Детский шампунь пах клубникой. Искусственной, приторной — но Полина его обожала и требовала именно этот, с розовым единорогом на этикетке.
Алёна выдавила на ладонь густую розовую массу и начала намыливать дочери голову. Полина сидела в ванне, болтала ногами в пене и рассказывала про Ксюшу из танцевального, которая «задаётся, потому что у неё папа на джипе».
— А у нас папа на чём? — спросила Полина, задрав голову.
— Глаза закрой, щипать будет. На маршрутке папа.
— Это не считается.
— Считается. Главное — доехать.
Из комнаты донёсся голос Дмитрия — резкий, недовольный:
— Алёна! Где пульт?!
Она не ответила. Знала: пульт на журнальном столике, где всегда. Он просто хотел, чтобы она пришла и подала.
— Алёна!
— Занята! — крикнула она. — На столе посмотри!
Тишина. Потом — демонстративно громкое хлопанье по подлокотнику дивана, шаги, снова тишина. Нашёл.
Полина смотрела на маму снизу вверх, не закрывая глаз.
— Мам, а почему папа всё время злой?
Алёна замерла с руками в пене.
— Он не злой. Устаёт просто.
— Он уже год устаёт.
Девять лет, а говорит такое. Алёна не нашлась, что ответить, и просто начала смывать шампунь.
Полина зажмурилась, подставляя голову под душ.
— Ксюшин папа тоже работает, а не злой.
— У всех по-разному, Полин.
— А у нас почему так?
Алёна выключила воду.
— Вылезай. Полотенце на крючке.
Она вышла из ванной, прикрыла дверь — и только тогда заметила, что флакон с шампунем лежит на полу в коридоре, у самого порога. Видимо, Полина вынесла с собой и выронила. Крышка открыта, на плитке — розовая лужица.
Надо вытереть.
— Настя! — позвала она. — Ты уроки сделала?
Из комнаты дочерей — молчание, потом сдержанное:
— Делаю.
— Через полчаса спать.
Алёна пошла на кухню — выключить чайник, убрать посуду, собрать Полине форму на завтра. Про лужицу у порога забыла.
Ужинали молча. Дмитрий читал что-то в телефоне, иногда хмыкал. Алёна знала: когда он так хмыкает — лучше не спрашивать. Всё равно скажет, что «ничего», а потом весь вечер будет молчать с таким лицом, будто она лично виновата в его плохом настроении.
Она больше не пыталась разговаривать. Раньше пыталась — год назад, два. Спрашивала: «Что случилось?», «Может, обсудим?», «Дим, ты же видишь, что между нами что-то не так».
Он отвечал: «Всё нормально. Это у тебя вечно всё не так».
Она перестала спрашивать.
Настя доела первой, тихо встала, унесла тарелку в раковину и ушла к себе. Четырнадцать лет — возраст, когда дети уже всё понимают, но ещё не могут уйти. Алёна видела: дочь старается быть незаметной. Не попадать под раздачу. Не раздражать.
Это было самое страшное — наблюдать, как твой ребёнок учится быть невидимым.
Полина сидела за столом, ковыряла ложкой кашу и смотрела в окно. На губе — клубничная зубная паста, не вытерла.
— Вкусно? — спросила Алёна.
— Угу.
— Полин, вытри рот.
— Угу.
Дмитрий поднял глаза от телефона.
— Почему у ребёнка опять каша? Ты вообще готовить умеешь что-то, кроме каши?
Алёна почувствовала, как внутри что-то натянулось — знакомое, тугое.
— Это рисовая. Она любит рисовую.
— Она любит, потому что ты больше ничего не делаешь.
— Я делала котлеты. Ты не стал есть, сказал — сухие.
— Потому что сухие. — Он снова уткнулся в телефон. — Господи, ну хоть что-то научись делать нормально.
Полина перестала ковырять кашу.
Алёна встала, забрала тарелки.
Ничего не сказала.
Уже потом, когда укладывала Полину, та спросила шёпотом:
— Мам, а ты правда не умеешь готовить?
— Умею.
— А почему папа говорит, что нет?
— Потому что ему не нравится. Это разное.
