Старая сталинка на Кутузовском проспекте всегда пахла одинаково: воском для паркета, крепким цейлонским чаем и едва уловимым ароматом старых книг. Николай Аркадьевич, в прошлом ведущий инженер крупного авиаконструкторского бюро, дорожил этим запахом. Это был запах его жизни, его крепости, его памяти о покойной жене.
Но сегодня в воздухе висел чужой, удушливый аромат — приторные духи «Black Opium», которые обожала Людочка.
— Коленька, ну зачем ты встал? Тебе же доктор прописал постельный режим, — пропел сладкий, как патока, голос из кухни.
Николай Аркадьевич, опираясь на трость, медленно шел по коридору. Ему было семьдесят два, и после недавнего микроинсульта ноги слушались плохо, а мысли иногда путались, словно старые чертежи.
— Людочка, деточка... Я просто хотел чаю. Горло пересохло, — прохрипел он, кутаясь в поношенный фланелевый халат.
Людмила, тридцатилетняя блондинка с хищным разлетом бровей и безупречным маникюром, стояла у окна. Она даже не обернулась. Всего неделю назад, в этом самом кабинете, Николай Аркадьевич дрожащей рукой поставил подпись на дарственной. «Чтобы тебе было спокойнее, милая. Чтобы ты знала, что защищена, если со мной что-то случится», — шептал он тогда, ослепленный ее «заботой» и страхом одиночества.
— Чай — это хорошо, — медленно произнесла она, поворачиваясь. В ее глазах не было и тени былой нежности. Только холодный, расчетливый блеск. — Но знаешь, Коля, врачи говорят, что излишняя самостоятельность тебе вредит. Тебе нужен профессиональный уход.
— Уход? Но ты же здесь... — Николай замер. Входная дверь хлопнула.
В прихожую вошли двое. Крепкие мужчины в синей униформе с чемоданчиками в руках. За их спинами маячил кто-то третий — молодой человек в дорогом пальто, которого Николай раньше не видел.
— Вот, господа, — Людмила мгновенно преобразилась. Ее лицо исказилось в гримасе ужаса, глаза наполнились мгновенными слезами. — Я больше не могу! Он невменяем!
— Людочка, что ты говоришь? — Николай Аркадьевич пошатнулся, его рука судорожно сжала набалдашник трости. — Кто эти люди?
— Товарищи санитары, забирайте его! — взвизгнула она, указывая на мужа пальцем с тем самым кольцом, которое он подарил ей на помолвку. — Он кидался на меня с ножом! Бредит, никого не узнает! Посмотрите на него, он же в ярости!
— Что? С ножом? Господь с тобой, я чайник не мог поднять! — старик попытался сделать шаг вперед, но ноги подкосились.
— Вот видите? — Людмила зарыдала, эффектно прикрыв лицо ладонями. — У него галлюцинации! Считает мою квартиру своей! Он утверждает, что я здесь никто, кричит, что выгонит меня на улицу в одних сорочках! Вяжите его, он буйный!
Один из санитаров, массивный мужчина с равнодушным лицом, шагнул к Николаю Аркадьевичу.
— Послушайте, это ошибка... — начал было старик, но его перебили.
— Спокойно, папаша. В больничке разберемся, кто тут хозяин, а кто Наполеон.
— Это моя квартира... — прошептал Николай, чувствуя, как внутри всё леденеет от ужасающей несправедливости. — Я строил её... мы с Верой...
— Опять! Слышите? — Людмила резко перестала плакать и обратилась к санитарам деловым тоном. — И держите там подольше, я оплачу VIP-палату с решетками. Чтобы никакой самодеятельности. У него тяжелая форма деменции с агрессивными вспышками. Вот медицинская карта.
Она протянула папку. Николай Аркадьевич узнал её — это была его настоящая карта, но он видел, как неделю назад Людочка шепталась в коридоре с их участковым врачом, передавая тому пухлый конверт.
Когда санитары подхватили его под руки, Николай Аркадьевич не сопротивлялся. Сил не было. Он лишь смотрел, как «Людочка» подходит к тому самому молодому человеку в пальто и тот по-хозяйски обнимает её за талию.
