Знаешь, иногда я листаю этот старый, потрепанный блок талонов, и он хрустит, как карта на штабных учениях. Только здесь вся топография — это наш голодный Ленинград начала девяностых. Я был майором, слушателем ВАТТ, Военной академии тыла и транспорта, учился по специальности ВОСО, чтобы лучше организовывать снабжение целых армий. А в жизни моей маленькой армии — жены Наташи и трехлетнего сына — я организовывал жизнь по этим бумажкам, которые выдавали в академии.
Мы жили в Купчино, в том самом женском общежитии, где Наташа работала заведующей. И вот я, офицер, возвращался с занятий по сложнейшим логистическим схемам с пачкой талонов в кармане. Это была наша валюта, тверже любого рубля. Мясо или мясопродукты — три штуки. Два на масло сливочное. Четыре — на колбасу, которую потом все чаще заменяли на селедку. Крупа, макароны — два талона. А еще эти загадочные «резервные» №1 и №2, на которые вдруг могла выпасть водка или пачка «Беломора». Их мы, конечно, меняли. Меняли на все.
Каждый месяц, как гром среди ясного неба, — новое постановление Ленгорисполкома. То талоны станут размером с почтовую марку, то список перевернут с ног на голову. Сегодня дают десять яиц на месяц — береги как зеницу ока. Завтра яиц нет, но есть «взаимозачет»: вместо мяса возьмите тушенку, вместо колбасы — минтай. Мы жили в состоянии перманентной тактической игры. Наташа, как главный интендант нашей семьи, вела сложные переговоры с соседками по общежитию: у кого лишний талон на сахар, а кому срочно нужно растительное масло для пирога на день рождения ребенка.
А потом в 1992-м пришли они — «ножки Буша». Эти огромные, бледные, заморские окорочка. Для нас это была не политика, это было чудо. На талон выходило приличное количество, мякоть была мягкой, не like наша жилистая «синяя» птица. Мы их жарили, тушили, и на кухне общежития стоял непривычный, жирный и сытный запах. Это был вкус какой-то другой, новой, непонятной жизни.
Было ли это унизительно? Для майора — да, конечно. Я планировал переброски дивизий, а в жизни ломал голову, как растянуть килограмм сахара на месяц, чтобы и чай подсластить, и сыну варенье к чаю свести. Но было и другое чувство — азарт, странное братство всех, кто стоял в этих бесконечных очередях. Мы, офицеры, гражданские, все в одной лодке. Мы выживали. Мы изворачивались. Мы смеялись сквозь зубы над очередной бюрократической выдумкой, меняя талон на «резервную водку» на детский творог.
И сейчас, глядя на эти пожелтевшие бумажки, я думаю: Господи, как же это было весело. Страшно, унизительно, нелепо — но чертовски весело. Потому что мы были вместе. Потому что мы справлялись. Потому что даже в этом абсурде был наш Ленинград, наше Купчино, наш маленький сын, который радовался жареной куриной ножке, как самому большому празднику. И эта академия тыла дала мне самый главный урок в жизни: тыл семьи, тыл страны — это самое хрупкое и самое важное. И его иногда приходится защищать не с автоматом, а с блоком продуктовых талонов в дрожащих руках.