Полина помолчала, натянула одеяло до подбородка.
— Мне нравится. Ты хорошо готовишь.
— Спасибо, мась.
— Мам?
— М?
— Ты только не плачь, ладно?
Алёна поцеловала её в лоб и вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене.
В груди было пусто — так бывает, когда слёз уже нет, а боль ещё есть.
Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на своей половине, смотрела в потолок. Дмитрий рядом дышал ровно, спал. Последние месяцы он засыпал мгновенно — раньше такого не было. Раньше они разговаривали перед сном, хотя бы о ерунде. Теперь — ничего.
Она думала: когда это началось? Когда именно он стал таким? Год назад? Полтора? Или это было всегда — просто она не замечала, не хотела замечать, списывала на стресс, работу, усталость?
Она думала: может, это я. Может, я и правда всё делаю не так.
Она думала: дети.
Настя уже месяц носит наушники, даже когда не слушает музыку. Просто чтобы не слышать.
Полина стала спрашивать вещи, которые девятилетние дети не должны спрашивать.
Надо что-то делать.
Но что?
Уйти? Куда? Съёмная квартира, зарплата бухгалтера, двое детей. Мать в Воронеже, сама еле сводит концы с концами. Подруг, у которых можно перекантоваться, нет — как-то так вышло, что за годы брака все подруги рассосались. Дмитрий не любил, когда она «тратила время на пустую болтовню», и она перестала тратить.
Остаться? Так и жить — в этой тишине, в этих придирках, в этом ежедневном «ты всё делаешь не так»?
Она не знала.
Закрыла глаза.
Звук был странный — глухой, короткий, как будто что-то большое упало. И сразу после — тишина.
Алёна открыла глаза. Рядом — пусто. Дмитрия нет.
— Дим?
Тишина.
Она встала, вышла в коридор.
Он лежал на полу, у порога ванной. Ноги в носках, один носок съехал. Голова запрокинута. Под затылком — тёмное. На плитке — размазанный розовый след. Шампунь.
Алёна замерла на секунду. Потом бросилась к нему.
— Дима! Дима!
Он не отвечал. Глаза закрыты, дышит — она видела, как поднимается грудь. Но не реагирует.
Она побежала за телефоном.
Руки дрожали так, что с трудом попала в цифры.
— Скорая? Человек упал, ударился головой, без сознания. Адрес...
Полина стояла в дверях детской, в пижаме с котятами.
— Мам? Что с папой?
— Иди к Насте. Сейчас. Быстро.
Она сама удивилась, как спокойно прозвучал её голос.
Скорая приехала через двенадцать минут. Алёна считала — сидела рядом с Дмитрием, держала его руку и считала минуты. Он пришёл в себя минут через пять после звонка — открыл глаза, непонимающе посмотрел на неё, попытался встать.
— Лежи. Скорая едет.
— Что случилось?
— Ты упал. Поскользнулся, наверное.
Он потрогал затылок, посмотрел на пальцы — кровь.
— Чёрт.
— Лежи, сказала.
Он послушался. Это было странно — он давно её не слушался.
Потом были врачи, носилки, вопросы. «Что случилось?», «Он пил?», «Чем ударился?».
Алёна отвечала, показывала порог, показывала розовую лужицу на полу.
— Шампунь, — сказала она. — Дочка уронила, я забыла вытереть.
Врач кивнул, записал.
Дмитрия увезли.
Алёна стояла в коридоре, смотрела на плитку, на порог, на размазанный розовый след.
Потом взяла тряпку и вытерла.
Сковорода
В больницу Алёна приехала на следующий день, после работы. Отпроситься не получилось — квартальный отчёт, сроки горят. Она позвонила утром в приёмное, ей сказали: сотрясение средней тяжести, состояние стабильное, жизни не угрожает. Полежит с неделю.
Она выдохнула.
Вечером, в половине седьмого, вошла в палату с пакетом — яблоки, вода, зарядка для телефона.
Дмитрий сидел на кровати, в больничной пижаме, спиной к двери. Рядом, на стуле, — молодой мужчина в штатском. Пиджак, папка, ручка.