— Ключи у тебя? — тихо спросил мужчина.
— В сумочке, — ответила она, поправляя локон. — Теперь здесь будет наш офис, как ты и хотел, дорогой. А дед... дед долго не протянет. В этой клинике умеют «лечить» до конца.
Старика вывели в подъезд. Холодный январский воздух ударил в лицо, выбивая последние остатки надежды. Соседка по площадке, Марья Ивановна, как раз выходила выбрасывать мусор. Она испуганно прижала руку к груди, глядя, как её соседа в одних тапочках и халате ведут к лифту.
— Николай Аркадьевич! Что случилось? — вскрикнула она.
— Помогите... Марья Ванна... — только и успел выдохнуть он.
— Не слушайте его, женщина! — крикнула вслед Людмила, высунувшись из двери. — Он на меня с топором бросался! Едва спаслась! Вызываю дезинфекцию, а то он тут всё провонял своим маразмом!
Двери лифта закрылись. В ушах Николая Аркадьевича всё еще звенел этот голос, который он когда-то считал ангельским. Он вспомнил, как дочь Катя умоляла его: «Папа, не подписывай ничего! Эта женщина — хищница!».
Катя. Единственная дочь, с которой он не разговаривал полгода из-за «наговоров» на Людочку.
«Катенька, прости меня...» — подумал он, закрывая глаза, когда его заталкивали в холодную машину с мигалками. В этот момент мир инженера-конструктора окончательно рухнул, оставив после себя лишь темноту и привкус предательства, который не запить никаким чаем.
Стены частной психиатрической клиники «Тихая обитель» были выкрашены в успокаивающий бежевый цвет, но Николаю Аркадьевичу он казался цветом засохшей крови или грязного песка. Здесь не было решеток на окнах в привычном понимании — вместо них стояли современные стеклопакеты с армированным стеклом, которые невозможно было разбить.
Его привезли поздно вечером. Санитары, ставшие на удивление вежливыми после того, как Людмила сунула им в карманы купюры, передали его дежурному врачу.
— Ну-с, Николай Аркадьевич, — произнес доктор Суворин, мужчина с бегающими глазками и идеально подстриженной бородкой. — Супруга говорит, вы немного разволновались? Решили вспомнить молодость и фехтование на кухонных ножах?
— Это ложь, — тихо, но твердо ответил Николай. Он сидел на жестком стуле в приемном покое, чувствуя, как холод пробирается под тонкую ткань халата. — Она обманом заставила меня подписать дарственную, а теперь избавляется от свидетеля. Посмотрите на меня, доктор. Я едва стою на ногах. Какой нож?
Суворин мельком взглянул на карту.
— В документах указано: прогрессирующая деменция, параноидальный бред, галлюцинации на почве имущественных споров. Классика. Пациент отрицает болезнь и обвиняет близких в заговоре.
— Доктор, послушайте…
— Отдыхайте, Николай Аркадьевич. У нас вам будет спокойно. VIP-палата, диетическое питание, курс нейролептиков. Скоро вы забудете о своих тревогах.
Его отвели в комнату номер 402. Там действительно было чисто, пахло хлоркой и лавандой, но замок на двери щелкнул снаружи с такой пугающей окончательностью, что старик опустился на кровать и закрыл лицо руками.
В это время в квартире на Кутузовском вовсю кипела жизнь. Людмила, скинув маску испуганной жертвы, разливала шампанское по тонким бокалам. Тот самый мужчина в пальто, которого звали Вадимом, уже по-хозяйски расположился в кожаном кресле Николая Аркадьевича, закинув ноги на полированный стол.
— Оперативно ты его, Людок, — усмехнулся Вадим, пригубив напиток. — Я думал, старик еще побрыкается.
— Он слишком долго верил в сказки о любви, — Людмила присела на подлокотник кресла. — Такие, как он, ломаются быстро. Главное — правильно подать соус из «заботы». Завтра приедут оценщики. Квартира уйдет за неделю, район элитный, спрос бешеный.
