Не родись красивой 80
- А скажи… — Кондрат посмотрел на председателя. — Сколько семей увезли в последний раз?
Степан Михайлович сразу понял, о чём речь. Лицо его потемнело, взгляд ушёл в сторону.
— Пять, — сказал он глухо. — Как и тогда.
Он тяжело выдохнул, провёл ладонью по столу, словно стирая невидимую пыль.
— Посадили на телеги и повезли. Он замялся, потом добавил: Митька только… Завиваев, сбежал. Парнишка ведь ещё совсем. Ну где он сейчас — никто не знает.
Степан Михайлович поднял глаза на Кондрата, и в этом взгляде было не столько ожидание приказа, сколько просьба.
— Его сейчас ловить будем? — спросил он осторожно. — Или… подождём?
Кондрат выслушал молча. Потом коротко махнул рукой.
—Поживём, увидим, Степан Михайлович,, сказал он спокойно, без нажима.
По тону, по жесту было ясно: заниматься поимкой мальчишки он не намерен. Не сейчас. Не здесь.
Степан Михайлович расслабился. Он даже позволил себе кивнуть с облегчением.
— Вот и верно, — поддержал он. — Ты людей наших знаешь… зря перегибать не будешь.
Кондрат поднялся.
— Я там коня на двор завёл, — сказал он буднично. — Васька его покормит.
— Да-да-да, — тут же согласился Степан Михайлович, словно даже обрадовался этой простой, хозяйственной мелочи. — Ты дома. Делай, как тебе надо.
Он проводил Кондрата взглядом до самой двери.
Впервые за долгое время в душе у председателя было не так тревожно.
Свои — это сейчас значило больше, чем любые бумаги и приказы.
На другой день Кондрат ещё затемно оседлал коня и тронулся в путь. Теперь он был не просто человеком, приехавшим из города, — он ехал, как представитель власти, как тот, за кем стояло решение партии.
Деревни встречали его по-разному, но внешне — одинаково. Председатели усаживали за стол, ставили кружку с чаем, хлеб, иногда даже сало доставали, приговаривая, что рады гостю. Лица были приветливые, слова — правильные, выверенные, словно заранее заученные.
— Проходите, товарищ Миронов, — говорили ему. — Мы всегда рады. Политику партии понимаем, поддерживаем. Работаем, стараемся.
Что при этом чувствовали люди в глубине души, Кондрат не знал и не пытался угадывать. Он хорошо понимал: сейчас не время для доверчивости. Радушие могло быть искренним, а могло быть напускным — страх тоже умеет улыбаться.
Он слушал, кивал, задавал вопросы. Много вопросов. Не спеша, обстоятельно.
— А кто у вас из зажиточных раньше был?
— А родня у них осталась?
— А как себя ведут? Не ропщут? Не выказывают недовольства?
— Кто в колхозе работает спустя рукава, а кто — с охотой?
Председатели отвечали осторожно. Одни старались говорить обтекаемо, другие, начинали торопливо перечислять фамилии, словно боялись, что если промолчат, подозрение падёт на них самих. Кондрат записывал, уточнял, переспрашивал. Иногда останавливал слишком ретивых.
— Не спеши, — говорил он спокойно. — Мне нужны факты, а не домыслы.
Он чувствовал власть — отчётливо, почти физически. Одно его слово, один взгляд могли изменить чью-то судьбу. Это ощущение одновременно и льстило, и давило. Где-то внутри, глубоко, шевелилась тревога: ошибиться нельзя. С него спросят не меньше, чем с тех, кого он сейчас выспрашивает.
— Про врагов забывать нельзя, — говорил он уже на прощание. — Враг может затаиться. Сегодня работает, а завтра нож в спину. Партия доверяет вам, но и требует бдительности.
Те соглашались, кивали, уверяли, что держат всё под контролем, что знают каждого в своём колхозе, что лишнего не допустят. Кондрат видел: кто-то говорит это с убеждённостью, а кто-то — с холодным страхом в глазах.
За несколько дней он объехал все колхозы, входившие в его участок.
К концу вояжа у него был список. Небольшой: фамилии, пометки, короткие замечания.
Он смотрел на этот список и чувствовал внутри тревогу. Это были живые люди. С домами, семьями, детьми. И вместе с тем — ненадежные.
Всё это время, где бы Кондрат ни находился мысль об Ольге и Маринке не отпускала. Она жила в нём, как заноза, как тихая, ноющая боль, к которой невозможно привыкнуть. Он говорил о врагах народа, составлял списки, кивал, выслушивал, делал пометки, но за всеми этими делами держал в голове одно: успеть. Успеть сделать хоть что-то, пока ещё можно.
В понедельник он отправился в район. Повёз отчёты. В райкоме его приняли быстро, без волокиты. Документы пролистали, задали пару уточняющих вопросов.
— Быстро работаете, товарищ Миронов. Исполнительный. Это хорошо.
Кондрат поблагодарил, но радости не испытал. Он знал, что работал не для похвалы. у него был свой интерес.