Оба повернулись.
— О, — сказал Дмитрий. — А вот и она.
Алёна остановилась.
— Здравствуйте, — сказал мужчина, вставая. — Участковый уполномоченный Карпов. Вы — Алёна Викторовна Котова?
— Да. Что случилось?
Она перевела взгляд на мужа. Дмитрий смотрел на неё — странно, почти с любопытством. Так он никогда не смотрел.
— Ваш муж написал заявление, — сказал участковый. — О нанесении ему телесных повреждений.
Алёна не поняла. Посмотрела на Дмитрия.
— В смысле?
— Я ничего не помню, — сказал Дмитрий. — Но я уверен: ты меня ударила. Сзади. Сковородой.
Пакет выскользнул из рук. Яблоки покатились по полу.
— Ты... что?
— Я пошёл ночью в туалет. И очнулся на полу. Что между этим — не помню. — Он говорил спокойно, почти скучающе. — Но я знаю тебя. Знаю, что ты способна. Ты меня ударила.
Алёна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Это было похоже на сон — плохой, липкий, из которого не можешь вырваться.
— Дима. Ты поскользнулся. На шампуне. Я была в спальне, я спала.
— Ты так говоришь.
— Я вызвала скорую!
— После того, как ударила.
Участковый смотрел на них обоих, что-то записывал.
— Алёна Викторовна, вам придётся проехать со мной для дачи объяснений.
— Я... — Она не могла подобрать слов. — Это бред. Это абсолютный бред. Какая сковорода?! Он упал!
— Разберёмся, — сказал участковый. — Пройдёмте.
Дмитрий смотрел ей в спину, пока она выходила из палаты.
На его лице — Алёна успела заметить — была улыбка.
В отделении она просидела три часа. Её опрашивали, записывали показания, заставляли подписывать протоколы. Она рассказывала про шампунь, про плитку, про ночь — раз, другой, третий.
Следователь — женщина лет сорока с усталым лицом — слушала, кивала, уточняла.
— Сковорода где хранится?
— На кухне. В шкафу под плитой.
— Вы доставали её в тот день?
— Нет. Я жарила котлеты за два дня до этого. С тех пор не трогала.
— Ваш муж утверждает, что у вас были конфликты.
— Были. Мы ссорились. Как все.
— Он утверждает, что вы на него кричали. Угрожали.
— Я? — Алёна почти рассмеялась. — Я ему угрожала? Я восемь лет слушаю, что всё делаю не так. Я — угрожала?
Следователь не изменилась в лице.
— Алёна Викторовна, мы проверим сковороду, проверим характер травмы. Если всё так, как вы говорите, — дело не возбудим.
— А если нет?
— Тогда будем разбираться.
Её отпустили в одиннадцатом часу. Она вышла на улицу, села на лавочку у входа, закурила — хотя бросила пять лет назад.
Руки тряслись.
Она позвонила маме — в Воронеже было уже поздно, но мать взяла сразу.
— Алён? Что случилось?
Алёна хотела рассказать — и не смогла. Из горла вырвался какой-то странный звук, и она заплакала.
Экспертиза заняла неделю. Сковороду изъяли, осмотрели. Форма удара, сказали эксперты, не соответствует: травма нанесена тупым предметом с ровной поверхностью, скорее всего — плиткой или бетоном. Следов на сковороде нет. Отпечатков, характерных для удара, нет.
Дело не возбудили.
Алёна узнала об этом по телефону — следователь позвонила, сказала сухо:
— Отказ в возбуждении. Факты не подтвердились.
— Спасибо.
— Не за что. — Пауза. — Алёна Викторовна, у вас всё в порядке дома?
Алёна не нашлась, что ответить, и просто повесила трубку.
Дмитрий выписался через пять дней после падения. Домой не вернулся — поехал к матери, в однушку на другом конце города.
Алёна не удивилась. Она уже знала.
Он позвонил ей в тот же вечер. Голос был ровный, деловой.
— Я подал на развод.
— Я поняла.
— И на лишение тебя родительских прав.
Она села. Ноги подкосились.
— Что?
