Стены роскошной гостиной в доме Беркутовых всегда излучали холодное благородство: венецианская штукатурка, точечное освещение, антикварные вазы. Но сегодня этот интерьер казался Марине декорацией к фильму ужасов, замаскированному под семейную идиллию.
На центральной стене, прямо над камином, висел огромный холст в массивной позолоченной раме. Марина стояла перед ним уже десять минут, сжимая в руках чашку с остывшим чаем. Паркет холодил босые ступни, а в груди медленно разрастался ледяной ком.
— Это... это не я, — прошептала она, и её голос надтреснул, отразившись от высокого потолка.
С полотна на неё смотрела ослепительная женщина. Идеальный овал лица, точёные скулы, ни единой морщинки вокруг глаз, сияющих фарфоровым блеском. Шея, длинная и тонкая, как у балерины, переходила в изящные ключицы, которые подчеркивало глубокое декольте изумрудного платья. Женщина на фото была воплощением светского лоска. Рядом с ней стоял её муж, Вадим, — волевой подбородок, уверенная улыбка, рука по-хозяйски лежит на талии этой незнакомки.
Сзади послышались размеренные шаги. Марина не оборачивалась. Она знала этот звук дорогих туфель по паркету — звук уверенности, переходящей в деспотизм.
— О, я вижу, ты уже оценила работу мастера, — раздался за спиной бархатистый голос Вадима. Он подошел ближе, и Марина почувствовала тонкий аромат его парфюма — смесь дорогого табака и сандала. — Великолепно, правда? Игорь превзошел сам себя.
— Ой, кто эта женщина рядом с тобой, Вадим? — Марина наконец повернулась к нему, её глаза застилали слезы. — Это же не я! Где мои плечи? Где мои щеки? У этой женщины чужие глаза!
Вадим снисходительно улыбнулся, как улыбаются капризному ребенку, и поправил манжет белоснежной рубашки.
— Это улучшенная версия тебя, дорогая. Я попросил фотографа немного поработать над образом. Убрать твои лишние тридцать килограммов, этот досадный второй подбородок и морщины, которые ты почему-то ленишься скрывать косметикой.
Марина почувствовала, как кровь отлила от лица. Слова мужа били наотмашь, точнее любого физического удара.
— Ты... ты попросил его переделать меня? — её голос дрожал. — Но мы ведь десять лет вместе. Ты всегда говорил, что любишь меня любую. После родов, когда я не могла прийти в форму, ты твердил, что я самая красивая...
— Марина, не будь наивной, — перебил её Вадим, и его взгляд мгновенно похолодел. — То были слова поддержки. Но сейчас я вышел на новый уровень. Контракт с министерством, выход на международный рынок... Мне нужно соответствовать статусу. И тебе тоже. Я хочу, чтобы мои друзья и партнеры, приходя к нам на ужин, завидовали мне, а не сочувствовали втихомолку, глядя на мою «расплывшуюся» жену.
Он подошел к картине и ласково провел пальцем по стеклу, там, где была изображена тонкая талия фотомодели.
— Повесим это здесь, в гостиной. Это наш идеал. И, Марина... — он повернулся к ней, и в его глазах блеснула сталь. — Постарайся соответствовать картинке. Завтра я пришлю тебе контакты клиники эстетической медицины и личного тренера. А то, знаешь ли, стыдно перед людьми, когда на стене богиня, а открывает дверь... вот это.
Он окинул её пренебрежительным взглядом — от растянутого домашнего кардигана до простых тапочек — и вышел из комнаты, оставив после себя тишину, в которой отчетливо слышалось тиканье дорогих часов.
Марина осталась стоять одна. Тридцать килограммов. Она знала, откуда они взялись. Две тяжелые беременности, бессонные ночи, когда Вадим строил свою империю, а она была его тылом, его опорой, его тенью. Она забыла о себе, растворившись в нем и детях. И вот — благодарность. «Улучшенная версия».
Она снова посмотрела на портрет. Чужая женщина улыбалась ей холодной, отфотошопленной улыбкой. Марина подошла к зеркалу, висевшему в прихожей, и впервые за долгое время посмотрела на себя по-настоящему.
Да, она видела усталые глаза. Видела мягкие линии фигуры, которые раньше казались ей уютными. Она видела морщинки — следы смеха и забот. Это была история её жизни, её жертв и её любви. А на стене висел красивый, бездушный манекен.