— А дочь? — спросил Вадим, прищурившись. — Она ведь юрист, если не ошибаюсь?
Людмила поморщилась, будто от зубной боли.
— Катька… Она в Питере, у нее там свой процесс, важный контракт. Отец с ней в контрах, я об этом позаботилась. Заблокировала её номер в его телефоне, удаляла письма. Он думает, что она о нем забыла, а она думает, что он окончательно сошел с ума на почве новой любви. Но ты прав, надо действовать быстро, пока она не пронюхала.
Людмила не знала одного: Катя уже три часа была в Москве.
Екатерина стояла перед закрытой дверью отцовской квартиры и в десятый раз нажала на звонок. Тишина. Она дернула ручку — заперто.
— Папа! Это я, Катя! — позвала она, но ответом ей был лишь шум лифта в подъезде.
Дверь соседней квартиры приоткрылась, и на пороге показалась Марья Ивановна. Увидев Катю, она всплеснула руками и быстро затащила девушку к себе.
— Катенька, деточка! Слава богу! А я всё гадаю, как тебе сообщить! — зашептала соседка, оглядываясь на дверь Николая Аркадьевича.
— Марья Ванна, что случилось? Где папа?
— Увезли его, Катя. Вечером. Санитары, с мигалками… Люська эта орала на весь подъезд, что он её зарезать хотел. А он… он такой потерянный был, в одном халатике, босой почти. Сердце разрывалось смотреть!
Катя почувствовала, как внутри всё сжимается от ледяного гнева.
— В какую больницу?
— Не знаю, милая. Она только кричала про какую-то «обитель». И еще… — Марья Ивановна понизила голос до минимума. — Там мужик с ней сейчас. В квартире. Чужой, наглый такой. Смеются они там, Катя. Шампанское пьют.
Катя кивнула, её лицо стало жестким, как у отца в лучшие годы, когда он защищал свои проекты перед комиссией.
— Спасибо, Марья Ванна. Идите домой и закройтесь. Я разберусь.
Выйдя из подъезда, Катя села в машину и ударила кулаком по рулю. Она знала, что отец совершил глупость, доверившись этой женщине, но она не ожидала, что Людмила пойдет на открытое преступление.
«Тихая обитель». Катя быстро вбила название в поиск на телефоне. Частная клиника на окраине города. Репутация — безупречная снаружи, сомнительная внутри. Дорогая тюрьма для тех, чьи родственники хотят поскорее вступить в наследство.
В палате Николая Аркадьевича горел тусклый ночник. Старик не спал. Он смотрел в потолок и вспоминал. Вспоминал, как Катя маленькой девочкой засыпала у него на коленях в этой самой квартире. Вспоминал, как Вера, его жена, пекла пироги с яблоками.
Он понял, как сильно он виноват перед дочерью. Он променял её искреннюю резкость и прямоту на фальшивую патоку Людмилы. Он позволил чужому человеку разрушить их связь.
Дверь тихо скрипнула. В палату вошла медсестра — молоденькая девушка с добрыми глазами, которые диссонировали с этим местом.
— Вам пора принимать лекарство, Николай Аркадьевич, — прошептала она, протягивая стаканчик с ярко-розовой жидкостью.
— Деточка, — старик приподнялся на локтях. — Как тебя зовут?
— Лена, — смутилась она.
— Леночка, я инженер. Я всю жизнь строил самолеты, которые не падают. У меня ясный ум, клянусь тебе. Эта женщина… она хочет меня погубить. Если я выпью это, я ведь превращусь в овощ, верно?
Лена отвела глаза. Она знала, что в этом стаканчике — ударная доза галоперидола, которая сделает любого здорового человека послушным и пускающим слюни.
— У меня приказ доктора Суворина, — едва слышно сказала она.
— Помоги мне, — Николай взял её за руку. Его ладонь была сухой и дрожащей. — Не ради меня, ради правды. Просто не давай мне это. Я сделаю вид, что выпил. Пожалуйста.