— Ты агрессивна, — сказал он. — Ты настраиваешь детей против меня. Ты пыталась меня убить.
— Дима. Ты упал. Экспертиза...
— Мне плевать на экспертизу. Я знаю, что было.
Он помолчал. Потом добавил:
— У меня есть записи.
— Какие записи?
— Ты узнаешь.
Он повесил трубку.
Алёна сидела с телефоном в руках, смотрела на экран.
Записи. Какие записи?
Потом вспомнила: последние месяцы он часто доставал телефон во время их ссор. Она думала — отвлекается, читает новости, игнорирует её. А он записывал.
Она опустила голову.
Вот оно что.
Вот зачем всё это было — придирки, провокации, обвинения. Он не просто портил ей жизнь. Он собирал материал.
Она не знала, плакать или смеяться.
Адвоката ей посоветовала коллега с работы — дальняя родственница когда-то разводилась, ситуация была похожая.
Игорь Павлович Мельников принял её в маленьком кабинете на третьем этаже старого здания у набережной. В кабинете пахло кофе и бумагой, на столе — стопки папок, на подоконнике — засохший фикус.
Мельникову было за пятьдесят, он был полный, седеющий, в мятом пиджаке. Говорил медленно, смотрел внимательно.
Алёна рассказала всё. Про последние месяцы, про падение, про сковороду, про заявление, про угрозу лишить её родительских прав.
Мельников слушал, не перебивая. Иногда записывал что-то в блокнот.
Когда она закончила, он помолчал минуту.
— Записи он вам показывал?
— Нет. Сказал, что есть.
— Значит, есть. — Мельников почесал подбородок. — Аудио, скорее всего. Последние месяцы вы ссорились часто?
— Часто.
— Кричали на него?
Алёна опустила глаза.
— Иногда. Когда он меня доводил.
— Понятно. — Он не осуждал, просто констатировал. — Что говорили?
— Что устала. Что он невыносим. Что так жить нельзя.
— Угрозы? «Убью», «уйду», «заберу детей»?
— «Уйду» — говорила. «Заберу детей» — может быть, не помню. «Убью» — нет. Такого не было.
— Хорошо. — Мельников закрыл блокнот. — Алёна Викторовна, лишить вас родительских прав — это не просто. Нужны серьёзные основания: жестокое обращение, алкоголизм, наркотики, угроза жизни детей. Аудиозаписи ссор — это аргумент, но слабый. Если вы не били детей, не морили их голодом, не оставляли одних на улице — суд, скорее всего, будет на вашей стороне.
— Скорее всего?
— В семейных делах гарантий не бывает. — Он посмотрел на неё прямо. — Но я буду стараться. Мне нужно время — покопать. Ваш муж... он ведь не просто так всё это затеял. Значит, у него есть причина. Не вы — что-то другое.
— Что?
Мельников пожал плечами.
— Узнаем.
Записи
Суд начался в январе.
Алёна помнила этот день: мороз, редкий для Краснодара, минус пять, на лужах — ледяная корка. Она шла к зданию суда в старом пуховике, в сапогах, которые давно пора было выбросить. Думала: надо было одеться приличнее. Потом думала: какая разница.
Дмитрий уже был там — в костюме, при галстуке, с кожаной папкой. Рядом — его адвокат, молодой, уверенный, с дорогими часами на запястье.
Они не поздоровались.
Мельников появился за минуту до начала — в том же мятом пиджаке, с картонным стаканом кофе, который он допивал на ходу.
— Готовы? — спросил он.
— Нет.
— Никто никогда не готов. Идёмте.
Первое заседание было коротким — процедурным. Судья зачитала исковые требования, адвокаты представились, назначили следующую дату.
Алёна смотрела на Дмитрия и пыталась понять: кто этот человек? Она прожила с ним пятнадцать лет. Родила ему двоих детей. Слушала его храп, стирала его носки, готовила ему завтраки. И теперь он сидит напротив и хочет забрать у неё дочерей.
Он поймал её взгляд. Не отвёл — смотрел прямо, спокойно.
Она отвернулась первой.
На втором заседании, в феврале, Дмитрий представил записи.
