Запах гари въелся в кожу так глубоко, что казалось, даже морщины на руках Марьи Степановны теперь пахли горелой сосной и несбывшимися надеждами. Она стояла у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела на то, что осталось от дела всей жизни её покойного мужа, Ивана.
На месте бани — той самой, где пахло душистой полынью и медом, где Иван когда-то сделал ей предложение, где выросли их дети — теперь чернел безобразный остов. Угли еще подергивались серым налетом, словно издевательски подмигивая старухе.
Телефон в руке мелко дрожал. Голос внука, Артема, всё еще звенел в ушах, как невыносимый ультразвук.
— «Все соц сети угорали…» — прошептала она, и это слово «угорает» полоснуло по сердцу больнее, чем реальный дым, от которого она едва успела спастись ночью.
На кухонном столе, рядом с нетронутыми пирожками, которые она пекла всё утро, лежала бумажка, вырванная из тетради в клетку. Почерком, который она когда-то учила выводить в первом классе, размашисто было написано:
«Ба, не сердись, было весело. Ключи под ковриком. Мы в город, завтра пары/работа, сама понимаешь. Чмоки!»
Марья Степановна опустилась на табурет. Обида не была острой, как в молодости. Она была тяжелой, как мокрое одеяло. Она вспомнила, как они приехали три дня назад — яркие, красивые, пахнущие дорогим парфюмом и энергией. Артем и его девушка Снежана, и младшая внучка Лика. Марья светилась от счастья: достала лучшее постельное белье, затопила ту самую баню…
Она не знала, что для них это было просто «локацией».
Всё началось с музыки. Ритмичные, тяжелые басы сотрясали старые стены дома. Внуки смеялись, снимали что-то на телефоны, направляя на нее яркие лампы, от которых слезились глаза.
— Бабуль, встань вот так! Скажи: «Вайб — пушка!» — хохотала Снежана, наводя на Марью камеру.
Марья послушно улыбалась, не понимая слов, радуясь просто тому, что в доме снова люди.
А потом была баня. Они решили устроить «ночь в русском стиле». Марья просила быть осторожнее с печью, но Артем только отмахнулся: «Ба, я в Гугле прочитал, как это работает».
Она проснулась от багрового зарева, бьющего в окно спальни. Выбежала в сорочке, босиком по ледяной росе, и увидела, как пламя жадно слизывает резные наличники, которые Иван вырезал долгими зимними вечерами. Дети не тушили. Они стояли поодаль, подсвечивая огонь вспышками телефонов.
— Смотри, как горит! Эпично! — кричала Лика. — Охваты улетят в космос!
Сейчас, в оглушительной тишине после их отъезда, Марья взяла в руки телефон. Она едва умела пользоваться мессенджером, но знала, где искать видео. Руки дрожали, когда она открыла приложение, которое показала ей внучка.
На экране всплыло лицо Артема. Он улыбался, на заднем плане ревело пламя, пожирающее память её семьи. Текст на видео гласил: «Жжем в деревне у бабки! Шок-контент, баня в хлам!» И тысячи сердечек. Тысячи людей нажимали на кнопку «нравится», пока она задыхалась от дыма и плакала над пепелищем.
Марья Степановна медленно отложила телефон. Она посмотрела на портрет Ивана на стене. Тот смотрел строго, но с той вечной искрой доброты в глазах, которую она так любила.
— Прости меня, Ванечка, — выдохнула она в пустоту. — Не уберегла. Ни баню, ни их… души.
Она встала, накинула старый ватник и вышла на крыльцо. Деревня Ольховка жила своей жизнью: где-то залаяла собака, у соседей звякнуло ведро. Но для Марьи мир словно раскололся. Она поняла одну страшную вещь: её внуки не были злыми. Они просто были… пустыми. Для них реальность не имела веса, если её нельзя было превратить в короткий ролик.
Марья подошла к пепелищу. Ноги утопали в серой пыли. Вдруг у калитки послышался шум мотора. Она вздрогнула — неужели вернулись? Совесть проснулась?
Но из побитой «Нивы» вышел мужчина в камуфляжной куртке. Это был Павел, сын соседа, который уехал в город много лет назад и, по слухам, держал там небольшую строительную фирму.