В этот вечер Марина не пошла ужинать. Она сидела в детской, глядя, как спят их сын и дочь. Дети любили её именно такой — теплой, мягкой, пахнущей ванилью и домом. Но слова Вадима прочно засели в голове ядовитыми шипами.
«Стыдно перед людьми».
Ночью, когда Вадим уже спал, Марина вышла в гостиную. Лунный свет падал на злополучный портрет, делая его еще более сюрреалистичным. Она подошла к камину и взяла тяжелую бронзовую кочергу. Рука дрожала. Один удар — и этот обман разлетится вдребезги.
Но она замерла. В голове всплыла фраза матери: «Мужчина — это голова, а женщина — шея. Терпи, дочка, мир в семье дороже гордости».
Марина медленно опустила кочергу. Нет, разрушить картину — значит признать свое поражение. Вадим хочет «улучшенную версию»? Он её получит. Но Марина еще не знала, что цена этого преображения окажется гораздо выше, чем стоимость услуг пластического хирурга.
Она вернулась в спальню, легла на самый край огромной кровати и закрыла глаза. В ту ночь ей снилось, что она превращается в фарфоровую статуэтку, которая постепенно покрывается трещинами под холодным взглядом мужа.
Утро началось не с запаха кофе, а с визитной карточки, оставленной Вадимом на кухонном острове. Черный плотный картон, золотое тиснение: «Центр эстетической коррекции „Элизиум“. Доктор А. Разумовский». Рядом лежала записка, написанная его размашистым, властным почерком: «Записал тебя на 11:00. Не опаздывай. Это первый шаг к тому, чтобы наша гостиная перестала быть комнатой кривых зеркал».
Марина скомкала записку, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость, но тут же расправила её. Она привыкла подчиняться. Десять лет она была идеальным амортизатором для его взрывного характера.
В клинике пахло стерильной чистотой и очень дорогим парфюмом. Доктор Разумовский, мужчина с лицом настолько гладким, что оно казалось неживым, осмотрел Марину так, словно она была не человеком, а подержанным автомобилем, требующим капитального ремонта.
— Вадим Николаевич поставил четкую задачу, — произнес доктор, листая планшет. — К юбилею фирмы через три месяца вы должны выглядеть в точности как на том фото. Липосакция, коррекция овала лица филлерами, блефаропластика... Ну и, разумеется, жесткая диета. Мы заменим ваши обеды белковыми коктейлями.
— Три месяца? — Марина сглотнула. — Но это же... тридцать килограммов. Это безопасно?
Разумовский тонко улыбнулся.
— Безопасность — понятие относительное. Результат — вот что важно для вашего мужа. А значит, и для вас.
Домой Марина вернулась с пакетом порошков и графиком, который больше напоминал расписание пыток. Первые две недели превратились в туман. Голод стал её постоянным спутником, вкрадчивым и злым. Голова кружилась, а привычные дела — игры с детьми, проверка уроков — требовали нечеловеческих усилий.
Вадим же, казалось, расцвел. Он стал чаще возвращаться домой пораньше, но не для того, чтобы провести время с семьей, а чтобы проконтролировать «процесс».
— Ну-ка, повернись, — командовал он вечером, когда Марина, едва держась на ногах, выходила к нему в гостиную. — Хм, щеки начали спадать. Но живот еще висит. Ты точно не подъедаешь тайком у детей?
— Вадим, я пью только воду и эти порошки, — тихо отвечала она, прислоняясь к косяку. — У меня почти нет сил.
— Силы придут, когда увидишь результат в зеркале, — отрезал он, не отрываясь от телефона. — Кстати, в пятницу у нас благотворительный аукцион. Надень то синее платье, которое ты купила три года назад и в которое не влезала. Посмотрим, насколько ты продвинулась.
Пятница стала первым серьезным испытанием. Синее платье, застегнутое с помощью горничной на вдохе, сдавливало ребра так, что Марина могла дышать только поверхностно. В зеркале она видела женщину с заострившимися чертами лица и темными кругами под глазами, которые пришлось замазывать толстым слоем консилера.
На аукционе было шумно и душно. Вадим сиял. Он водил Марину под руку, представляя её партнерам как свой главный трофей.