Лена посмотрела на дверь, потом на старика. В её душе боролись страх увольнения и остатки совести.
— Спрячьте под язык, — быстро прошептала она. — А потом выплюньте в салфетку. Я приду через час проверить ваше состояние. Если вы будете слишком активным, Суворин заподозрит неладное. Притворитесь, что вам очень плохо.
— Спасибо, — выдохнул он.
Она ушла, а Николай Аркадьевич остался сидеть в темноте. Он знал, что это только начало. Людмила не остановится, пока не сотрет его в порошок. Но теперь в нем проснулось то, что он считал давно утраченным — воля к жизни.
Он должен дождаться утра. Он должен найти способ связаться с Катей.
А Катя в это время уже парковала машину у ворот «Тихой обители». Охранник на КПП преградил ей путь.
— Посещения окончены. Приходите завтра в приемные часы, — буркнул он.
— Я не посетитель, — Катя вышла из машины, поправляя строгий пиджак. — Я адвокат Екатерина Аркадьевна Северцева. И я здесь, чтобы заявить о незаконном лишении свободы моего подзащитного. Либо вы открываете ворота сейчас, либо через десять минут здесь будет наряд полиции и группа захвата. У меня есть все основания полагать, что в вашем учреждении совершается тяжкое преступление.
Глаза охранника округлились. Он потянулся к рации. Катя знала, что блефует — без ордера и доказательств полиция не приедет так быстро. Но её голос звучал так уверенно, что сталь в нем могла резать арматуру.
Битва за Николая Аркадьевича началась.
Ночной воздух был пропитан запахом хвои и сырости. Катя стояла у массивных ворот клиники, её дыхание вырывалось из груди маленькими облачками пара. Охранник в будке нервно переговаривался по рации, бросая на неё косые взгляды. Она видела, как в глубине двора в окнах второго этажа замелькал свет фонариков.
Через пять минут к воротам вышел доктор Суворин. Он накинул пальто прямо на белый халат, и в свете прожекторов его лицо казалось маской из папье-маше — бледным и неестественно неподвижным.
— Госпожа Северцева? — он попытался изобразить дежурную улыбку, но вышло криво. — Я понимаю ваш порыв, дочерние чувства делают нам честь. Но сейчас три часа ночи. Ваш отец находится в состоянии острого психоза, ему введены седативные препараты. Любое вмешательство сейчас…
— Послушайте меня внимательно, доктор, — Катя сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. — Я знаю, как работают такие заведения. Я знаю цену «острого психоза» в вашем прайс-листе. Если я не увижу отца прямо сейчас, живым и в сознании, завтра утром здесь будет не просто полиция. Здесь будет проверка из Минздрава, прокуратура и съемочная группа федерального канала. У меня уже запущен процесс фиксации незаконного удержания.
Суворин сглотнул. Он был опытным дельцом, но Катя не была похожа на истеричную родственницу. От неё веяло холодной, системной угрозой.
— Хорошо, — процедил он. — Но только на пять минут. И под моим присмотром.
В палате №402 было тихо. Николай Аркадьевич лежал на кровати, прикрыв глаза. Услышав скрежет ключа, он внутренне подобрался. «Играй, Коля, играй», — приказал он себе. Когда дверь открылась и в комнату вошли Суворин и высокая женская фигура, он не сразу решился открыть глаза.
— Папа? — тихий, дрожащий голос Кати заставил его сердце пропустить удар.
Старик медленно повернул голову. Катя выглядела изможденной, но её глаза горели тем самым огнем, который он когда-то пытался в ней потушить, называя «излишней резкостью».
— Катя… — прохрипел он. — Ты пришла.
— Видите, он едва соображает, — тут же вставил Суворин, делая шаг к кровати. — Препараты действуют. Николай Аркадьевич, вы узнаете эту женщину?
Николай посмотрел на дочь. Он видел, как она незаметно прижала палец к губам, а затем едва заметно кивнула на врача.
— Это… это Вера? — намеренно слабым голосом спросил Николай. — Верочка, ты принесла мне чай?
