— Полина, сядь, пожалуйста. Мне нужно тебе кое-что сказать, только обещай, что не будешь кричать и устраивать сцены, — голос Виталия дрожал, а пальцы нервно теребили бахрому на диванной подушке.
Полина замерла с полотенцем в руках. В квартире пахло выпечкой — она только что достала из духовки его любимый пирог с капустой. Этот запах, обычно такой уютный и домашний, сейчас почему-то показался ей приторным и душным. Она медленно положила полотенце на спинку стула и внимательно посмотрела на мужа. Он не смотрел ей в глаза. Сидел, сгорбившись, как нашкодивший школьник, которого вызвали к директору. Только вот «школьнику» было уже тридцать два года, и решали они сейчас не вопрос двойки по математике, а вопрос покупки их первой собственной квартиры, сделка по которой была назначена на завтрашнее утро.
— Что случилось, Виталик? — тихо спросила она, чувствуя, как внутри зарождается холодный, липкий страх. — Банк отказал в последний момент? Продавец передумал? Документы не в порядке?
Виталий покачал головой, всё так же не поднимая глаз.
— Нет. С банком всё нормально. И продавец ждёт. Дело в деньгах. В первоначальном взносе.
— В смысле? — Полина нахмурилась, делая шаг к нему. — Они же лежат на счёте. Два с половиной миллиона. Мы вчера проверяли. Я сама видела. Что с ними могло случиться за ночь?
Виталий набрал в грудь побольше воздуха, словно перед прыжком в ледяную воду, и на одном выдохе выпалил:
— Их там нет. Я их перевёл.
В комнате повисла тишина. Такая густая и ватная, что было слышно, как тикают дешёвые часы на стене — подарок его мамы на новоселье в этой съёмной квартире, где они прожили пять лет. Тик-так. Тик-так. Каждый удар молоточком по виску.
— Перевёл? — переспросила Полина, чувствуя, как немеют губы. — Куда перевёл? Мошенники? Тебя взломали? Виталик, не молчи! Надо звонить в банк, блокировать карту, писать заявление!
Она бросилась к телефону, лежавшему на столе, но Виталий вдруг вскочил и перехватил её руку. Его ладонь была влажной и горячей.
— Не надо в банк, Поль. Это не мошенники. Я сам перевёл. Осознанно.
Полина медленно высвободила руку. Она смотрела на мужа и видела перед собой незнакомца. Где тот уверенный в себе мужчина, с которым она планировала прожить всю жизнь? Перед ней стоял человек с бегающими глазками, пытающийся оправдать предательство.
— Кому? — только один вопрос.
— Маме, — выдохнул он, и в этом слове было столько странной, болезненной любви и покорности, что Полину передёрнуло. — Тамаре Ильиничне.
Полина опустилась на стул, потому что ноги вдруг стали ватными и отказались её держать. Всё встало на свои места. Пазл сложился мгновенно, безжалостно и чётко.
— Маме... — повторила она эхом. — Ты отдал наши деньги, которые мы копили пять лет, отказывая себе во всём, своей маме? За день до покупки квартиры? Зачем, Виталик? У неё что-то случилось? Ей угрожают?
— Нет, не угрожают, — Виталий снова сел на диван, пряча руки в карманы домашних штанов. Теперь, когда правда была озвучена, он, казалось, даже немного приободрился. Начал искать аргументы, выстраивать защиту. — Ты же знаешь, Поль, она всю жизнь мечтала о загородном доме. О своём уголке, где можно выращивать розы, сидеть на веранде, пить чай. Она всю жизнь прожила в этой душной бетонной коробке, ради меня, ради отца... А тут подвернулся вариант. Горящий! Соседка по даче продает свой коттедж, шикарный, из бруса, с баней, с участком у леса. И цена — сказка, всего три миллиона. Мама позвонила мне вчера, плачет, говорит: «Сынок, это мой последний шанс. Если упущу — не переживу». Ну как я мог ей отказать? Она же мама!
Полина слушала его и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.
— Три миллиона... — медленно произнесла она. — У нас было два с половиной. Где ты взял еще пятьсот тысяч?
Виталий замялся, его взгляд снова метнулся в сторону.
— Я кредит взял. Потребительский. В приложении одобрили за минуту.
— Кредит... — Полина закрыла глаза. — То есть, мы не только остались без квартиры, без денег, но теперь у нас еще и кредит на полмиллиона? И мы продолжаем жить в съёмной "однушке", платя за неё тридцать тысяч, и при этом будем выплачивать твой кредит за мамин дом с розами?
