Представьте человека, который приходит на приём к психотерапевту с жалобой на бессонницу и высокое давление. Он описывает свой день с точностью хронометра: во сколько встал, какие таблетки принял, какие задачи выполнил. Когда вы спрашиваете, что он чувствует, он смотрит на вас с лёгким недоумением и переводит разговор на режим работы, на цифры, на факты. Это не невежество и не защита в классическом смысле. Это оператуарное мышление — особый режим психической жизни, при котором мысль функционирует исключительно как инструмент обслуживания реальности.
Пьер Марти, французский психоаналитик и создатель психосоматической школы, описал этот феномен как отказ психики от её символической функции. В норме психика превращает внутренние возбуждения, конфликты и страхи в образы, фантазии, сновидения, метафоры — в целую внутреннюю историю о себе. Но при оператуарном мышлении эта способность как бы отключается. Мысль остаётся оперативной, функциональной, но при этом беднеет в плане внутренней жизни. И именно эта бедность, парадоксально, часто оказывается связана с соматизацией: когда психика не может переработать аффект символически, он ищет выход в теле.
Защита от невыносимого
Чтобы понять оператуарность, нужно спросить: от чего защищает такой режим мышления?
В классическом невротическом конфликте много смысла — симптом переполнен компромиссными образованиями, фантазия насыщена желанием и запретом, сновидение приносит загадку. У оператуарного пациента часто наоборот: слишком мало психического, потому что психика не оформляет опыт в представление.
Оператуарность можно понять как радикальную экономию психической энергии. Психика не инвестирует в символизацию, потому что символизация опасна. Опасна прежде всего аффектом — почувствовать полноценно означает рискнуть быть затопленным, разрушенным, потерять контроль.
Опасна она и зависимостью от Другого: признать внутреннюю нужду означает оказаться в позиции просящего, уязвимого, нуждающегося. И наконец, опасна неопределённостью: внутренний мир двусмысленен, амбивалентен, полон противоречий, а оператуарный режим стремится к однозначности и контролю. Тогда возникает жизненная стратегия, которую можно сформулировать просто: не проживать, а функционировать. Вместо «я переживаю» звучит «у меня задача». Вместо «мне страшно» — «надо собраться». Вместо «я злюсь» — «он нарушил регламент». Это не просто способ говорить — это способ быть, организация всей психической жизни вокруг функциональности.
Особенности оператуарного мышления
Оператуарность — это рациональность без внутренней сцены, и её признаки довольно узнаваемы. Прежде всего, это конкретность и буквальность. Речь организована вокруг событий, деталей, последовательностей: кто что сделал, в какое время, какие цифры, какие лекарства. Всё, что звучит как «психическое», переживается либо как пустой ярлык, либо как раздражающий туман, который мешает видеть реальное.
Характерна также бедность фантазии и сновидений. Сны либо не запоминаются вообще, либо описываются как картинки ни о чём — без сюжета, без эмоции, без смысла. Фантазия воспринимается как бесполезная трата времени, как отвлечение от дел. Вместе с этим идёт снижение символизации аффекта: чувства трудно распознаются и дифференцируются. Часто здесь присутствует близость к алекситимии — состоянию, при котором телесные ощущения есть, но они не переводятся в слова обо мне, остаются просто физиологией.
История жизни оператуарного человека звучит как отчёт: образование, работа, переезды, болезни, достижения. Это не плохо само по себе, но в этом нарративе мало субъективных узлов — моментов выбора, потери, стыда, ревности, вины, внутреннего разлома. Жизнь предстаёт как последовательность событий, а не как опыт.
И парадоксально: при всей этой внешней ровности и функциональности внутри часто кипит напряжение. Бессонница, панические телесные реакции, вспышки раздражения, соматические кризы — всё это может скрываться под маской аффективной нейтральности. Психика работает на износ, но об этом не говорится, не переживается, не символизируется.
Встреча в кабинете аналитика
Оператуарный пациент может выглядеть удобным для терапевта: приходит вовремя, платит, говорит связно, не драматизирует. Но опытный аналитик довольно быстро замечает специфическую пустоту контакта — как будто есть диалог, но нет встречи. Вход в терапию обычно происходит через тело и функциональность: «У меня проблемы со сном», «Я выгораю, нужно восстановить работоспособность», «Я не справляюсь, надо починить себя». Здесь важное слово — «починить». Психика переживается как механизм, а симптом как сбой, который надо устранить, не затрагивая смысл.
В переносе оператуарный пациент нередко не проявляет классических любовно-агрессивных фантазий о аналитике, но богат в другом: в организации отношений как сервиса. Аналитик может переживаться как специалист по обслуживанию состояния, как контейнер для лишнего напряжения (без интереса к содержанию), как функция контроля (чтобы держаться), иногда как раздражающий свидетель внутренней пустоты. То, что в других анализах звучит как «я хочу/я боюсь/я ненавижу», здесь проявляется как пропуски, механическая вежливость, обсуждение процедур, жалобы на эффективность, требование инструкций.
Контрперенос аналитика при работе с такими пациентами особенный. Часто возникает скука, сонливость, чувство собственной ненужности. Может быть раздражение из-за «бесчувственности» пациента, тревога: «мы вообще работаем или имитируем работу?» Эти реакции не случайны, они являются важным диагностическим материалом. Нередко именно аналитик начинает испытывать то, что пациент не может пережить в себе: пустоту, мёртвенность, безнадёжность, бессвязное напряжение. Контрперенос здесь — это послание от пациента, которое он не может передать словами.