— Степановна? — Павел подошел ближе, хмурясь и глядя на пожарище. — Мать позвонила, сказала, у тебя тут полыхнуло ночью. Жива?
Марья хотела ответить, но голос сорвался. Обида, которую она так старательно упаковывала внутри, прорвалась рыданием. Она закрыла лицо руками, и Павел, неловко переступив с ноги на ногу, просто положил тяжелую руку ей на плечо.
— Сгорело, Паша… Всё сгорело. И баня, и… они.
— Кто они? Внуки? — испугался он.
— Нет, внуки уехали. Они сказали… что это «контент».
Павел долго молчал, глядя на черные бревна. В его глазах отражалась не жалость, а холодная, рассудительная ярость человека, который знает цену труду.
— Контент, значит, — глухо повторил он. — Ну что ж. Будем лечить.
Он повернулся к своей машине и достал из багажника тяжелую рулетку и блокнот.
— Ты чего это, Паш? — вытирая слезы концом платка, спросила Марья.
— Чертить буду, Степановна. Иван Петрович меня плотницкому делу учил, когда я еще пацаном был. Негоже его работе в труху превращаться из-за дураков.
Марья смотрела на него, и впервые за это утро в её груди что-то слабо потеплело. Но она еще не знала, что этот пожар станет началом долгой и болезненной трансформации не только для её двора, но и для тех, кто сейчас весело мчался по трассе в город, обсуждая количество просмотров.
Павел работал молча и яростно. Весь следующий день он расчищал завалы. Тяжелые, обугленные бревна поддавались неохотно, пачкая его руки и одежду сажей, которая, казалось, въедалась в саму кожу. Марья Степановна пыталась помочь, хватаясь за обгоревшие доски, но Павел мягко, но твердо усадил её на скамью под старой яблоней.
— Сиди, Степановна. Насмотрелась ты уже на этот ужас. Теперь смотри, как новое рождается.
К обеду приехала грузовая машина с лесом. Свежий, смолистый запах сосны наполнил двор, вступая в схватку с тяжелым духом гари. Марья Степановна смотрела на эти светлые, чистые бревна, и ей казалось, что они — как бинты на открытую рану.
Ближе к вечеру ожил телефон. На экране высветилось фото Лики — младшей внучки, кудрявой и вечно смеющейся. Марья глубоко вздохнула, прижала трубку к уху. Она ожидала слов извинения, вопроса о самочувствии, но в трубке раздался восторженный писк:
— Ба! Ты представляешь, видео с баней залетело в рекомендации! У Тёмы уже пятьдесят тысяч просмотров за день! Там в комментариях все в шоке, спрашивают, не вызвали ли мы пожарных. Слушай, а сделай фотку на фоне углей, только лицо такое... ну, трагичное сделай, ладно? Мы подпишем «Бабушка в отчаянии», это еще миллион даст!
Сердце Марьи Степановны, до этого момента обливавшееся кровью, вдруг словно превратилось в холодный камень. Она посмотрела на Павла. Тот как раз обтесывал бревно, и щепа летела во все стороны, сверкая на солнце.
— Лика, — медленно произнесла Марья, и её голос прозвучал незнакомо даже для неё самой. — Бани больше нет. И того, что вы там «наснимали», тоже скоро не будет.
— В смысле? — не поняла внучка. — Ба, ты что, обиделась? Ну мы же сказали: старая была развалюха. Мы тебе с гонораров от рекламы, может, душевую кабину в дом купим. Современную! С радио!
Марья Степанона молча нажала на красную кнопку. Она поняла: слова не подействуют. Они говорят на разных языках. Для них мир — это картинка в пластиковой коробке, для неё — это земля под ногтями и память в каждом гвозде.
Вечером, когда они пили чай на веранде, Павел долго разглядывал чертеж, набросанный в блокноте.
— Знаешь, Степановна, — заговорил он, — я ведь не просто баню тебе ставлю. Я хочу, чтобы они сюда вернулись.
— Да зачем они мне теперь, Паша? — горько ответила она. — Чтобы остатки дома спалили ради «лайков»?