— Поль, ну ты зачем так утрируешь? — голос Виталия стал обиженным. — Это же инвестиция! Мама сказала, что оформит дом на себя, но пользоваться будем мы все! Это будет наше родовое гнездо! Будем туда на выходные ездить, на шашлыки, будущие дети там будут воздухом дышать. Это же лучше, чем в городе пылью дышать! А квартиру... ну купим мы квартиру. Позже. Заработаем еще. Мы же молодые, здоровые. А мама... она старенькая, ей радость нужна сейчас. Ты же понимаешь?
— Старенькая? — Полина открыла глаза и посмотрела на мужа с холодной яростью. — Тамаре Ильиничне пятьдесят пять лет! Она работает главным бухгалтером, ходит в бассейн и выглядит лучше меня! Она не старенькая, Виталик, она просто эгоистка!
— Не смей так говорить о моей матери! — Виталий вспыхнул. — Она меня вырастила! Она ночей не спала!
— И теперь ты платишь ей за эти бессонные ночи моим будущим? — перебила его Полина. — Ты понимаешь, что ты наделал? Ты не просто деньги отдал. Ты украл у нас дом. Мы пять лет не были в отпуске. Я хожу в пуховике, которому четыре года. Ты ездишь на машине, которая разваливается на ходу. Мы каждую копейку в кубышку складывали. И ты одним махом, за одну секунду, перечеркнул всё это, потому что маме захотелось «родовое гнездо»?!
— Это временно! — воскликнул Виталий. — Мама обещала, что будет помогать нам с арендой. И потом, она сказала, что перепишет свою городскую квартиру на нас. Со временем.
— Со временем? — Полина горько усмехнулась. — Когда? Лет через тридцать? Или никогда? Ты хоть понимаешь, что она тобой манипулирует?
— Никто мной не манипулирует! — Виталий вскочил и начал нервно ходить по комнате. — Просто я благодарный сын. А ты... ты просто меркантильная. Тебе только квадратные метры важны. Нет бы порадоваться за человека. Мама так счастлива была вчера, когда я перевел. Она плакала от счастья, благодарила. Сказала, что я самый лучший сын на свете.
— Конечно, лучший, — кивнула Полина. — За два с половиной миллиона чужих денег любой станет лучшим.
— Это не чужие деньги! Это наши общие! А значит, и мои тоже! Я имею право распоряжаться своими деньгами! — заорал Виталий.
— Нет, Виталик. Ты не имеешь права распоряжаться МОИМИ деньгами. Там половина — моя. Моя зарплата, мои премии, мои подработки по ночам. Ты украл у меня мои деньги.
— Я верну! — бросил он. — Заработаю и верну! Что ты заладила! Семья — это когда всё общее, и радости, и горе. Вот у мамы радость, а ты устроила трагедию.
Полина встала и подошла к окну. За стеклом серый осенний город, мокрый асфальт, чужие окна, в которых горел свет. Где-то там люди жили своей жизнью, строили планы, растили детей. А у неё больше не было планов. У неё украли будущее, и сделал это самый близкий человек.
Внутри неё что-то оборвалось. Словно перегорела лампочка, освещавшая их совместный путь. Стало темно и пусто. И в этой темноте она вдруг отчетливо поняла: это конец. Не будет никакой квартиры "потом". Тамара Ильинична всегда будет находить новые "мечты", а Виталий всегда будет "хорошим сыном", оплачивающим эти мечты за счёт своей жены.
— Собирайся, — сказала Полина, не оборачиваясь.
— Куда? — не понял Виталий. — В магазин? Или ты хочешь к маме поехать, поздравить? Кстати, это была бы отличная идея! Давай купим торт, цветы, поедем, посмотрим дом! Ты увидишь, там классно! Сразу успокоишься.
Полина повернулась к нему. На её лице не было ни слез, ни истерики. Только ледяное спокойствие, от которого Виталию стало не по себе.
— Собирай свои вещи, Виталий. И уходи.
— Ты шутишь? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой и жалкой. — Из-за денег? Ты выгоняешь мужа из-за денег? Да грош цена такой любви!
— Не из-за денег, — тихо сказала Полина. — Из-за предательства. Ты предал нас. Нашу семью. Ты выбрал маму? Вот и иди к маме. Живи в её родовом гнезде, нюхай розы, пей чай на веранде. А здесь тебе больше места нет.
— Да это и мой дом вообще-то! Я за аренду плачу так же, как и ты! — начал бычиться Виталий.