Катя почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Отец никогда не путал её с матерью, даже в самые тяжелые моменты после инсульта. Она поняла — он подыгрывает версии доктора, чтобы его оставили в покое, или… или он действительно сломлен?
— Доктор, оставьте нас на минуту, — потребовала Катя.
— Исключено. Пациент может быть опасен.
— Опасен? — Катя обернулась к нему, и Суворин невольно отступил. — Этот человек не может самостоятельно дойти до туалета. Если вы не выйдете, я прямо здесь начну звонить дежурному прокурору. Выбирайте.
Суворин выругался про себя и вышел в коридор, оставив дверь приоткрытой.
Катя бросилась к кровати и схватила отца за руку. Николай Аркадьевич мгновенно сжал её пальцы с неожиданной силой. Его взгляд стал острым и ясным.
— Катенька, слушай меня быстро, — зашептал он, притягивая её к себе. — Я в порядке. Я не пил их дрянь. Медсестра Лена помогла. В квартире Вадим, любовник Людмилы. Они хотят продать жилье немедленно. В моем кабинете, в сейфе за чертежами… там старый диктофон. Я записывал их разговоры еще месяц назад, когда начал что-то подозревать. Код — дата твоего рождения.
— Папа, я вытащу тебя, обещаю, — Катя судорожно гладила его руку.
— Нет, просто так они меня не выпустят. У неё дарственная, Катя. Я сам подписал… старый дурак…
— Мы аннулируем её! Сделка под давлением, введение в заблуждение, недееспособность на момент подписания… У меня есть связи. Главное — выдержи еще немного. Не пей ничего, что они дают.
— Время вышло! — в палату заглянул Суворин. — Пациенту нужен покой.
Катя встала, вытирая слезы. Она снова надела маску ледяного адвоката.
— Доктор Суворин, я фиксирую состояние моего отца как стабильное. Завтра я вернусь с судебным приставом и постановлением о проведении независимой экспертизы. Если с его головы упадет хоть один волос — вы сядете надолго.
Выйдя из клиники, Катя не поехала в гостиницу. Её путь лежал обратно на Кутузовский. Она знала, что Людмила и Вадим не ждут её так скоро.
Она припарковалась за два квартала и подошла к дому пешком. В окнах отцовской квартиры горел свет. Катя имела свои ключи — отец никогда не забирал их, хотя Людмила и настаивала на смене замков.
Она вошла в подъезд, стараясь не шуметь. Дверь квартиры поддалась легко — видимо, «новые хозяева» чувствовали себя в полной безопасности. Из гостиной доносился смех и звон бокалов.
— Слушай, Вадим, а если старик в клинике разговорится? — голос Людмилы звучал капризно.
— Кто ему поверит? У него официальный диагноз, подписанный Сувориным. Для мира он — безумный дед, который грезит о заговорах. Завтра в десять придут покупатели, «черные риелторы», они не задают лишних вопросов. Подпишешь договор купли-продажи, получим нал — и ариведерчи, Москва.
Катя, затаив дыхание, проскользнула в кабинет отца. Сердце колотилось в горле. Она нащупала за занавеской выступ сейфа, скрытого за старой рамкой с чертежом турбины. Пальцы дрожали. Код: 1-4-0-5.
Щелчок. Дверца открылась. Внутри лежали папки с документами и маленький цифровой диктофон. Она схватила его и уже собиралась уходить, когда в коридоре послышались шаги.
— Ты слышала? — голос Вадима был совсем близко. — Как будто скрипнуло что-то.
Катя замерла за массивным дубовым столом. Свет в кабинете вспыхнул.
— Да ладно тебе, Вадик, дом старый, перекрытия гуляют, — Людмила вошла в комнату, кутаясь в шелковый халат, который когда-то принадлежал матери Кати. — Ой, смотри, сейф открыт!
Вадим быстро подошел к стене.
— Черт! Ты же говорила, что он его не открывал сто лет!
— Значит, старик успел что-то спрятать… Или… — Людмила резко обернулась и посмотрела прямо на стол, за которым пряталась Катя. — Кто здесь?!