— Посмотрите, как моя Марина преобразилась, — громко говорил он, похлопывая её по руке. — Сила воли! Я всегда говорил: если женщина хочет быть достойной своего мужчины, она найдет способ сбросить лишнее.
Марина чувствовала на себе взгляды других женщин — сочувственные, любопытные, а иногда и злорадные. Она видела, как старый партнер Вадима, Аркадий Львович, задержал на ней взгляд чуть дольше обычного, но в его глазах не было восхищения. Там было странное выражение, похожее на жалость.
К середине вечера у Марины потемнело в глазах. Официант проносил мимо поднос с закусками — крошечные тарталетки с икрой, аромат которых показался ей самым божественным запахом в мире. Рука непроизвольно дернулась, но Вадим тут же стальным захватом сжал её локоть.
— Даже не думай, — прошептал он ей на ухо, продолжая улыбаться гостям. — Один кусок — и неделя трудов насмарку. Не позорь меня.
В этот момент Марина поняла: она для него не человек. Она — деталь интерьера, такая же, как антикварная ваза или кожаное кресло в его кабинете. Если деталь тускнеет, её нужно почистить. Если она не подходит к новому ремонту — заменить или переделать.
Вернувшись домой, Марина заперлась в ванной. Она включила воду, чтобы не было слышно рыданий. Глядя на свои тонкие пальцы, на которых обручальное кольцо начало болтаться, она почувствовала не радость от похудения, а ужасающую пустоту.
Она вышла в гостиную, где всё еще горел свет. Портрет над камином в ночной тишине выглядел зловеще. «Улучшенная версия» смотрела на неё свысока.
— Ты довольна? — прошептала Марина изображению. — Ты забираешь мою жизнь.
Вдруг её взгляд упал на ноутбук Вадима, оставленный на журнальном столике. Он редко забывал его закрытым, но сегодня, видимо, победа на аукционе вскружила ему голову. Марина знала пароль — дата их свадьбы, которую он, по иронии судьбы, никогда не менял.
Сама не зная зачем, она открыла почту. В папке «Исходящие» она увидела письмо, адресованное тому самому фотографу Игорю, датированное вчерашним числом.
«Игорь, работа над „оригиналом“ идет успешно, но медленно. Подготовь второй вариант портрета. Сделай её еще стройнее, чем на первом. Лицо еще холоднее, больше аристократизма. Я хочу показать ей, что предела совершенству нет. Пусть это будет её новой целью на следующий квартал. И пришли счет, я оплачу по двойному тарифу».
Марина замерла. Холод пробежал по позвоночнику. Это была не просто просьба о коррекции фото. Это был план. Бесконечный марафон по изменению её тела, где финишная черта постоянно отодвигалась всё дальше и дальше. Вадим не хотел, чтобы она «соответствовала картинке». Он хотел, чтобы она вечно гналась за призраком, теряя себя, свою волю и свою душу.
Она медленно закрыла ноутбук. В голове прояснилось, словно пелена голода на мгновение отступила, обнажив горькую правду.
В эту ночь Марина впервые не плакала. Она сидела в кресле напротив портрета и смотрела, как занимается рассвет. В её голове созревал другой план. Если Вадим хочет играть в игры с реальностью и фотошопом, она покажет ему, что реальность умеет кусаться.
Утром, когда Вадим вышел к завтраку, Марина сидела за столом и спокойно пила свой белковый коктейль.
— Доброе утро, дорогой, — сказала она, и в её голосе впервые за долгое время не было дрожи. — Я тут подумала... Доктор Разумовский сказал, что мне нужно больше процедур. Я хочу поехать в их загородный стационар на две недели. Чтобы полностью сосредоточиться на результате.
Вадим довольно прищурился.
— Вот это правильный настрой! Наконец-то ты взялась за ум. Деньги я переведу. Езжай, сделай из себя совершенство.
Он поцеловал её в щеку — сухо, как целуют удачную сделку — и ушел. Марина смотрела ему вслед, и на её губах играла странная, почти пугающая улыбка. Она действительно собиралась уехать. Но не в клинику «Элизиум».
