В тот день в поликлинике творилось обычное июльское безумие. Воздух в регистратуре был густым, как кисель, и состоял из испарений лосьона, детского плача, старческого кашля и безысходности. Аннушка из ординаторской уже успела опрокинуть графин с холодным чаем на свежий журнал предварительной записи. Огромный рыжий кот Обормот, полумифическое существо, живущее в подвале, бесцеремонно развалился на столе для образцов, отчего баночки с анализами мелко позванивали.
Молодая регистраторша Наташа, девушка с лицом уставшей Мадонны и дипломом философского факультета, автоматически тыкала пальцем в клавиатуру. Её сознание медленно утекало через маленькую трещину в виске, и ей казалось, что еще немного – и она начнет выдавать талоны не к врачам, а к демонам из «Божественной комедии», которую она не дочитала на втором курсе.
В кабинете начальства, за дверью с табличкой «С.С. Пропойцев», стояла мертвая тишина, изредка прерываемая храпом. Севастьян Спиридонович видел сон. Во сне его повышали. Сначала до главврача, потом до начальника горздрава, и вот уже он, в белоснежном халате с золотым шитьем, восходил на трибуну, чтобы получить орден «За медицинскую доблесть». Во сне он смеялся тонким, радостным смешком, и слюна медленно стекала на воротник его застиранной рубашки.
Именно в этот момент двери главного входа распахнулись, впустив не столько человека, сколько явление.
Явление носило имя Виктор Валерьянович Володин.
Он был одет в летний костюм цвета морской волны, невероятно легкий и четко сидящий по фигуре. В руках он держал старомодную кожаную папку. Самое странное было не это. Самое странное было то, что с его появлением в регистратуре на мгновение воцарилась тишина. Плачущий младенец притих. Старик перестал кашлять. Даже вентилятор, с трудом гнавший горячий воздух, будто закрутился чуть живее. От папки и от всей фигуры Володина веяло необъяснимой, сухой прохладой, как от открытой двери морозильной камеры в самый разгар зноя.
Он подошел к единственному свободному окошку, где сидела Наташа, и слегка кивнул.
– Мне нужна справка, – сказал он. – Форма А-Я, подпись и круглая печать.
Наташа моргнула. Она просмотрела все справочники в своей голове.
– Такой… нет в перечне, – прошептала она.
– Она будет, – мягко возразил Володин. – Все необходимое у меня с собой.
Он открыл папку. Вместо документов Наташа увидела странные листы, испещренные не то латинскими, не то старославянскими письменами.
– Для начала, – продолжил Володин, – протокол осмотра. Позовите, пожалуйста, вашего уважаемого заведующего.
В этот момент из кабинета как раз вывалился, потирая глаза, сам Севастьян Спиридонович Пропойцев. Он был красен, растрепан и полон сонного величия.
– Кто тут шумит? Какая еще справка? Формы А-Я не существует! – рявкнул он, стараясь придать своему голосу начальственный блеск.
Виктор Валерьянович медленно обернулся. Его взгляд скользнул по Пропойцеву, от взъерошенных волос до расстегнутых ботинок, и задержался на мокром пятне на рубашке.
– О, – произнес он с легкой, леденящей душу учтивостью. – Вы, кажется, уже провели предварительный осмотр. Судя по… эээ… клинической картине, диагноз ясен. Алкогольная энцефалопатия смешанного генеза, осложненная манией величия. Интересный случай. Для полной ясности не хватает лишь одного.
– Чего?! – выдохнул Пропойцев, отшатнувшись.
– Рентгена вашей совести. Но, боюсь, аппарат для такого исследования в вашем распоряжении… сломался. Или его вообще никогда не было.
И тут с Пропойцевым стало твориться нечто. Он вдруг увидел не Володина, а свое отражение – но не в зеркале, а в огромной, чистой капле росы, висящей в воздухе. И в этом отражении он был маленьким, жалким, и его халат был грязным, и вместо ордена на груди болталась бутылочная пробка на веревочке. Севастьян Спиридонович дико вскрикнул и бросился прочь, по дороге налетев на тумбочку с бланками.
