Всем привет! Ну что, продолжим?
Мы с Георгием около часа провели на большом разливе реки. Тут у нас клевал крупный мохтик и сорога, а под конец попался один ёрш — словно река подмигивала: «Не расслабляйтесь, ребята».
Я вытер руки, посмотрел на Жору и спросил:
— А где, кстати, Макс и Толик?
— Да вон, — Жора махнул рукой вниз по течению. — Ушли ещё давно. Тишина от них.
— Давно — это сколько?
— Час, может больше.
Я поглядел на свои удочки — поклёвки стихли, будто рыба взяла паузу.
— Ладно, прогуляюсь, поищу. А то мало ли.
Пройдя метров двести, за поворотом реки, я увидел их: сидят, согнувшись над лунками, а вокруг — на льду уже лежит с десяток серебристых боков. Крупная сорога, одна к одной.
— Ну что, живёте? — окликнул я.
Макс обернулся, лицо раскраснелось от мороза и азарта.
— Живём! А ты чего так долго?
— У нас мохтик шёл. А тут что?
— Сорога. Минут десять, как началось… — Толик не отрываясь от лунки протянул: — И не зовём.
Я усмехнулся:
— Так и вижу, что не зовёте. Места хватит?
— Бери рядом, — Макс кивнул на свободный участок. — Только тихо, а то спугнёшь стаю.
Я выбрал точку в паре метров от них. Здесь река была глубже — чувствовалось даже по тому, как бур входил в лёд: тяжелее, глубже, с гулом. Сделал две лунки в полуметре друг от друга, наживил червя — и стал ждать.
Сначала — тишина. Только ветерок поскрипывает снегом под полозьями саней где-то за спиной. Потом… кивок на левой удочке начал подниматься. Очень плавно, неторопливо — как будто мормышка попала на течение. А потом — резкий, но при этом удивительно мягкий загиб вниз.
Сердце ёкнуло. Подсечка — и леска аж заскрипела в руках. Тот самый скрип, ради которого мы сюда и ехали. Рыба сопротивлялась упрямо, шла в сторону, потом — ко дну. Я осторожно подвёл её к лунке, пригнулся — и в руках оказалась сорога. Не меньше полкило. Чешуя у неё была матовая, шершавая, будто припорошенная инеем.
— Вот она, — прошептал я.
— Попал на яму? — крикнул Макс.
— Попал, — кивнул я. — Кажется, вся рыба тут.
И дальше… дальше пошёл клёв, о котором можно только мечтать. То одна удочка дёрнется, то вторая. Сорога шла ровно, уверенно, без пауз — словно очередь выстроилась.
Запомнился один момент. Только снял очередную рыбу, обновил червяка — гляжу, на второй удочке уже клюёт. Кинул первую мормышку обратно в лунку и бросился ко второй. Но рыба играла — тычок, ещё тычок, не заглатывает.
Вторая удочка лежала далеко от лунки, леска шла по краю льда. И вдруг я вижу — кивок на первой удочке дёргается, да ещё как! Активно, настойчиво. Подсекаю — и чувствую: тяжело, упруго. Тащу — а ближе к поверхности сопротивление ослабевает. На том удилище у меня было две мормышки — видимо, одна рыба сошла, а вторая осталась. Хитро.
Друзья к тому времени уже наловились вдоволь. Макс поднялся, потянулся:
— Ладно, я пойду, технику готовить начинать. Ты пока посиди, если клюёт.
— Иди, — кивнул я, даже не отрывая взгляда от кивка. — Я ещё пяток выужу.
С неба тем временем повалил снег. Крупными, пушистыми хлопьями — тихо, мягко, как в сказке. Вообще сорога такую погоду любит: снег — значит, потепление. Другая рыба затихает, а сорога, наоборот, оживляется. Будто чувствует весну за три месяца.
Я просидел ещё минут пятнадцать. Поймал с десяток хороших хвостов — уже механически: подсечка, вываживание, сброс в ящик. Руки замерзали, но уходить не хотелось. Никак.
— Слушай, Макс! — наконец крикнул я. — Поедем?
— Ага, — донёсся голос. — Давно пора.
Я ещё раз посмотрел на лунки — тёмные, уже начинающие затягиваться ледяной кашей. И на реку — засыпаемую снегом, тихую, отдавшую нам свою тайну на полчаса.
Эх, как же не хотелось покидать это место. Но эти тридцать минут клёва — того самого, редкого, щедрого — сделали весь день. Да что день — всю ту поездку.
И пусть дорога обратно была долгой, пусть снегоходы поскрипывали, а замёрзшие пальцы с трудом разгибались — внутри горело тепло. То самое, которое остаётся, когда знаешь: вот оно, поймано. Не просто рыба. Момент. Удача. Зима.