Загородный стационар «Элизиум», по легенде для Вадима, находился в сосновом бору в паре часов езды от города. Но когда Марина выехала за ворота их особняка, она не повернула на шоссе. Вместо этого она направилась в старый индустриальный район, где среди складов и лофтов пряталась небольшая студия её старой подруги по университету — Светланы.
Светка всегда была «неправильной»: яркие волосы, острый язык и диплом фотографа-документалиста, который она променяла на работу с цифровой ретушью для крупных изданий.
— Марин? Господи, на тебе лица нет! — Светлана всплеснула руками, впуская подругу в пропахшую проявителем и крепким кофе студию. — Ты похожа на привидение, которое решило сесть на диету из тумана.
Марина бессильно опустилась на старый кожаный диван.
— Света, мне нужна твоя помощь. Профессиональная. И шпионская.
Она рассказала всё: про портрет, про «улучшенную версию», про письмо Вадима фотографу и про то, как муж превратил её жизнь в бесконечный процесс «монтажа». Светлана слушала молча, её лицо становилось всё более хмурым, а пальцы быстро застучали по клавиатуре.
— Значит, он хочет фотошоп в реальной жизни? — Светлана усмехнулась, и в её глазах зажегся недобрый огонек. — Знаешь, я ведь работаю с тем самым Игорем, который тебя «кромсал» на фото. Он талантливый парень, но беспринципный. За деньги нарисует у коровы крылья. Но у него есть одна слабость — он ленив и оставляет исходники на облачном сервере.
Светлана развернула монитор к Марине.
— Смотри. Вот ты настоящая на той съемке. А вот что он сделал по приказу твоего благоверного. Видишь? Он не просто убрал лишнее. Он изменил пропорции лица так, что ты стала похожа на стандартную куклу из каталога. Вадим влюбился не в тебя похудевшую, он влюбился в алгоритм.
Марина смотрела на свои «настоящие» фото. Да, там была женщина с формами, с мягким взглядом, немного уставшая, но живая. И она была... красивой. По-настоящему красивой той земной красотой, которую Вадим решил принести в жертву своему тщеславию.
— Что ты задумала? — тихо спросила Марина.
— Мы дадим ему то, что он просит, — ответила Светлана. — Ты ведь сказала ему, что ложишься в стационар? Отлично. Мы создадим твой цифровой дневник. Каждый день я буду отправлять ему «отчеты» о твоем преображении. Но мы пойдем дальше его фантазий. Мы сделаем из тебя такой идеал, который начнет его пугать. А параллельно... параллельно мы займемся твоим реальным преображением. Но не тем, о котором мечтает он.
Следующие две недели стали для Марины временем возвращения к себе. Пока Светлана «рисовала» для Вадима вторую версию портрета — еще более тонкую, еще более холодную и нечеловечески совершенную — сама Марина начала есть. Сначала понемногу, преодолевая тошноту и страх, внушенный доктором Разумовским. Она начала гулять по городу, затерявшись в толпе, где никто не ждал от нее соответствия глянцевому стандарту.
Она нашла Аркадия Львовича — того самого партнера Вадима, который смотрел на нее с жалостью на аукционе. Оказалось, Аркадий давно вел тихую войну с Вадимом за активы компании и знал о его методах «управления» не только в бизнесе, но и в семье.
— Ваш муж — коллекционер, Марина, — сказал Аркадий, когда они встретились в маленьком неприметном кафе. — Он не любит людей, он любит их функции. Вы для него были функцией «надежный тыл». Теперь он хочет функцию «статусная витрина». Но знаете, в чем ирония? Витрины очень хрупкие.
Аркадий передал Марине папку.
— Здесь документы. Вадим перевел часть активов на офшоры, записанные на ваше имя еще пять лет назад — тогда он доверял вам безгранично и использовал вас как «тихую гавань» для ухода от налогов. Он думает, что вы никогда не заглянете в эти бумаги. Он думает, что вы слишком заняты подсчетом калорий.
Марина открыла папку. Цифры кружились перед глазами. Оказалось, что «улучшенная версия» Марины была не только эстетическим капризом, но и страховкой. Если бы она окончательно сломалась или ушла в депрессию, он бы просто признал её недееспособной, оставив все деньги себе.
— Он играет по-крупному, — прошептала она.
— Так обыграйте его, — улыбнулся Аркадий. — Светлана пришлет ему новое фото сегодня вечером. Пусть он думает, что победил.