Катя поняла, что прятаться бессмысленно. Она медленно поднялась, сжимая диктофон в руке.
— Здравствуй, Людочка. Платье мамы тебе не идет, слишком дешево смотрится на совести убийцы.
Людмила побледнела, но тут же взяла себя в руки. Её лицо исказилось в злобной усмешке.
— О, доченька приехала. Решила побороться за наследство? Поздно, милочка. Квартира моя. И всё, что в ней — тоже мое. Отдай то, что взяла из сейфа.
Вадим сделал шаг к Кате, преграждая путь к выходу. Он был крупнее и сильнее.
— Девочка, отдай игрушку по-хорошему. Не заставляй меня вызывать полицию и говорить, что ты вломилась в чужой дом и напала на владельцев.
— Владельцев? — Катя включила диктофон. Громкая связь выдала четкий, ясный голос Вадима: «...получим нал — и ариведерчи, Москва. Старик долго не протянет».
В кабинете повисла мертвая тишина.
— Этого достаточно для предварительного следствия по статье «Мошенничество в особо крупных размерах» и «Покушение на убийство путем преднамеренного доведения до невменяемости», — спокойно сказала Катя. — Вадим, вы ведь не хотите идти паровозом за эту предприимчивую даму? Уверена, у вас уже есть условный срок, судя по манерам.
Вадим заколебался. Он посмотрел на Людмилу, потом на Катю, в глазах которой светилась беспощадная уверенность юриста, которому нечего терять.
— Она сумасшедшая, — крикнула Людмила. — Вадим, забери у неё эту штуку!
Но Вадим не двинулся с места. В этот момент в дверь квартиры оглушительно постучали.
— Открывайте! Полиция! Соседи сообщили о незаконном проникновении!
Катя улыбнулась. Марья Ивановна не подвела. Она попросила соседку вызвать наряд, как только увидит, что в квартире начался конфликт.
— Теперь, — Катя посмотрела в глаза мачехе, — мы поговорим о том, как быстро ты подпишешь отказ от дарственной в обмен на то, что я не приобщу к делу записи о твоих планах «долечить» моего отца до гроба.
Звук ударов в дверь подействовал на Людмилу как электрический разряд. Она бросилась к Кате, вцепляясь в диктофон, но Вадим, проявив чудеса самосохранения, перехватил её за локоть.
— Угомонись, дура! — рявкнул он. — Ты хочешь, чтобы нас прямо здесь повязали?
В прихожей послышался скрежет вскрываемого замка — полиция не собиралась ждать долго, учитывая настойчивые звонки «бдительной соседки». Через минуту в кабинет ворвались двое патрульных и Марья Ивановна, которая, несмотря на возраст, маневрировала между полицейскими с энергией крейсера.
— Вот они! — закричала соседка, указывая пальцем на Людмилу. — Грабят сироту! Устроили притон в честном доме!
— Лейтенант Скворцов, — представился один из офицеров, оценив обстановку: раскиданные бумаги, распахнутый сейф и Катя, стоящая с каменным лицом. — Что здесь происходит?
— Офицер, — Катя сделала шаг вперед, голос её был идеально ровным. — Я Екатерина Северцева, адвокат. В этой квартире совершено преступление, предусмотренное статьей 159 УК РФ. Мой отец, Николай Аркадьевич, был насильно помещен в частную клинику «Тихая обитель» с целью завладения его имуществом. У меня есть доказательства предварительного сговора.
Людмила, поняв, что терять уже нечего, сорвалась на визг:
— Она врет! Она ворвалась в мою квартиру! Я собственница! У меня есть дарственная! Коля сам всё подписал, он болен, он невменяем!
— Именно, — Катя подняла диктофон. — Вы только что подтвердили, что считаете его невменяемым. А значит, подпись на дарственной, поставленная неделю назад человеком в состоянии «острого психоза», как выразился ваш доктор Суворин, юридически ничтожна. Либо он здоров и вы его оклеветали, либо он болен и вы совершили мошенничество. Выбирайте статью, Людмила.
