сорвался.
— Чего? — Антонина Павловна нахмурилась, ставя пакет на пол. — Ты как меня назвала? Перегрелась, что ли, на солнце?
— Я нашла документы, — Лида указала подбородком на бюро.
Лицо женщины изменилось мгновенно. Краска отхлынула от щек, она как-то сразу осунулась, стала меньше ростом. Рука её непроизвольно потянулась к груди, в область сердца.
— Лидочка... ты... зачем ты туда полезла? Я же просила...
— Зачем? — Лида сделала шаг вперед. — Затем, что мне нужно свидетельство! Для моей жизни! А нашла я... это что, правда? Галя — моя мать? А вы мне кто?
— Мы — те, кто тебя вырастил! — вдруг выкрикнула Антонина Павловна, и в её голосе послышались слезы вперемешку с яростью. — Мы тебя с ложечки кормили, когда эта... укатила в свою Жабовку за этим проходимцем! Мы ночей не спали, Лида! Мы тебе жизнь дали!
— Вы мне врали! — крикнула в ответ Лида. — Вы мне сказали, что она умерла! Я на кладбище к пустой могиле ходила, цветы носила! Как вы могли?
— А что мы должны были сказать? — Антонина Павловна всхлипнула, закрывая лицо руками. — Что твоя мать тебя на нас скинула, потому что ей мужик дороже был? Что она кукушка? Мы хотели, чтобы у тебя была нормальная семья. Отец, мать... Мы тебя любим больше жизни, доченька...
— Не называй меня так, — отрезала Лида. Она подхватила сумку и пошла к выходу.
— Ты куда? Лида! Остановись! Валентин! Валя! — закричала женщина, выбегая в коридор.
Но Лида уже была в прихожей. Она лихорадочно натягивала кроссовки. В голове билась только одна мысль, одна точка на карте: Жабовка. Сто километров. Два часа на электричке или такси.
— Лида, не смей! — Антонина схватила её за рукав. — Она тебе не нужна! Она про тебя и не вспоминала никогда!
— Я сама хочу это услышать, — Лида вырвала руку. — Хочу посмотреть ей в глаза. И Савелию этому тоже.
— Лида, вернись! Поговори с отцом!
— С дедом? — Лида обернулась уже в дверях. — Я поговорю. Потом. Если захочу.
Она выскочила в подъезд и побежала вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. На улице её обдало зноем. Город жил своей жизнью: проезжали автобусы, смеялись дети на площадке. Всё было прежним, кроме неё самой.
Она достала телефон и вызвала такси.
— Девушка, вам куда? — спросил водитель, пожилой мужчина в кепке, когда она запрыгнула на заднее сиденье.
— Деревня Жабовка. Это по трассе в сторону области.
— Ого, — водитель присвистнул. — Далековато. Почти два часа пилить. За город тариф другой, знаете?
— Плевать. Поехали быстрее, пожалуйста.
Лида откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. Перед глазами стояла строчка из письма: «Она орет по ночам, а у меня молоко перегорело».
— Ничего, — прошептала Лида, сжимая в кармане конверт. — Теперь я приеду. И теперь поорем вместе.
Машина тронулась, выезжая со двора. Телефон снова завибрировал. Артем.
— Лид, ну что? Нашла? Мы тут уже всё подготовили.
— Тем... — голос её дрожал. — Слушай, переезда пока не будет. То есть будет, но... мне нужно уехать.
— В смысле? Куда? Что случилось? Ты голос слышала свой? Лида, не пугай меня!
— Я не могу сейчас объяснить, — она всхлипнула. — Я в такси. Еду в Жабовку.
— Куда? В какую Жабовку? Лид, ты бредишь? Какая деревня? У нас сделка через час!
— Артем, я нашла документы. Мои родители... они не мои родители. Моя мать жива. Она бросила меня, когда мне было два года. Я должна её найти.