— Нет. Чтобы они поняли, что такое — создавать. Я ведь видел их видео. Они смотрят на мир через стекло. А жизнь — она здесь, в мозолях. Ты вот что сделай...
Павел наклонился ближе, и его план, одновременно суровый и мудрый, начал обретать форму. Он предложил Марье не ругаться, не взывать к совести и не требовать денег. Он предложил игру. Но игру по правилам деревни.
На следующее утро Марья Степановна попросила Павла записать видео. Она надела свой лучший платок, встала на фоне свежего сруба и посмотрела прямо в камеру.
— Внуки мои дорогие, — начала она спокойно. — Видела я вашу «славу». Раз вы теперь у нас звезды, то и дела у нас будут звездные. Я подала заявление в полицию по факту поджога.
В этот момент Павел, стоявший за камерой, одобрительно кивнул. Марья продолжила:
— Ущерб Павел оценил в полтора миллиона. Дед ведь строил из мореного дуба, да отделка была редкая. Либо вы завтра к утру будете здесь и начнете помогать Павлу строить новую баню — своими руками, от первого до последнего гвоздя, — либо дело пойдет в ход. И поверьте, «контент» из зала суда вам не очень понравится.
Она сделала паузу, чувствуя, как внутри дрожит всё от собственной смелости.
— Жду вас к рассвету. Инструменты Павел приготовил.
Видео было отправлено в общий семейный чат. Тишина длилась три часа. Марья не находила себе места: то подходила к воротам, то возвращалась в дом. Она боялась, что они просто посмеются. Или, что еще хуже, пришлют адвоката.
Но в два часа ночи на окраине деревни послышался рев мотора. Свет фар полоснул по забору, и к дому подкатила та самая машина.
Из неё вышли трое. Лица у Артема, Снежаны и Лики были бледными и злыми.
— Ба, ты серьезно? — Артем шагнул вперед, размахивая телефоном. — Какая полиция? Мы же свои!
— Свои бани не жгут, — раздался из темноты голос Павла. Он вышел из тени сарая, и его массивная фигура заставила Артема осечься. — Инструмент за баней. Переодевайтесь. Спать будете на сеновале. Телефоны — мне.
— В смысле — телефоны тебе? — взвизгнула Снежана. — У меня прямой эфир через час!
— Значит, будет эфир про то, как ты учишься ошкуривать бревна, — отрезал Павел. — Либо телефоны на стол, либо я сейчас набираю номер участкового. Выбор за вами.
Лика всхлипнула, но, встретившись взглядом с бабушкой, увидела в её глазах не привычную мягкость и всепрощение, а холодную сталь. Такой Марью они не знали никогда.
Медленно, один за другим, гаджеты легли на старый деревянный стол. Павел запер их в сейф в своей машине.
— Подъем в пять утра, — бросил он через плечо. — Завтрак после того, как разгрузите машину с кирпичом.
Утро выдалось туманным и холодным. Артем, привыкший просыпаться к полудню, стоял перед горой кирпича, дрожа в своей модной, но совершенно бесполезной толстовке.
— Это... это всё надо перетаскать? — прохрипел он.
— Всё, — Павел протянул ему грубые брезентовые рукавицы. — И не по одному, а на носилках. Со Снежаной в паре.
Марья Степановна наблюдала за ними из окна кухни. Сердце её сжималось, когда она видела, как Лика неумело машет метлой, вычищая пепелище, и как Артем, чертыхаясь, тащит тяжелые носилки. Но она заставила себя не выходить и не предлагать помощь.
К полудню Снежана сидела на земле, глядя на свои сломанные ногти и размазанный макияж.
— Я ненавижу это место, — шептала она. — Я ненавижу эту деревню.
— Ничего, — Павел прошел мимо с огромным бревном на плече, даже не запыхавшись. — Ненависть — это тоже энергия. Направь её в работу, быстрее закончите.
Марья Степановна вышла на крыльцо и поставила на стол кувшин с холодным квасом.
— Отдохните пять минут, — сказала она.
Внуки набросились на питье так, словно не видели воды неделю. Они не смотрели ей в глаза. В воздухе пахло потом, пылью и первым, еще слабым осознанием того, что мир состоит не только из пикселей.
