Сон настиг Лили внезапно и безжалостно, как сеть, брошенная на измученную рыбу. Он был тяжёлым, без сновидений, полным лишь обрывков ощущений: свиста ветра в ушах вместо звука течений, грубого шерстяного одеяла на коже вместо ласкового скольжения воды. Она погрузилась в него, как в трясину, устав бороться с новым миром.
Её разбудило солнце. Яркое, наглое, оно пробивалось сквозь иллюминатор и заливало каюту золотом, заставляя жмуриться. И стук в дверь.
— Войдите, — хрипло отозвалась она, с трудом поднимаясь на локтях. Её тело ныло, но уже не так дико.
В проёме возник Даниэль. Его тёмные волосы были ещё влажными от утреннего умывания.
— Доброе утро. Как спалось? Как чувствуешь себя?
— Сносно, — честно ответила Лили, садясь. Её взгляд, уже не затуманенный паникой, с любопытством бродил по каюте. Вчера она видела лишь угрозу и зеркало. Теперь заметила детали: заставленные полки, тщательно расставленные инструменты, и… прямоугольные бумажные изображения, приколотые к стене у кровати. На одном была запечатлена огромная, блестящая рыбина, на другом — улыбающийся Даниэль с другим мужчиной, оба стоят, обнявшись, на фоне какого-то порта.
Неосознанно, её палец потянулся к той, где было два человека.
— Кто они?
Даниэль, присев на стул, последовал за её взглядом. Улыбка с его лица не исчезла, но в глазах что-то осело. Взгляд потух.
— Это Риваль, — сказал он тихо, указывая на своего двойника. — Мой лучший друг. Мы познакомились в Испании, когда я был там проездом с первой экспедицией. Он искал ответы на те же вопросы, что и я. Мы решили объединиться. Он был мне близок, как член семьи. Был моим братом.
Он замолчал, глядя перед собой, словно видел не деревянные стены, а бескрайнюю водную гладь.
— А потом, в одну из ночей, он просто вышел на палубу подышать воздухом. И не вернулся. Я объявил тревогу, мы обыскали каждый дюйм, я нырял в ледяную воду с единственной целью найти хотя бы тело… Ничего. Ни звука, ни всплеска. Риваль растворился в море, как призрак. Как и мой отец до него.
Отчего-то в груди Лили что-то ёмко сжалось. Его боль была настолько… чужой. И настолько знакомой. Сестринство, родство — это было всё в её мире. Узы стаи были прочнее скал. Она всегда считала людей разрозненными, эгоистичными существами, стаей лишь в моменты паники или охоты. А тут… этот человек горевал о друге так, словно потерял часть себя. Он не казался больше просто «добычей». Он был сложным, раненым существом со своей вселенной боли.
Даниэль выглядел подавленным. И прежде чем разум успел выстроить стратегию, её тело двинулось само. Лили встала, подошла и, повинуясь неведомому ей инстинкту, обняла его за плечи, как он её вчера. Движение девушки было чуть деревянным, неуверенным, но искренним.
Даниэль вздрогнул от неожиданности, затем расслабился, и его рука легла поверх её. Он вымученно улыбнулся, подняв на неё взгляд. И в его голубых, чистых глазах, Лили увидела такую доброту, такую нежную, немую благодарность, что мир вокруг на секунду перевернулся. Исчезли планы мести, страх перед судом Старейшин, ярость на собственное бессилие. В её груди разлилось странное, тёплое и пугающее чувство. Оно было похоже на лёгкость, на желание… парить. Такого она не знала никогда.
В подводном царстве о «любви» говорили лишь в контексте древних легенд. Пары создавались для продолжения рода, быстро и без сантиментов. Никакой привязанности, только холодный расчёт и сила. Главным было сестринство. Семья. А это чувство… оно было направлено на чужого. На того, кого она должна была ненавидеть. На добычу.
— Безусловно, тебе идёт моя одежда, — его голос, тихий и тёплый, вырвал её из водоворота мыслей. — Но думаю, самое время сшить тебе что-то более подходящее.
Лили смотрела на него непонимающе. «Сшить»? Она видела ткань лишь на парусах да на телах утопленников.
Даниэль, увидев её растерянность, лишь мягко усмехнулся, списав это на потерю памяти.
— Ты когда-нибудь раньше шила?
Она покачала головой.