Почему тело становится голосом
В психосоматической перспективе Марти оператуарность связана с недостаточностью психической переработки возбуждения. Если психика не превращает напряжение в представления, оно остаётся сырьём, и может разряжаться соматически. Это не означает прямую формулу «подавил злость — получил язву». Скорее речь о более общем механизме: когда символическое не выдерживает нагрузку, её берёт на себя соматика. Тело становится тем, что говорит, когда субъект не может.
Оператуарность здесь выступает как парадоксальная попытка выживания: «не чувствуй — не развалишься». Но цена высока — хроническое внутреннее напряжение и риск соматических развязок. Психика экономит на представлениях, потому что представления немедленно запускают невыносимое. Лучше уж не думать, не чувствовать, не мечтать, а просто функционировать. Но тело не забывает. Оно помнит то, что психика отказалась символизировать.
Если ранний контейнер недостаточен, если мать сама тревожна, вторгается, депрессивна, непредсказуема или просто холодно-функциональна — ребёнок хуже усваивает механизм переработки. Тогда во взрослом возрасте при напряжении человек либо выбрасывает сырой опыт через действие, либо соматизирует, либо уходит в оператуарное функционирование как способ не встречаться с неперевариваемым материалом.
Дональд Винникотт, британский аналитик, говорил об удерживающей среде и о важности переходного пространства — того промежуточного мира между внутренним и внешним, где возникают игра, фантазия, символ. Именно там психика учится: «это моё, но это можно представить, это больно, но это можно думать». Если среда не удерживает, если нужно рано адаптироваться и быть удобным, возникает организация типа «ложного Я» — быть соответствующим, не нуждаться, не предъявлять хаос и зависимость. Это очень близко к оператуарному идеалу.
При дефиците переходного пространства игра беднеет, фантазия воспринимается как опасная или бесполезная, символизация становится хрупкой. Тогда тело нередко становится местом, где напряжение фиксируется и выражается без символов — через симптом, боль, болезнь.
Как помочь: восстановление символической жизни
Оператуарные пациенты часто плохо переносят классическую интерпретацию «сверху» — особенно раннюю интерпретацию бессознательного конфликта, сексуальности, агрессии, эдиповой динамики. Она переживается как насилие смыслом: как будто аналитик навязывает психическую работу осмысления туда, где пациент держит режим функциональности. Работа чаще начинается с восстановления элементарных психических функций.
Первый шаг — переход от факта к переживанию, малыми шагами. Не «что это символизирует?», а «как это для вас?», «что вы заметили в теле?», «в какой момент стало хуже?», «что вы ожидали от меня в эту секунду?» Это вопросы, которые создают пространство между стимулом и реакцией, пространство, где может возникнуть представление.
Важна работа с называнием и дифференциацией аффектов. Иногда терапия долго идёт вокруг словаря чувств — это н строительство связей между телесным и психическим. «Я чувствую себя плохо» постепенно становится «я чувствую тревогу», потом «я чувствую тревогу, когда думаю о разговоре с начальником», потом «я боюсь его неодобрения». Каждый шаг — это возвращение психического в то, что было только соматическим.
Нужна сборка внутреннего времени. Оператуарность живёт в настоящем задач, в вечном «сейчас надо». Аналитическая работа возвращает прошлое как опыт, а будущее — как желание, а не только как план. Это позволяет человеку почувствовать себя историей, а не просто последовательностью действий.
Удерживание рамки и живого присутствия аналитика создают возможность контейнирования: пациент приносит неоформленное, аналитик выдерживает и постепенно переводит это в мысли, в образы, в слова. Это восстановление той альфа-функции, которая не сформировалась в раннем детстве.
Интерпретация переносных феноменов должна быть конкретной и бережной. Часто эффективнее говорить не о далёких глубинах, а о том, что происходит между нами сейчас: «кажется, когда вы начинаете говорить о себе, вам нужно сразу перейти к инструкциям — как будто оставаться в неопределённости опасно». Это замечание о здесь-и-сейчас часто оказывается более действенным, чем любая глубокая интерпретация.
Цель: не эмоциональность, а символизм
Терапевтическая цель состоит не в том, чтобы сделать эмоциональным оператуарного пациента, не в том, чтобы вызвать катарсис. Цель — расширить диапазон психической жизни: чтобы между стимулом и реакцией возникло пространство представления. Когда формируется способность замечать аффект, выдерживать его без немедленного действия, связывать телесное с психическим, мечтать, помнить, фантазировать, испытывать амбивалентность — тогда снижается потребность тела говорить вместо субъекта.
И часто вместе с этим меняется качество отношений: появляется не только функция, но и связь. Человек начинает не просто жить, а проживать свою жизнь. Не просто функционировать, а быть. Это не революционное преобразование, а медленное, кропотливое восстановление той психической способности, которая была недостаточна с самого начала.
Оператуарное мышление — это способ выжить в условиях, где символизация казалась опасной. Но когда условия меняются, когда появляется аналитик, который может выдержать и контейнировать, когда возникает опыт удерживания там, где раньше было либо вторжение, либо отсутствие — тогда становится возможным вернуть игру, вернуть символы, вернуть внутреннюю жизнь. И тогда психика может наконец перестать говорить о себе через тело.