Но настоящая буря была еще впереди. Вечером Артем обнаружил, что его видео о пожаре, которое он так ценил, было удалено. Павел, имея доступ к его аккаунту, стер всё, что касалось той ночи, оставив лишь одно сообщение: «Ушел в реальность. Скоро вернусь».
Артем взревел так, что птицы поднялись с деревьев. Он бросился к Павлу с кулаками, но тот лишь легко перехватил его запястья.
— Ты разрушил мою жизнь! — кричал внук. — У меня там были контракты!
— Твоя жизнь — это то, что ты сейчас можешь сделать своими руками, — спокойно ответил Павел. — А остальное — дым. Такой же, какой шел от бабушкиной бани.
Третий день «трудовой повинности» начался для городских гостей в атмосфере глухой, беспросветной ненависти. Мышцы Артема ныли так, будто его пропустили через центрифугу, а Лика и Снежана передвигались по двору, как тени, стараясь не смотреть в сторону бабушкиного дома.
Марья Степановна, наблюдая за ними из-за занавески, чувствовала, как внутри неё идет своя, не менее тяжелая борьба. Жалость, извечная бабушкина привычка всё прощать и подкладывать лучший кусочек, точила её решимость. Но взгляд на черное пятно там, где стояла баня, возвращал ей твердость.
— Сегодня приступаем к нижнему венцу, — объявил Павел, выгружая из багажника тяжелые топоры и стамески. — Артем, будешь выбирать паз. Снежана, Лика — ваша задача ошкуривать бревна до зеркального блеска. Чтобы ни одной зазубрины.
— Ты издеваешься? — Снежана подняла свои руки. Её ладони, привыкшие к сенсорным экранам и дорогому маникюру, были заклеены пластырями. — У меня аллергия на пыль. Я вообще могу подать на тебя в суд за принудительный труд!
Павел даже не обернулся. Он методично затачивал топор. Звук металла о точильный камень был сухим и пугающим.
— В суд — это к участковому. Он как раз ждет звонка от Степановны. А пока вы здесь — вы плотники. Не хотите работать — не едите. В деревне этот закон старше ваших соцсетей.
К полудню солнце начало нещадно припекать. Артем, обливаясь потом, пытался совладать с топором. Удары выходили неловкими, щепа летела куда угодно, только не в паз. Он злился, швырял инструмент, кричал на забор, но Павел был неумолим.
— Не топор виноват, Тема, — спокойно говорил он, подходя сзади. — А то, что ты его боишься. Ты думаешь, что ты выше этого дерева. А ты почувствуй его. Оно живое. Оно тебя греть будет, если ты к нему с уважением.
Перелом случился во время обеда. Марья Степановна вынесла во двор большой чугунок с картошкой, запеченной с чесноком и укропом, и миску соленых огурцов. Запах был такой, что у внуков непроизвольно потекли слюны. Они ели молча, сосредоточенно, забыв о диетах и «эстетичной подаче».
— Почему вы это сделали? — тихо спросила Марья, присаживаясь на край скамьи. — Просто скажите мне... зачем нужно было жечь?
Артем замер с куском хлеба в руке. Он долго смотрел на свои грязные ногти, а потом вдруг глухо рассмеялся. В этом смехе не было веселья, только горечь.
— Знаешь, ба... Мы ведь в городе никто. Пустышки. Лика учится на платном, за которое ты и мать платите. Я пытаюсь «подняться», но долгов больше, чем подписчиков. Нам нужно было что-то... яркое. Чтобы заметили. Чтобы рекламодатели пришли.
— И цена этому — память о деде? — Марья Степановна покачала голвой.
— Да мы не думали о памяти! — взорвалась Лика, и в её глазах заблестели слезы. — Мы вообще разучились думать о чем-то, что нельзя сфотографировать. Мы приехали сюда за картинкой. Снежана сказала, что «деревенский трэш» сейчас в тренде. Мы думали, подпалим чуть-чуть, снимем огонь, затушим... Но ветер дунул, и всё... А потом стало страшно. И мы решили, что если превратить это в шутку, то не так страшно будет.
Снежана опустила голову, пряча лицо за волосами. Впервые за всё время она выглядела не как капризная модель, а как испуганная девчонка, которая заигралась в опасную игру.