Тишина в регистратуре сменилась легким, нарастающим гулом. Это гудела система. На экране Наташиного компьютера сами собой стали появляться записи. Напротив фамилий возникали странные пометки:
Петрова А.И. – «Диагноз: вечная обида на зятя. Лечение: прощение или удаление желчного».
Сидоров В.С. – «Диагноз: скупость, перешедшая в маразм. Назначение: инъекция щедрости, 1000 единиц».
Фрида Оттовна Фогельвальд при попытке взять талон для «своего» пациента, увидела на мониторе не номер кабинета, а… маленький детский платочек в горошек. И услышала тихий плач. Она побледнела как полотно и, не сказав ни слова, вышла, пошатываясь.
Володин наблюдал за этим с легкой, ученой улыбкой. К нему подбежала растерянная Наташа.
– Кто вы? Что вы делаете? – спросила она, не в силах скрыть не страх, а жгучую любопытность.
– Я? – он приподнял бровь. – Ревизор. Санитарный инспектор от Высшей инстанции. Мы проводим внеплановую проверку. Ваше учреждение… привлекло наше внимание размахом диагностируемой патологии. Здесь лечат печень, почки, спину. Но кто лечит это? – он провел рукой по воздуху, и Наташе показалось, что она видит сгусток темной, тягучей материи, состоящий из сплетен, равнодушия, взяток и отчаяния.
В этот момент из кабинета функциональной диагностики вышел доктор Стравинский – пожилой, уставший, но с честными глазами. Он подошел, глядя прямо на Володина.
– Вы всех напугали. Разве можно так? – спросил он просто.
Виктор Валерьянович посмотрел на него с неожиданной серьезностью.
– Можно. Иногда – нужно. Чтобы увидеть гнойник, его нужно вскрыть. Вы, доктор, вчера продлили больничный бабе Мане, хотя по новому должны были ее снять. Почему?
– Потому что ей было плохо, – пожал плечами Стравинский.
– Вот видите, – смягчился Володин. – Даже в самой безнадежной системе есть скрипучие шестеренки, которые иногда, вопреки логике, поворачиваются в сторону добра. Продолжайте скрипеть, доктор. Это ценно.
Он закрыл свою папку. Вдруг по всей поликлинике раздался мелодичный, чистый звон, будто ударили в хрустальный колокольчик. И моментально погас свет. На пару секунд.
Когда свет включился, Виктора Валерьяновича Володина уже не было. На столе у Наташи лежал один-единственный бланк. На нем стояла идеально ровная, круглая печать с нечитаемыми буквами, а в графе «Заключение» было выведено элегантным почерком: «ВСЕ В ПОРЯДКЕ. ПРОДОЛЖАЙТЕ».
А на полу у входа, рядом с вазой с искусственными цветами, мирно посапывал, свернувшись клубком, кот Обормот. В его пушистой лапе была зажата любимая заколка Наташи, которую она потеряла месяц назад.
Севастьян Спиридонович Пропойцев так и не вернулся в свой кабинет. Говорили, его видели в другом конце города, в очереди в женской консультации, где он с жаром доказывал, что ему срочно нужна справка о беременности.
Поликлиника работала дальше. Но что-то изменилось. Иногда бабушке, которую все отфутболивали, внезапно находилось место у хорошего специалиста. Иногда потерянная карта сама всплывала на столе. И в самые душные дни, когда тоска становилась невыносимой, некоторым сотрудникам казалось, что где-то в глубине коридора, у закрытой двери кабинета № 13, витает легкий запах морской прохлады и слышится тихий, ироничный голос, спрашивающий никого в частности:
«Ну что, граждане? Продолжаем лечить симптомы или все-таки займемся болезнью?»
А Наташа иногда смотрела на тот бланк с печатью «ВСЕ В ПОРЯДКЕ» и тихо улыбалась. Потом брала следующую карточку и говорила уставшей, но уже не бездушной улыбкой:
– Следующий, пожалуйста. Проходите. Вам чем помочь?