Людмила открыла рот, но не нашла слов. Ловушка, которую она так тщательно выстраивала для старика, захлопнулась на её собственной шее.
Остаток ночи прошел в отделении. Катя работала так, как не работала ни над одним крупным контрактом. К утру у неё на руках были свидетельские показания Марьи Ивановны, записи с диктофона и — самое главное — признательные показания Вадима. Оказалось, что «верный спутник» Людмилы уже имел судимость за махинации с недвижимостью и, едва запахла жареная плоть правосудия, тут же сдал сообщницу в обмен на статус свидетеля.
К восьми часам утра Катя стояла у ворот клиники «Тихая обитель». На этот раз за её спиной стояли не пустые угрозы, а официальное постановление о выемке документов и машина следственного комитета.
Доктор Суворин встретил их в холле. Он выглядел так, будто не спал неделю. Его халат был помят, а руки заметно дрожали.
— Где мой отец? — спросила Катя.
— В своей палате... — пролепетал он. — Мы как раз собирались проводить утренний обход...
— Обхода не будет. Будет обыск. И если в крови моего отца обнаружат хоть грамм препаратов, не соответствующих его кардиологическому профилю, вы лично отправитесь в камеру к своим пациентам.
Катя почти бежала по коридору. Она рывком открыла дверь 402-й палаты. Николай Аркадьевич сидел на кровати, полностью одетый — он даже нашел в шкафу свои старые брюки и рубашку. Рядом стояла медсестра Лена, тайно принесшая ему стакан настоящего чая.
— Папа! — Катя припала к его плечу.
Старик обнял её, и на этот раз его руки не дрожали.
— Я знал, Катенька. Я знал, что ты придешь. Прости меня... за всё прости.
— Всё потом, папа. Сейчас мы едем домой.
Прошло два месяца.
Весеннее солнце заливало гостиную на Кутузовском проспекте. Запах «Black Opium» окончательно выветрился, уступив место привычному аромату паркета и свежей выпечки. Марья Ивановна занесла пирог с капустой и теперь громко обсуждала с Николаем Аркадьевичем последние новости.
Людмила ждала суда в СИЗО. Оказалось, что она была «черной вдовой» со стажем — в двух других городах за ней тянулись подобные истории с одинокими стариками, но только Николай Аркадьевич выжил и смог дать показания. Дарственная была аннулирована судом в рекордно короткие сроки.
Катя сидела в кресле отца, перебирая его старые чертежи. Она переехала из Питера обратно в Москву — работа адвоката в столице всегда найдется, а папу одного она больше не оставит.
— Кать, — Николай Аркадьевич подошел к ней, опираясь на трость. — Я тут подумал... Мы ведь так и не переписали квартиру.
Катя подняла глаза и улыбнулась.
— Папа, даже не думай. Это твоя крепость. А я здесь — просто в гостях. С правом пожизненного чаепития.
— Ну нет, — старик хитро прищурился. — Я составлю завещание. Настоящее. Со всеми печатями, при десяти свидетелях и после консилиума самых занудных психиатров Москвы. Чтобы ни одна «Людочка» в мире не смогла подойти к этой двери ближе чем на пушечный выстрел.
Он сел рядом и накрыл её руку своей — сухой, жилистой, но такой родной.
— Знаешь, что самое важное я понял в этой «VIP-палате»? — тихо спросил он.
— Что?
— Что стены — это просто кирпичи. А дом там, где тебя ждут, даже если ты совершил самую большую глупость в жизни.
Катя прижалась щекой к его плечу. Впереди была долгая весна, судебные заседания и восстановление здоровья, но самое страшное осталось позади. Предательство затянулось шрамом, который, возможно, иногда будет ныть к дождю, но больше никогда не сможет разрушить их мир.
— Пойдем пить чай, папа, — сказала Катя. — Марья Ивановна, кажется, принесла твой любимый, цейлонский.
И в этой старой московской квартире снова воцарился покой, который не купишь ни за какие деньги и не отберешь ни одной хитроумной бумагой.