Судья включила диктофон. В зале зазвучал голос — женский, высокий, злой.
«Ты меня достал! Слышишь?! Достал! Я больше не могу! Я уйду! Заберу детей и уйду, и ты никогда нас больше не увидишь!»
Алёна узнала свой голос — и не узнала. Она не помнила, когда это говорила. Может, в августе, когда он в очередной раз обвинил её в том, что она «не умеет воспитывать детей». Может, в сентябре, когда он сказал, что она «располнела и перестала за собой следить».
Она слышала себя — и ей было стыдно. Не за слова — за интонацию. За этот визгливый, истеричный тон. Она не такая. Она никогда не была такой.
Или была?
Запись продолжалась.
«Ты превратил мою жизнь в ад! Ты понимаешь это?! В ад!»
Голос Дмитрия — спокойный, почти ласковый:
«Алёна, успокойся. Дети слышат».
«Пусть слышат! Пусть знают, какой ты на самом деле!»
Судья выключила запись.
Алёна сидела, сжав руки на коленях. Мельников рядом что-то писал в блокноте.
— Ваша честь, — сказал адвокат Дмитрия, — как вы слышите, истица систематически подвергала моего доверителя психологическому насилию. Она угрожала лишить его права на общение с детьми, очерняла его в их присутствии, создавала в семье атмосферу...
Алёна перестала слушать.
Она смотрела на свои руки — красные от холода, с обломанным ногтем на указательном пальце — и думала: как я здесь оказалась?
Детей опрашивали через психолога, без родителей. Так положено по закону — чтобы не давили.
Алёна ждала в коридоре, пока Настя была в кабинете. Сорок минут. Дочь вышла с каменным лицом, молча прошла мимо, села на скамейку в дальнем углу.
Алёна хотела подойти — Мельников покачал головой.
— Не сейчас. Потом.
Полина была в кабинете двадцать минут. Вышла зарёванная, бросилась к маме, уткнулась лицом в её пуховик.
— Они спрашивали, кто меня бьёт, — всхлипнула она. — Никто меня не бьёт. Почему они так спрашивают?
Алёна гладила её по голове и не знала, что ответить.
В марте Мельников позвонил ей поздно вечером.
— Нашёл, — сказал он.
— Что нашли?
— То, что искал. — Он помолчал. — Алёна Викторовна, ваш муж последний год состоит в отношениях с женщиной по имени Кристина Савченко. Ей двадцать девять, работает администратором в фитнес-клубе «Олимп». Ваш муж там оформил абонемент полтора года назад.
Алёна села на край кровати.
— И что?
— Она беременна. Срок — седьмой месяц. Рожать — в мае.
Алёна молчала. В голове было пусто.
— Вы меня слышите?
— Слышу.
— Это меняет картину. Он не просто хочет развестись и забрать детей. Он хочет выйти чистым — хорошим отцом, жертвой агрессивной жены. Чтобы потом, с новой женщиной, начать «нормальную семью».
— Он год... — Алёна не смогла закончить.
— Как минимум год. Может, больше. — Мельников вздохнул. — Мне жаль. Но это наш козырь. Я предъявлю это на следующем заседании.
— Когда?
— В мае. После родов. Чтобы судья видела полную картину.
Алёна повесила трубку. Легла на спину, уставилась в потолок.
Год. Год он жил с другой женщиной, пока она стирала его носки и слушала, что всё делает не так. Год он записывал её на диктофон, доводил до истерики, а потом шёл к Кристине — молодой, красивой, не уставшей.
Год.
Она ждала, что заплачет. Не заплакала.
Просто лежала и смотрела в потолок.
Сын
Ребёнок родился двенадцатого мая — мальчик, три четыреста, пятьдесят два сантиметра. Алёна узнала об этом от Мельникова: он следил за ситуацией.
— Она назвала его Артём, — сказал он. — Отцовство пока не оформлено, но это вопрос времени.
— Мне какое дело, как она его назвала?
Мельников промолчал.
Суд был назначен на двадцать третье мая.
Зал был тот же — маленький, душный, с портретом судьи на стене и гербом над головой. Алёна сидела на своём месте, смотрела в окно. За окном — май, зелень, солнце. Нормальная жизнь.