Павел, слушавший этот разговор, стоя у колодца, подошел к столу.
— Страх лечится делом, — сказал он. — Тема, иди сюда. Покажу, как замок на бревне делать. Это посложнее, чем пост выложить. Тут если ошибешься на миллиметр — вся стена завалится.
Вторая половина дня прошла в странном, почти медитативном ритме. Артем больше не ругался. Он сосредоточился на дереве. Павел стоял рядом, направляя его руку.
— Вот так, аккуратнее... Снимай стружку, как кожуру с яблока. Чувствуешь сопротивление? Это душа сосны.
И вдруг у Артема получилось. Топор вошел в дерево ровно, оставив гладкий, светлый срез. Парень замер, глядя на результат своего труда. Это было первое в его жизни реальное, осязаемое достижение, которое нельзя было удалить или «залайкать». Оно просто было. Настоящее.
Лика и Снежана в это время старательно шкурили доски для пола. Руки болели, спины ныли, но между ними начался какой-то другой разговор. Не о шмотках и фильтрах, а о том, как красиво ложится солнечный свет на свежую древесину.
Вечером, когда изнуренные внуки уснули на сеновале — без телефонов, без музыки, просто провалившись в глубокий, целительный сон — Марья Степановна вышла на крыльцо к Павлу.
— Думаешь, поможет, Паша? — спросила она, глядя на звезды.
— Уже помогает, Степановна. Видела, как Артем на сруб смотрел? Как на ребенка. Он теперь это бревно не подожжет. Он в него пот свой вложил. А то, во что вложил труд — то любишь.
— Спасибо тебе, сынок. Я ведь думала, потеряла я их совсем. Что там внутри одна пластмасса осталась.
— Пластмасса только сверху, — улыбнулся Павел. — Под ней у всех живое сердце. Просто иногда, чтобы до него добраться, нужно баню сжечь. Ну, или новую построить.
Но идиллия была недолгой. Среди ночи Марья проснулась от странного звука. Тихий шорох у ворот и приглушенные голоса. Она подошла к окну и увидела у калитки черную иномарку. Из неё вышли двое крепких мужчин в кожаных куртках.
Один из них достал телефон и начал что-то объяснять Артему, который стоял перед ними в одних трусах и футболке, мелко дрожа от холода.
— Где деньги, блогер? — донесся до Марьи резкий голос. — Мы за «хайпом» не за этим ехали. Ты обещал охваты и рекламную интеграцию. Где видео с пожаром? Почему удалено?
Марья Степановна почувствовала, как похолодели кончики пальцев. Оказалось, что «контент» был не просто глупостью, а частью чьей-то большой и грязной сделки.
Ночная прохлада пробирала до костей. Артем стоял перед незваными гостями, и в свете тусклого фонаря его лицо казалось серым. Мужчины из иномарки не кричали — они говорили тихими, вкрадчивыми голосами, от которых веяло настоящей, не экранной опасностью.
— Слушай сюда, «креатор», — старший из них, с коротким ежиком волос и тяжелым взглядом, ткнул пальцем в грудь Артема. — Мы вложили в продвижение твоего канала деньги. Нам нужен был скандал, огонь, «шок-контент». Видео с пожаром должно было стать вирусным, под него была закуплена реклама букмекерской конторы. А ты его снес. Ты хоть понимаешь, на какие бабки ты нас выставил?
— Я... я всё верну, — заикаясь, пролепетал Артем. — Я не хотел. Это было неправильно...
— «Неправильно» — это в детском саду, — усмехнулся второй. — А здесь — бизнес. Либо ты завтра восстанавливаешь видео и делаешь вторую серию — как ты сжигаешь дом для пущего эффекта, либо мы забираем твою машину и машину твоей подружки в счет неустойки. И это только начало.
Марья Степановна уже была на крыльце, накинув на плечи старую шаль. За её спиной, словно скала, вырос Павел. Его спокойствие действовало отрезвляюще.
— Проблемы, ребята? — голос Павла прозвучал густо и низко.
Мужчины обернулись. Они оценили его габариты, спокойную позу и топор, который он, как бы невзначай, продолжал держать в руке после вечерней работы.
— Слышь, мужик, иди спать. У нас тут с должником разговор.
