– Галь, я спать не могу, – вздохнула Антонина Васильевна. – Настя целыми днями в этих своих планшетах, парней вокруг – ноль. Красивая ведь, глаз не оторвать!
– А мой Никита? – Галина Петровна грустно улыбнулась. – Музыка, железки… Девочек вроде и много вокруг этих музыкантов, а он все один да один. Душа у него хорошая, золотая, только спрятана как в коконе.
– Так может, свести их? – предложила Антонина Васильевна. – Твоя золотая душа да моя красавица – пара-то какая выйдет!
– Тоня, они же взбунтуются. Современные они, самостоятельные.
– А мы спрашивать не будем! Прикажем! И аргумент железный найдем. Скажем: не сходишь на свидание – у меня с Галкой отношения из-за тебя испортятся. Совесть не замучает?
Вот так и началась история нашей любви. Не в баре или на студенческой вечеринке, а в столовой завода «Измеритель». Именно там, в царстве пара и запаха борща, работали наши матери.
Мама моя, Антонина Васильевна, была поварихой с тридцатилетним стажем, женщиной прямой, с твердой рукой и таким же характером. Ее коллега Галина Петровна, мать Никиты, была ее полной противоположностью – тихой, мечтательной, деликатной. Но было у них и общее: любовь к кулинарии и тревога за детей, ведь у каждой на руках был ребенок-переросток.
Мне, Анастасии, и ее сыну Никите, было уже по двадцать пять, а мы, по мнению родителей, упорно «занимались ерундой». Я рисовала скетчи и работала в дизайн-студии, он – конструировал дроны и играл в рок-группе.
Когда матери объявили о своем ультиматуме, мы, конечно, взбунтовались.
– Мама, это средневековье какое-то! – возмущалась я, уткнувшись в монитор. – Свахи нашлись!
– Твоя бабушка меня в восемнадцать замуж выдала, и ничего, – парировала она. – А ты в двадцать пять как монашка. Иди, хоть познакомишься. У Гали сынок – золото.
С Никитой, как выяснилось, состоялся аналогичный диалог.
– Рок-н-ролл и слезы матерей, – мрачно пошутил он, звоня мне позже. – Моя рыдает, что я «не устраиваюсь». Ваша, говорят, вообще танк. Грозится дружбу многолетнюю разорвать. Предлагаю исполнить желание родительниц. Потерпим час друг друга ради мира на их кухне.
Встречу назначили у цветочного ларька у метро.
Я, вопреки наказу матери надеть «что-нибудь девичье», явилась в потертых джинсах, кроссовках и объемном свитере – не хотела пускать пыль в глаза незнакомцу. Он пришел в ярко-оранжевой ветровке, кедах и с гитарным ремнем через плечо (гитары, правда, не было). Мы молча оценили друг друга, и в глазах у обоих читалось: «Ну да, «золото». Прямо самородок».
Разговор не клеился. Мы пили кофе, говорили о погоде, о заводах (спасибо мамам) и о том, как нас заставили встретиться. Было неловко и скучно. Прощаясь, Никита из вежливости, как мне показалось, пробормотал:
– Можешь, если хочешь, номер оставить… Мамы спросят.
Я с тем же видом «для галочки» продиктовала.
Он позвонил ровно через четырнадцать дней. Не предлагая встретиться – видимо, первое свидание впечатлило его так же, как и меня. Просто спросил, как дела. И мы… разговорились. Нечаянно. Сначала на час. Потом он перезвонил на следующий вечер – обсудить новый фильм. Я в ответ отправила ему скетч смешного кота, которого увидела у метро. Он ответил фотографией облака в форме гитары.
Так началась наша странная виртуальная жизнь. Мы стали созваниваться каждый день, болтая обо всем на свете: от абсурда офисной жизни до смысла одной песни The Beatles. Оказалось, нам было интересно. Голос у Никиты был спокойный и теплый, смеялся он часто. А я, как сказал он позже, в телефонных разговорах «оживала и начинала жестикулировать голосом».
Встретились мы снова только через три месяца, и это была не свидание, а встреча старых приятелей. Мы пошли не в кафе, а в парк покормить уток, потому что именно об этом случайно зашел разговор по телефону. Без неловкости, без оценок.
А через полгода случилось то, о чем наши мамы-свахи даже не мечтали в своих самых смелых кухонных фантазиях. Я уехала на конференцию. Никита, заручившись не только согласием, но и активнейшим соучастием Антонины Васильевны и Галины Петровны, устроил настоящее шпионское в мою комнату.
Когда я, уставшая, открыла дверь, остолбенела.
Вся комната была в мягком свете маленьких свечей. На полу – дорожка из лепестков роз (Галина Петровна, по ее признанию, два часа их обрывала). На столе, накрытом маминой лучшей скатертью, стояли ее же пироги и торжественно красовался салат «Оливье» – символ высшего одобрения с ее стороны.
А посреди этого безумного и прекрасного хаоса на одном колене стоял Никита, уже не в оранжевой куртке, а в белой рубашке, с кольцом в руке, которое, как я узнала позже, они с отцом сделали сами в гараже.
– Настя, – сказал он, и голос его дрогнул. – Наши матери, конечно, великие стратеги. Но даже они не могли спланировать самого главного. Не могли запланировать, как мне будет не хватать твоего голоса в трубке. Как я буду видеть смешные скетчи в каждой луже после дождя. Они свели два одиночества. А дальше… дальше мы с тобой построили целую вселенную. Разреши мне строить ее с тобой дальше. Всю жизнь.
Я не могла вымолвить ни слова, только кивала, а слезы катились по щекам, попадая на лепестки роз.
***
Сейчас, десять лет спустя, наши матери, Антонина Васильевна и Галина Петровна, уже на пенсии. Они частые гости в нашем доме. За чаепитием они иногда смотрят на нас – на меня, рисующую скетчи на краю стола, и на Никиту, что-то паяющего для нашей дочки – и переглядываются с тихим, глубоким, абсолютно счастливым пониманием.
– Ну что, Галь, – говорит моя мама, откусывая пирожок. – Картошку-то мы тогда не зря на кухне резали.
– Не зря, Тонь, – улыбается ее подруга. – Совсем не зря.
И мы с Никитой, ловя этот взгляд, лишь обмениваемся улыбками. Потому что они правы. Их сватовство было не насилием, всего лишь первым, грубоватым, но точным толчком. А все остальное мы сделали сами.
Но фундамент, самый важный, был заложен двумя женщинами, которые верили в счастье своих детей больше, чем те верили в него сами. И оказались, как это часто бывает, абсолютно правы.
P. S. Ставьте лайк и подписывайтесь на наш канал