Дмитрий выглядел хуже, чем в прошлый раз. Круги под глазами, щетина. Костюм — тот же, но мятый.
Кажется, он не спал.
Мельников встал, когда судья дала ему слово.
— Ваша честь, я хотел бы представить новые доказательства, имеющие прямое отношение к делу.
Адвокат Дмитрия поднял голову.
— Ваша честь, мы не были уведомлены о новых доказательствах.
— Они получены недавно, — сказал Мельников. — И касаются репутации истца.
Судья кивнула.
Мельников положил на стол папку.
— В ходе подготовки к делу мы установили, что истец, Дмитрий Сергеевич Котов, на протяжении последнего года состоял в романтических отношениях с гражданкой Савченко Кристиной Олеговной, двадцати девяти лет. Двенадцатого мая этого года у гражданки Савченко родился ребёнок, биологическим отцом которого является истец. Вот показания свидетелей, вот переписка из социальных сетей, вот фотографии.
Он выкладывал документы один за другим.
Дмитрий побледнел.
— Это не имеет отношения к делу, — сказал его адвокат. — Личная жизнь моего доверителя...
— Имеет прямое отношение, — перебил Мельников. — Истец утверждает, что ответчица разрушала семью, настраивала детей против него, была агрессивна и неадекватна. При этом сам истец на протяжении года изменял супруге, планировал развод и новую семью. Записи, которые он представил суду, — результат целенаправленных провокаций. Он доводил ответчицу до срыва, записывал её реакции и собирал материал для суда.
Мельников обвёл взглядом зал.
— Это не защита детей. Это манипуляция.
Судья смотрела на Дмитрия.
— Истец, вы можете что-то сказать по существу?
Дмитрий молчал. Его адвокат шептал ему что-то на ухо, он не реагировал.
— Истец?
Он поднял голову.
— У меня... — начал он и замолчал. — Я...
Он не смог закончить.
Решение суд вынес через две недели.
В иске о лишении родительских прав — отказать.
Дети остаются с матерью.
Брак расторгнут.
Алёна стояла на ступеньках суда, держала в руках копию решения и не чувствовала ничего. Ни радости, ни облегчения, ни злости. Пусто.
Мельников стоял рядом, допивал свой вечный кофе.
— Поздравляю, — сказал он.
— Спасибо.
— Теперь алименты. Он будет юлить, это понятно. Но закон на вашей стороне.
— Я знаю.
Она посмотрела на дверь суда. Дмитрий вышел минутой позже — один, без адвоката. Прошёл мимо, не взглянув.
На его лице не было ничего — ни злости, ни обиды. Просто пустота.
Как у неё.
Кристина подала на установление отцовства в июне. ДНК-тест подтвердил: Дмитрий — отец.
Алёна узнала об этом случайно — от общей знакомой, которая работала в той же поликлинике, где наблюдалась Кристина.
— Она, говорят, к нему и не пускает, — сказала знакомая. — Ребёнок записан на неё, живёт она с матерью, Дмитрия в квартиру не пустила ни разу.
— Почему?
— А зачем он ей? — Знакомая пожала плечами. — Ей нужен был ребёнок. Материнский капитал, выплаты, алименты. Мужик-то ей для чего?
Алёна хотела почувствовать злорадство — и не почувствовала.
Просто усталость.
В июле Дмитрий перевёлся на полставки. Его официальная зарплата упала до восемнадцати тысяч. Алименты на двоих детей — четыре с половиной тысячи в месяц.
В августе он уволился совсем. Встал на биржу труда.
Пособие по безработице — минимальное. Алименты — ещё меньше.
Алёна получила первый перевод в сентябре: тысяча двести рублей.
На две дочери.
Она посмотрела на экран телефона, на эту цифру, и рассмеялась.
Настя вышла из комнаты.
— Мам? Ты чего?
— Ничего, Насть. — Она вытерла глаза. — Просто смешно.
— Что смешно?
— Всё.