— Да подожди ты! — Артем почти кричал. — Лида, это бред какой-то. Мало ли что там в бумагах. Давай встретимся, обсудим. Ты на эмоциях сейчас дров наломаешь!
— Я уже их наломала, Тем. Всю жизнь в поленницу складывала. Всё, я не могу говорить, меня укачивает.
Она отключила телефон и выключила звук. За окном замелькали серые бетонные коробки окраин, которые скоро сменились зелеными полосами лесопосадок и открытыми пространствами полей. Лида достала из сумки фотографию Галины. Девушка на снимке была удивительно похожа на неё саму: те же широко расставленные глаза, та же упрямая складка у губ. Только взгляд был какой-то потерянный, смотрящий куда-то мимо объектива.
— Ну привет, мама, — горько усмехнулась Лида. — Жди гостей.
Такси неслось по шоссе. Лида смотрела на свои руки и не узнавала их. Ей казалось, что всё её тело — это чужая оболочка, которую ей выдали напрокат, забыв предупредить о сроке годности. Кто она? Лида Иванова, отличница, будущая жена успешного архитектора? Или та брошенная девочка, у которой «перегорело молоко» в жизни её матери?
— Девушка, а вы там к кому? — подал голос таксист, поглядывая на неё в зеркало. — В Жабовке-то? Там места глухие, одни дачники остались да пара местных старожилов.
— К родственникам, — коротко бросила Лида.
— А, ну дело хорошее. Родня — это святое. Хотя по лицу вашему не скажешь, что на праздник едете. Стряслось чего?
Лида посмотрела в окно, где мелькнул указатель «Жабовка — 40 км».
— Да так, — ответила она тихо. — Сказку одну поехала проверять. Оказалось, финал у неё неправильный.
— Ну, в жизни оно всегда так, — философски заметил водитель, переключая передачу. — Пишут одно, а на деле — совсем другое. Вы не переживайте, доедем в лучшем виде. Там дорога, правда, после поворота разбитая, но моя «ласточка» проскочит.
Лида не слушала. Она думала о том, что скажет этой женщине. «Здравствуй, я твоя дочь?» Или «Почему ты меня оставила?» Или просто промолчит, посмотрит в глаза и поймет, что искать было нечего.
В сумке лежал адрес, выписанный с конверта: ул. Лесная, дом 12.
— Лесная, двенадцать, — повторила она про себя, как заклинание. — Лесная, двенадцать.
Ей казалось, что, если она перестанет повторять эти слова, она просто растворится в этом душном летнем воздухе, и от Лиды Ивановой не останется даже тени.
Пейзаж за окном становился всё более сельским. Покосившиеся заборы, старые колодцы, редкие коровы, лениво жующие траву у обочины. Мир сужался до одной маленькой точки на карте, где двадцать лет назад одна молодая женщина решила, что её любовь важнее её ребенка.
— Почти приехали, — сказал таксист, сворачивая на проселочную дорогу. — Вон она, Жабовка.
Лида сжала кулаки так, что ногти больно впились в ладони. Сердце колотилось в ритме разбитого мотора.
— Тормозите у магазина, — скомандовала она. — Дальше я пешком.
— Как скажете. Удачи вам там... с родственниками.
Лида вышла из машины. Пыль, поднятая колесами, медленно оседала на её светлые джинсы. Пахло навозом, сухой травой и безнадегой. Она поправила сумку на плече и зашагала вглубь деревни, ища глазами табличку с названием улицы. Её настоящая жизнь начиналась здесь, среди этих кривых заборов и равнодушного шелеста тополей. Или, наоборот, здесь она окончательно заканчивалась.
***
Лида поправила лямку сумки и пошла по разбитой грунтовке. Деревня открылась ей внезапно: десятка три изб, половина из которых смотрели на мир заколоченными окнами-глазницами. В воздухе пахло не парным молоком и сеном, как в книжках, а чем-то кислым, тлеющим и застоявшимся. Гнилой водой из колодцев и старым тряпьем.