Тем временем Вадим дома потирал руки. На его почту пришло новое изображение от Игоря (на самом деле — от Светланы). На нем Марина выглядела как ледяная королева. Тонкие пальцы, почти прозрачная кожа, взгляд, лишенный всяких эмоций. Это было совершенство.
«Она почти готова», — думал Вадим, потягивая виски в пустой гостиной. — «Еще пара недель, и я представлю её на годовом совете директоров. Все подохнут от зависти».
Он подошел к висящему над камином первому портрету и нахмурился. Теперь та, первая «улучшенная» Марина, казалась ему слишком толстой. Слишком человечной.
Он не заметил, как в его собственном сознании грань между реальностью и картинкой стерлась окончательно. Он уже не помнил запаха волос настоящей Марины, не помнил вкуса её пирогов, не помнил, как она смеялась. Он ждал воплощения пикселей в плоть.
А Марина в это время сидела в студии Светланы.
— Марин, смотри, — Света указала на экран. — Я подготовила финальный штрих. Это видео. Технология дипфейк. Мы запишем твое обращение к нему, но наложим на него лицо этой «идеальной» женщины.
— Что я должна сказать? — спросила Марина.
— Скажи, что ты готова вернуться. Что ты стала именно такой, какой он хотел. Что ты... превзошла ожидания.
Марина посмотрела на свое отражение в зеркале студии. К ней вернулся румянец. Она больше не была похожа на скелет в синем платье. Она была женщиной, которая обрела цель.
— Давай записывать, — твердо сказала она. — Скоро мой выход.
В тот вечер Вадим получил видеосообщение. С экрана на него смотрела женщина неземной красоты. Её голос звучал странно — ровно, почти механически, но он был так очарован картинкой, что не заметил подвоха.
— Вадим, — произнесла цифровая Марина. — Я возвращаюсь завтра вечером. Я подготовила для тебя сюрприз в нашей гостиной. Уволь прислугу на вечер. Я хочу, чтобы только ты первым увидел результат моей трансформации.
Вадим улыбнулся. Его план сработал. Его личный Пигмалион достроил свою Галатею. Он и не подозревал, что Галатея уже давно точит нож, чтобы отсечь всё лишнее от его собственной жизни.
Вечер триумфа Вадима Беркутова начался с тишины. Он сам разлил по бокалам коллекционное шампанское, зажёг свечи и выключил основной свет в гостиной. Огромный портрет над камином теперь казался ему устаревшим черновиком. Он ждал оригинал, который должен был превзойти копию.
Ровно в восемь вечера входная дверь тихо скрипнула.
— Марина? — Вадим поднялся с кресла, поправляя лацкан пиджака. Его сердце билось в предвкушении эстетического экстаза. — Дорогая, не томи. Я готов увидеть свое лучшее творение.
Из полумрака прихожей вышла женщина. Она была одета в то самое изумрудное платье с портрета, но на этом сходство заканчивалось. Марина не была истощенной нимфой с прозрачной кожей. Напротив, она выглядела здоровой, уверенной и... настоящей. Её лицо не было стянуто филлерами, а в глазах вместо покорности горел холодный, рассудительный огонь.
Вадим замер, его улыбка медленно сползла.
— Что это? — он обвел её взглядом. — Где твои скулы? Где та стройность, которую я видел на видео? Ты... ты ела? Ты сорвалась в последний момент?!
Марина спокойно прошла к центру комнаты и поставила на журнальный столик кожаную папку.
— Нет, Вадим. Я не срывалась. Я просто решила, что «улучшенная версия» слишком дорога в обслуживании. Она требует отказа от души, а я к этому не готова.
— Ты издеваешься надо мной? — голос Вадима сорвался на крик. Он подскочил к ней, указывая на портрет над камином. — Я потратил миллионы на твоих врачей! Я создал этот образ! Я хотел, чтобы ты соответствовала! Ты предала мои ожидания, Марина. Ты снова стала... обычной.
— Обычной? — Марина горько усмехнулась. — Нет, Вадим. Раньше я была любящей. Теперь я — информированная.
Она открыла папку.
— Пока ты любовался пикселями на экране, которые Светлана рисовала специально для тебя, я занималась изучением своих активов. Оказывается, я очень богатая женщина, Вадим. Все те офшоры, через которые ты выводил средства, — они на моем имени. И ключи к ним — у меня.