Спустя год
Осень пришла рано — уже в середине сентября зарядили дожди, холодные, затяжные. Алёна любила такую погоду: можно сидеть дома, пить чай, вязать.
Она снова начала вязать — после пятилетнего перерыва. Сначала — просто чтобы занять руки. Потом втянулась. По вечерам, когда девочки делали уроки, она сидела на диване с клубком шерсти и спицами, и ей было хорошо.
Спокойно.
Настя в этом году пошла в девятый класс. Готовилась к экзаменам, много рисовала. Скетчбук был уже третий по счёту — первые два закончились за лето. Рисовала в основном портреты: одноклассников, прохожих, иногда — маму.
Алёна видела один такой рисунок: она сама, за вязанием, в профиль. Сосредоточенная, спокойная. Почти красивая.
— Это я? — спросила она.
— Угу.
— Польстила.
Настя пожала плечами.
— Нет. Ты такая и есть.
Полина ходила на танцы три раза в неделю. Преподавательница говорила, что у неё способности. Алёна не особо в это верила, но каждый раз, когда дочь танцевала дома — «мам, смотри, мы новую связку учим!» — она улыбалась.
Хорошо, что есть танцы. Хорошо, что есть «мам, смотри».
Дмитрий звонил раз в две недели. Алёна брала трубку, спрашивала, что он хочет, передавала телефон детям.
Настя разговаривала коротко, сухо: «Да. Нет. Нормально. Пока».
Полина не брала трубку совсем.
— Скажи, что я занята, — говорила она.
— Полин, это твой папа.
— Я занята.
Алёна не настаивала.
Однажды Дмитрий позвонил, когда Полина была рядом — сидела за столом, делала домашку по математике.
— Тебя, — сказала Алёна, протягивая телефон.
Полина посмотрела на экран. Потом на маму.
— Не хочу.
— Может, поговоришь? Хоть минуту?
Полина покачала головой.
— Он врал, — сказала она тихо. — Всё время врал. Я слышала, как вы ссоритесь. Слышала, что он тебе говорил. Он говорил, что ты плохая, что ты ничего не умеешь. А потом оказалось, что это он плохой.
Она помолчала.
— Я не хочу с ним разговаривать. Никогда.
Алёна не стала спорить.
Она подошла к окну, сбросила вызов. Постояла минуту, глядя во двор. Там, внизу, дети катались на великах по лужам, несмотря на дождь. Чья-то бабушка кричала из окна: «Ваня! Домой!»
Обычный вечер.
В октябре Алёна затеяла ремонт в ванной — небольшой, косметический. Поменяла занавеску, купила новые полотенца, повесила полочку для шампуней.
И положила на пол у порога коврик. Резиновый, с присосками. Нескользящий.
Полина спросила:
— Зачем? Раньше же не было.
— Чтобы не поскользнуться, — сказала Алёна.
— А-а.
Полина приняла это объяснение и ушла к себе.
Алёна стояла в ванной, смотрела на коврик — серый, невзрачный, абсолютно обычный — и думала о том, как странно всё устроено.
Год назад она была замужем. Год назад она думала, что это навсегда. Год назад её муж упал на этом пороге, ударился головой и обвинил её в том, что она хотела его убить.
А теперь она стоит здесь одна, вяжет по вечерам, слушает, как дочери смеются в соседней комнате, и ей хорошо.
Не счастливо. Не радостно. Просто хорошо.
Спокойно.
Она выключила свет в ванной и пошла на кухню — ставить чайник.
Жизнь продолжалась.
На столе в кухне лежал телефон — Дмитрий снова звонил, она не слышала.
Алёна посмотрела на пропущенный вызов.
Потом посмотрела на окно — дождь усилился, капли стучали по стеклу.
Потом налила себе чаю, села за стол и не перезвонила.
Из комнаты девочек доносились голоса: Настя что-то объясняла Полине, Полина хихикала.
Алёна улыбнулась.
За окном темнело.
На подоконнике стоял клубок шерсти — розовый, яркий, почти клубничного цвета. Полина выбрала: «Мам, свяжи мне шарф! Такой, чтобы как конфета!»
Алёна взяла клубок в руки, размотала нитку.
Начала вязать.