— Извините! — крикнула Лида высокому старику, который копался в огороде у края дороги. — Улица Лесная, двенадцатый дом — это где?
Старик медленно разогнулся, опершись на лопату, и долго разглядывал Лиду. Его глаза, выцветшие и слезящиеся, ощупывали её дорогую блузку, ухоженные волосы, тонкие пальцы с аккуратным маникюром.
— Лесная-то? — прохрипел он, сплевывая на землю. — Дальше иди. У леса и будет. Увидишь, его не промахнешься. Крыша там… — он махнул рукой в неопределенном направлении и снова уткнулся в землю.
Лида пошла дальше. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно вот-вот проломит ребра. В голове крутились сотни сценариев. Как она войдет, как Галина (она упорно называла её про себя только по имени) упадет на колени, как начнет просить прощения. Или, наоборот, будет гордо молчать, скрывая за маской безразличия многолетнюю боль.
Дом номер двенадцать стоял на самом отшибе. Забор из штакетника давно сгнил и местами повалился, обнажая заросший крапивой и лебедой двор. Окна веранды были заколочены кусками фанеры и какими-то досками. Крыша, серая от мха, опасно просела посередине, напоминая спину старой, избитой клячи.
На крыльце, на потемневших от сырости ступенях, сидели двое…
Женщина была одета в растянутую байковую кофту неопределенного цвета и треники с вытянутыми коленями. Волосы, когда-то, наверное, светлые, свалялись в тусклый, серый ком. Лицо её было одутловатым, с глубокими бороздами у рта и синюшными мешками под глазами. Трудно было сказать, сколько ей лет — сорок или шестьдесят. Рядом с ней примостился мужчина в грязной тельняшке, такой же помятый и неопрятный. Между ними стояла пластиковая двухлитровая бутылка с мутной розоватой жидкостью и две щербатые кружки.
Лида остановилась у калитки, которая держалась на одной петле.
— Добрый день, — выдавила она из себя.
Мужчина поднял голову, прищурился на солнце.
— О, Галка, глянь, какая фифа к нам забрела, — пробасил он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Ты, девка, никак адресом ошиблась?
Женщина — та самая Галина — медленно повернула голову. Её взгляд был мутным, нефокусированным. Она посмотрела на Лиду, потом на её сумку, потом снова на Лиду. Внутри у Лиды всё похолодело. Никакого узнавания. Никакой вспышки в глазах. Только тупое, животное любопытство.
— Чего надо? — голос Галины был хриплым, прокуренным. — Собес, что ль? Так мы вчера отмечались.
Лида почувствовала, как к горлу подступает ком. Она представляла это так долго, так мучительно, а теперь стояла перед этой женщиной и не знала, куда деть руки.
— Я не из собеса, — Лида сделала шаг вперед, и калитка противно скрипнула. — Я Лида.
Наступила тишина. Слышно было, как где-то в лесу кукует кукушка, отсчитывая чьи-то неслучившиеся годы. Мужчина в тельняшке хмыкнул и потянулся за бутылкой.
— Лида? — Галина переспросила медленно, будто пробовала слово на вкус. — Какая еще Лида? А… — она вдруг замерла, кружка в её руке дрогнула.
В мутной глубине её глаз что-то шевельнулось. Крошечная искра понимания, которая тут же сменилась не испугом или нежностью, а каким-то странным раздражением. Она поставила кружку на ступеньку и оперлась руками о колени, пытаясь встать.
— Ишь ты… Выросла какая, — Галина окинула Лиду оценивающим взглядом. — Городская. Вся в белом. Приперлась всё-таки. А я Савке говорила — найдет когда-нибудь.
— Так это что, та самая малая? — оживился мужчина, потирая небритый подбородок. — Ну, Галка, поздравляю. Дочка-то у тебя — картинка. Денег, небось, куры не клюют.