В НКВД отчёты приняли без лишних разговоров. Отметили аккуратность, отсутствие путаницы, ясность формулировок. Он чувствовал: ему доверяют. И это доверие сейчас было для него не просто знаком одобрения — это был пропуск.
Выходя из кабинета, Кондрат остановился на мгновение в коридоре. Сердце билось чаще. Он понимал, что следующий шаг — самый опасный. Здесь, среди этих стен, каждое слово могло обернуться против него самого.
Он узнал нужную фамилию. Михаил Михайлович Степанчук. Первый этаж. Кабинет у окна.
Кондрат постучал и вошёл.
Михаил Михайлович оказался именно таким, каким его и представляли: невысокий, плотный, с круглым лицом и маленькими, цепкими глазами. Эти глаза сразу остановились на Кондрате, словно примеряясь, взвешивая.
— Слушаю, — коротко сказал он.
Кондрат представился, чётко, по форме. Назвал должность, участок, сослался на направление из райкома. Потом, не делая паузы, перешёл к главному, стараясь говорить спокойно, будто речь шла о самом обычном деле.
— У меня есть младший брат. Рабочий. Кирпичный завод. Парень крепкий, дисциплинированный. Хочет служить, быть полезным новой власти. Нельзя ли его в вашу бригаду?
Михаил Михайлович откинулся на спинку стула.
— Команда почти укомплектована, — сказал он медленно. — Но людей действительно не хватает. Особенно таких, чтобы без разговоров. Пусть приходит, я посмотрю.
Он сделал паузу — короткую, но тяжёлую.
— А за благонадёжность ручаетесь?
Глазки-буравчики впились в Кондрата. Тот почувствовал, как по спине пробежал холодок. Но взгляд не отвёл.
— Ручаюсь, — сказал он твёрдо. — Парень деревенский. Простой. Что поручите — выполнит. В лепёшку разобьётся, но сделает.
Михаил Михайлович ещё несколько секунд смотрел на него, будто пытаясь разглядеть что-то за словами. Потом коротко кивнул.
— Ладно. Пусть завтра приходит.
Кондрат вышел из кабинета, аккуратно прикрыв за собой дверь. Только в коридоре он позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось так, будто он только что выбрался из-под обвала.
Кондрат сразу нашёл Николая.
— Одежду приготовил? — спросил Кондрат без предисловий.
— Приготовил, — быстро кивнул Николай. — Всё, что смог. И тёплое, и бельё… — он осёкся, будто боялся сказать лишнее.
Николай действительно ждал Кондрата с нетерпением, считал дни. Его изматывала неизвестность. И когда Кондрат сказал главное — что нужно идти писать заявление, лицо Николая ожило. В нём появилась надежда, почти свет.
— А меня точно в тот состав? — вырвалось у него.
Он не назвал имени, но и не нужно было. Они оба знали, о ком идёт речь.
Кондрат посмотрел на брата внимательно, жёстко, будто хотел сразу остудить этот внезапный всплеск радости.
— Сто процентной гарантии никто не даст, — сказал он ровно. — Но я говорил с начальником конвойной группы именно этого поезда. Он сказал: состав скоро в путь.
Николай выпрямился, словно действительно стал выше. Глаза загорелись.
— Неси ей вещи и сам собирайся, — продолжал Кондрат. — И слушай меня внимательно. Будь крайне осторожным. Малейшая глупость — и подведёшь и себя, и её.
Он говорил жёстко, почти сурово.
— Думай, прежде чем что-то сказать или сделать. Никому не доверяйся. Никому ничего не рассказывай. Желательно вообще ничего не спрашивай. Ольгу береги. На месте постарайся наладить отношения с теми, у кого она будет под надзором. Запомни: ты за неё отвечаешь.
Николай на каждое слово мотал головой. Он впитывал наставления, как сухая земля — воду. Кондрат видел это и невольно подумал: ради Ольги брат, и правда, готов на всё. И снова мелькнула мысль — повезло Кольке с женой.
Но он тут же оборвал себя.
— Ладно, мне идти надо, — сказал он сухо. — И смотри: не повторяй своих ошибок.
Николай дёрнулся было обнять брата — движение вышло резким, неловким. Но Кондрат шагнул в сторону.
Николай почувствовал, как та пропасть, что начала образовываться между ними ещё раньше, никуда не делась. Она по-прежнему была здесь — молчаливая, холодная. Он медленно опустил руки.
— Я… я для Ольги сделаю всё, — тихо сказал он.
Кондрат уже не обернулся. Он пошёл прочь, быстро, решительно. По сути, ему следовало возвращаться домой, к своему участку, к обязанностям, которые теперь лежали на нём. Но оставался ещё один, неразрешённый, болезненный вопрос.
Маринка.
Он не знал, где она сейчас. И эта неизвестность тревожила его не меньше, чем судьба Ольги.
Кондрат шёл и думал, что прежде чем уехать, он должен её найти.
Решение пришло внезапно.
Кондрат даже остановился на ходу, будто его что-то толкнуло в грудь изнутри. Мысль была простой и страшной одновременно.
Продолжение.
Дорогие читатели, мои книги вы можете найти по ссылке: https://lanalesina.ru/