— В этом доме должник только один, — Павел кивнул в сторону Марьи. — И долг он отдает мне, на стройке. А вы на частной территории. У нас в Ольховке народ суровый — если кто среди ночи шумит, можем и за браконьеров принять. А в лесу, сами знаете, связь плохая.
Старший из гостей прищурился. Он понял, что легкой прогулки не будет. В деревне свои законы, и городская наглость здесь часто натыкалась на глухое, непробиваемое мужество.
— Ладно, — бросил он Артему. — У тебя есть два дня. Не решишь вопрос — встретимся в городе. Там лесов нет.
Машина с ревом рванула с места, обдав Артема пылью. Парень сполз по забору, закрыв лицо руками. С сеновала выбежали Лика и Снежана, напуганные шумом.
— Ба, прости... — Артем поднял глаза на Марью Степановну. — Я по уши в долгах. Я думал, этот канал — мой единственный шанс. Я поэтому и согласился на этот бред с пожаром...
Марья подошла к нему и впервые за эти дни нежно погладила его по голове.
— Глупый ты, Тема. Шанс — это когда у тебя руки есть и совесть чиста. А остальное — пыль под ногами.
Павел подошел к ним, убрал топор.
— Завтра заканчиваем сруб. Работать будем до темноты. И ты, Артем, будешь работать так, как никогда в жизни. Потому что только так ты из себя эту гниль вытравишь.
Следующие два дня превратились в настоящий марафон. Никто не жаловался на мозоли. Снежана, забыв про макияж, месила цементный раствор для печи, её лицо было в серых пятнах, но в глазах появилось что-то осмысленное, живое. Лика таскала воду, помогая Марье Степановне готовить еду на всю «бригаду».
Но тяжелее всех пришлось Артему. Он работал на пределе сил. Под руководством Павла он возводил стропила. Каждый удар молотка, каждый вбитый гвоздь казались ему актом очищения. Он больше не думал об охватах. Он думал о том, чтобы крыша стояла ровно, чтобы бабушке не капало за шиворот, когда пойдет дождь.
На исходе второго дня, когда солнце золотило верхушки сосен, они закончили. Новая баня стояла на месте старого пепелища — светлая, пахнущая хвоей и свежим деревом. Она была даже лучше прежней: с широким крыльцом и резным коньком на крыше.
— Ну, — Павел вытер пот со лба. — Пора обмывать. Тащите веники, девки!
В этот вечер в Ольховке царила особенная атмосфера. Баня дышала жаром. Запах березового листа и липового цвета дурманил голову. Когда внуки выходили из парной — раскрасневшиеся, чистые не только телом, но, казалось, и помыслами — Марья Степановна плакала от счастья.
Артем подошел к ней, взял её за руки. Его ладони стали грубыми, мужскими.
— Ба, я в город не вернусь. Пока не верну. Павел сказал, ему в фирме толковые ребята нужны, которые работы не боятся. Буду здесь, с ним. За год долги закрою, машину продам... А потом видно будет.
Снежана, стоявшая рядом в простом ситцевом халате, который ей одолжила бабушка, тихо добавила:
— И я останусь. Тут... тут дышать можно. По-настоящему.
Через неделю Артем всё-таки выложил новое видео. Но в нем не было огня, не было криков и «хайпа».
На экране была Марья Степановна, сидящая на крыльце новой бани. Она пила чай из самовара и улыбалась. На заднем плане Павел учил Артема правильно колоть дрова.
Текст под видео гласил:
«Иногда, чтобы увидеть свет, нужно пройти через дым. Мы сожгли прошлое, чтобы построить настоящее. Ба, спасибо за урок. Было не весело — было важно».
Видео не набрало миллионы просмотров. Но в комментариях не было «угара». Люди писали о своих бабушках, о родных домах, о том, как важно вовремя остановиться.
Марья Степановна сидела на веранде, слушая, как во дворе спорят о чем-то Артем и Павел. Дым от бани больше не пугал её — он поднимался ровным столбом к самому небу, словно передавая привет Ивану. Жизнь продолжалась, и теперь её фундамент был из крепкого камня и честного труда, а не из хрупкого стекла смартфонов.