Лида стояла неподвижно. Она ожидала чего угодно: криков, слез, даже если бы её прогнали — это было бы понятнее. Но эта деловитая оценка её внешнего вида и благосостояния ударила больнее любого оскорбления.
— Зачем ты меня оставила? — спросила Лида. Голос её дрожал, но она старалась говорить твердо. — Зачем ты написала отказную?
Галина наконец поднялась на ноги. Её пошатывало, но она ухватилась за косяк двери.
— Зачем, зачем… — передразнила она, и в её голосе прорезались визгливые нотки. — Маленькая была, глупая. Савка пил, я гуляла. А ты орала целыми сутками, как резаная. Молоко у меня пропало, кормить тебя нечем было. А старики, мать с отцом, всё пороги обивали. «Отдай да отдай, мы вырастим, мы в люди выведем». Ну и отдала. Тебе ж лучше стало, нет? Погляди на себя — чистенькая, гладенькая. А тут бы с нами в навозе ковырялась.
— Галка, ты не кипятись, — мужчина в тельняшке поднялся вслед за ней. — Девочка, может, матери помочь приехала. Видишь, как мы живем? Крыша течет, забор падает. А ты, Лида, кажись, девка не бедная. Привезла чего матери-то? Гостинцев каких или налом?
Лида смотрела на них и чувствовала, как внутри что-то окончательно обрывается. Грандиозная драма её жизни превращалась в дешевый фарс. Перед ней стояли два опустившихся человека, для которых её появление было лишь поводом разжиться деньгами.
— Мать… — Лида горько усмехнулась. — Ты меня матерью называешь? Ты же ни разу мне не позвонила. Ни разу не приехала.
— А на какие шиши я поеду? — взвилась Галина. — Твоя Антонина, святоша, условие поставила: «Лиду не трогай, глаза ей не мозоль, а я тебе каждый месяц денежку высылать буду». Вот я и не лезла. Она мне платила за то, чтоб ты про меня не знала. Чего теперь претензии предъявляешь? Мы уговор держали.
— Она присылала вам деньги? — Лида почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Ну а как же, — вставил мужчина, бесцеремонно разглядывая Лидин кожаный рюкзак. — Копейки, конечно, но на жизнь хватало. Точнее, на «лекарство». Антонина твоя — баба строгая, присылала почтовым переводом, а раз в год сама заезжала. Проверяла, не сдохли ли мы тут, не собираемся ли в город заявляться.
— Она приезжала сюда? — прошептала Лида.
— Она нет, — Галина махнула рукой. — Она брезговала. Деда твоего присылала. Тот приезжал, всё ворчал, чинил чего-то. Вон, крышу в прошлом году латал, чтоб на нас не рухнула. Плакал даже, старый дурак. «Не смей, говорит, Галька, девке жизнь портить. У неё институт, у неё жених. Забудь, говорит, что родила её».
В этот момент к калитке подошел невысокий сутулый мужчина в синей форменной тужурке с почтовой сумкой через плечо. Он остановился, глядя на компанию на крыльце.
— Опять заседаете? — почтальон неодобрительно покачал головой. — Галка, тебе письмо из района. И это… Валентин твой, Сергеевич, просил передать, чтоб ты в этом месяце больше не звонила. Сказал, карточку у него бабка забрала, денег пока нет.
Почтальон мельком глянул на Лиду, задержал взгляд на мгновение, явно узнавая черты лица, но ничего не сказал. Положил конверт на сломанный почтовый ящик и пошел дальше по улице.
Уважаемые читатели, на канале проводится конкурс. Оставьте лайк и комментарий к прочитанному рассказу и станьте участником конкурса. Оглашение результатов конкурса в конце каждой недели. Приз - бесплатная подписка на Премиум-рассказы на месяц. Так же, жду в комментариях ваши истории. По лучшим будут написаны рассказы!
→ Победители ← конкурса.
Как подисаться на Премиум и «Секретики» → канала ←
Самые → лучшие, обсуждаемые и Премиум ← рассказы.