«Неужели она благородных кровей?» — промелькнуло у него в голове, но вслух он лишь сказал:
— Ничего страшного. Я тебя научу. Отец был строг и считал, что капитану нужно уметь всё. Поэтому я могу шить даже с закрытыми глазами. Сейчас вернусь.
Он вышел и вскоре вернулся, нагруженный лоскутами тканей — от простой парусины до мягкой шерсти, длинной жестяной линейной с делениями, куском мыла для разметки, иголками и мотками ниток. Всё это он аккуратно разложил на столе, словно готовясь к важному ритуалу, и жестом подозвал её к себе.
— Вот это — выкройка, — объяснил он, ловко орудуя мылом и линейкой, рисуя прямо на ткани плавные линии. Он рассказывал, как отец, суровый капитан судна, заставлял его сидеть с иголкой, считая это тренировкой терпения, столь необходимой в море. Ну, и возможностью сшить себе одежду в случае чего. Лили слушала, заворожённо наблюдая, как из хаоса лоскутов под его руками начинает рождаться форма. Она посмеивалась в нужных местах, удивлялась простым вещам и чувствовала себя… на удивление легко. Безопасно.
— Попробуй сама, — он вложил ножницы ей в ладонь, а свою крупную, покрытую шрамами и мозолями руку положил сверху, направляя её движения. Его пальцы были тёплыми и уверенными. — Вот так. Осторожнее. Молодец. Не поверю, что раньше ты никогда этим не занималась.
Его близость, его дыхание у виска снова вызвали тот странный трепет. Чтобы отвлечься, она сосредоточилась на ткани.
— А ты помнишь что-то из своей жизни до… падения в море? — спросил он, не отрываясь от работы.
Лили открыла было рот, чтобы выдумать историю о дочери рыбака, но поняла, что её знаний о человеческом быте хватит лишь на то, чтобы тут же попасться. Опыта у неё в этом было столько же, сколько у карася в кройке.
— Не помню, — снова прошептала она, и на этот раз в её голосе звучала не ложная, а подлинная горечь от незнания целого мира.
Спустя несколько часов совместных усилий — его терпеливых объяснений, её ошибок и общих смешков, когда ткань никак не хотела слушаться, — на койке лежали плоды их труда: простые, но аккуратные брюки её размера из пёстрой ткани и свободная блузка с длинными рукавами.
Примерив всё это, Лили замерла перед зеркалом. Отражение было иным. Не жалкой, нагой жертвой, а… девушкой. Странной, чужой, но целостной. Ноги, ещё вчера казавшиеся нелепыми обрубками, теперь выглядели гармоничной частью образа. Она даже провела ладонью по грубой ткани, находя в её тактильности некое странное утешение.
Даниэль стоял сзади, оценивающе смотрел. Его взгляд был другим — не голодным, как у тех моряков, и не диагностическим, как вчера. Он был… восхищённым. Задумчивым. Он подошёл ближе, и его пальцы легонько пригладили непослушную прядь её чёрных волос.
— Сиди, — мягко скомандовал он, найдя в комоде деревянный гребень.
И Лили села, покорно опустив голову. Он начал расчёсывать её волосы. Медленно, тщательно, разбирая каждое спутанное место с невероятным терпением. От этого ритмичного, бережного прикосновения по спине побежали мурашки блаженства. Она даже прикрыла глаза. В море с сёстрами это был обычный ритуал доверия и близости. Но чтобы это делал мужчина… чтобы его пальцы, такие сильные и грубые, были настолько нежны… этого не было никогда.
Закончив, он отложил гребень, и, когда она встала, снова окинул её взглядом, полным какого-то внутреннего тепла.
— Ты хорошеешь и хорошеешь, — сказал он, и в его голосе звенела неподдельная нежность. — Всё гадаю, ты когда-нибудь остановишься?
Он широко улыбнулся. И Лили, глядя в его глаза, ответила ему улыбкой — не вымученной, не расчётливой, а настоящей, робкой и светлой. На мгновение в каюте воцарилась та самая, хрупкая и сладкая тишина, что бывает лишь между двумя людьми, когда все слова уже сказаны или ещё не нужны.
А потом он будто спохватился, хлопнул в ладоши, и повседневность вернулась, сметая волшебство.
— Ну что, самое время перекусить?
И Лили кивнула, следуя за ним на палубу, в новый день, чувствуя, как внутри неё, рядом с холодным планом мести, пророс и укрепился какой-то новый, незнакомый и пугающе тёплый росток. Она не знала, что это. Но боялась, что если он вырастет, то сломает всё, во что она верила.