Вадим побледнел. Его самоуверенность дала трещину, сквозь которую начал просачиваться первобытный страх потерять власть.
— Ты не посмеешь... Ты ничего в этом не смыслишь. Это мои деньги!
— Были твоими, пока ты не решил, что твоя жена — это предмет мебели, который можно отфотошопить, — отрезала она. — Аркадий Львович уже подготовил все документы. Завтра утром твои счета будут заморожены до выяснения обстоятельств.
Вадим бросился к ней, его лицо исказилось от ярости.
— Ты уничтожишь нас обоих! Ради чего? Из-за того, что я хотел, чтобы ты выглядела лучше?!
Марина не отшатнулась. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде он впервые не увидел своего отражения.
— Ты хотел, чтобы я была картинкой, потому что картинкой легче управлять. Картинка не спорит, картинка не требует внимания, картинка не стареет. Но ты забыл одну вещь, Вадим. Картинка — это иллюзия. А я — реальность. И реальность такова: я ухожу.
Она подошла к камину, взяла массивную бронзовую кочергу — ту самую, которую сжимала в руках две недели назад — и одним резким движением ударила по центру позолоченной рамы. Холст с треском лопнул. Лицо «идеальной» Марины разорвалось надвое, обнажив пустоту за подрамником.
Вадим смотрел на лохмотья дорогого холста так, словно Марина ударила его самого.
— Это был мой любимый портрет... — пробормотал он, опускаясь на диван.
— Нет, Вадим. Это было твое самое большое заблуждение. Ты влюбился в то, чего не существует. И в погоне за этим призраком ты потерял единственного человека, который любил тебя настоящего — со всеми твоими амбициями и эгоизмом.
Марина сняла с пальца обручальное кольцо и положила его на столик поверх документов.
— Дети уже у моей мамы. Вещи я заберу завтра. Посмотри на этот пустой холст, Вадим. Теперь это твоя жизнь. Рисуй на ней кого хочешь, но меня в этой галерее больше не будет.
Она вышла из гостиной, не оборачиваясь. Её шаги по паркету звучали четко и уверенно. Это больше не был звук «амортизатора», это был звук женщины, которая наконец-то вернула себе свой вес — и речь шла вовсе не о килограммах.
Снаружи шел мелкий дождь, но Марина не чувствовала холода. Она села в машину, где её ждала Светлана.
— Ну что? — спросила подруга, протягивая ей стакан горячего кофе. — Финал состоялся?
— Состоялся, — Марина глубоко вздохнула, чувствуя, как легкие наполняются воздухом — по-настоящему, без сдавливающего корсета чужих ожиданий. — Знаешь, Света, он ведь так и не понял. Он до последнего смотрел на порванный холст, а не на меня.
— Его проблемы, — Светлана завела мотор. — Куда теперь? В «Элизиум»?
Марина улыбнулась — впервые за долгое время искренне и тепло.
— Нет. Поехали в ту круглосуточную кофейню на углу. Я хочу самый большой кусок шоколадного торта. И знаешь что? Я съем его с огромным удовольствием. Не потому, что я сдалась, а потому, что я наконец-то имею на это право.
Машина тронулась, оставляя позади ярко освещенный, но мертвый особняк Беркутовых. Впереди была неопределенность, суды и долгая дорога к восстановлению, но Марина знала: ни один фотограф в мире больше не сможет изменить её жизнь без её на то согласия. Она была сама себе художником, и на её новом холсте не было места для фотошопа. Только для правды, какой бы «несовершенной» она ни казалась окружающим.
Спустя полгода на обложке одного из влиятельных бизнес-изданий появилось фото. На нем была изображена Марина — в простом, но элегантном костюме, с легкой сединой в волосах, которую она принципиально не стала закрашивать, и с глазами, полными жизни. Заголовок гласил: «Новая реальность: как Марина Беркутова перестроила империю мужа и нашла себя».
Вадим увидел этот журнал в очереди в приемную государственного адвоката. Он долго смотрел на фото, пытаясь найти в нем те черты, которые он так старательно вырисовывал в фотошопе. Но он не узнавал эту женщину. Она была слишком живой, слишком сильной... слишком настоящей для его маленького, вылизанного мира.