— Договор аренды на меня оформлен, — напомнила Полина. — И хозяйка только со мной общается. Я сегодня же позвоню ей и скажу, что ты съезжаешь. А если не уйдешь сам — я вызову полицию. Скажу, что посторонний мужчина ломится в квартиру.
— Ты не посмеешь... — прошипел он.
— Посмею. Ты меня плохо знаешь, Виталик. Я пять лет терпела твои «мама сказала», «мама посоветовала». Я молчала, когда она лезла в наши кастрюли, когда обсуждала мои наряды, когда учила меня, как тебе носки стирать. Я терпела, потому что любила тебя и думала, что мы — одно целое. Что мы построим свою крепость, где будем только мы. А ты взял и разрушил фундамент этой крепости своими руками. Ты не муж мне больше. Ты — маменькин сынок. А мне нужен мужчина.
Виталий смотрел на неё, и в его глазах злость сменялась растерянностью. Он впервые видел жену такой. Всегда мягкая, уступчивая Полина вдруг превратилась в стальной монолит.
— Ну и дура! — крикнул он, хватая с вешалки куртку. — Пожалеешь еще! Приползешь к нам на коленях, проситься будешь в дом пустить! Одна останешься, у разбитого корыта! Кому ты нужна в свои двадцать девять, разведенка! А я... я сейчас к маме поеду! У меня теперь дом есть! Свой! Загородный!
— Давай-давай, — кивнула Полина. — Ключи на тумбочку положи.
Виталий метался по прихожей, запихивая в спортивную сумку какие-то вещи. Он нарочито громко хлопал дверцами шкафа, что-то бормотал про неблагодарных женщин, про то, что мужская солидарность важнее, про то, что мама — это святое.
Когда входная дверь за ним захлопнулась, Полина не заплакала. Она подошла к двери, закрыла её на все замки, потом накинула цепочку. Спохватилась, пошла на кухню, взяла остывший пирог с капустой и, не дрогнув, выбросила его в мусорное ведро. Весь, целиком.
Потом она налила себе бокал воды, села за стол и достала телефон. Нужно было решать, как жить дальше. Без денег, без квартиры, но зато и без этого липкого, унизительного чувства, что ты всегда на втором месте после мамы.
Виталий ехал в такси и злился. Злость бурлила в нём, как кипяток. «Ничего, — думал он, глядя на мелькающие за окном огни вечернего города. — Она просто истеричку включила. Перебесится. Бабы, они такие. Эмоциональные. Завтра поймет, что погорячилась, звонить будет. А я трубку не возьму! Пусть помучается!».
Он представлял, как приедет сейчас к маме. Тамара Ильинична встретит его, накормит, пожалеет. Они сядут на кухне, он расскажет, как Полина его незаслуженно обидела, и мама, конечно же, встанет на его сторону. Скажет: «Сынок, ты всё правильно сделал. Ты настоящий мужчина, хозяин. А она просто глупая, своего счастья не понимает». И ему станет легче.
Такси остановилось у знакомого подъезда. Виталий расплатился (хорошо, что на карте остались какие-то копейки от аванса) и вышел. Поднялся на третий этаж, уверенно нажал кнопку звонка.
За дверью послышались шаги. Щелкнул замок. Дверь открылась, и на пороге появилась Тамара Ильинична. Она была в нарядном халате, с прической, явно в приподнятом настроении. Из глубины квартиры доносился запах дорогого парфюма и звон бокалов — видимо, праздновала покупку.
— Виталик? — удивилась она, увидев сына с сумкой на пороге. — А ты чего без звонка? И один? А где Полина?
— Мам, пусти, — Виталий шагнул было внутрь, но мать не отошла в сторону, перегораживая проход. — Мы с Полей поругались. Сильно. Я от неё ушёл. Точнее, она меня выгнала. Из-за денег. Узнала, что я тебе перевёл, и скандал устроила. Представляешь?
Лицо Тамары Ильиничны на секунду застыло, а потом приняло выражение брезгливого сочувствия. Но она всё так же стояла в дверях.
— Ой, какая неприятность... — протянула она. — Ну, я всегда говорила, что она тебе не пара. Слишком уж много о себе мнит. Но, сынок... а зачем ты с вещами приехал?
— В смысле? — опешил Виталий. — Ну... мне жить негде. Я думал, у тебя перекантуюсь пока. Или давай на дачу поедем? Ключи же у тебя уже? Переночуем там, отметим новоселье!
Тамара Ильинична нервно поправила прическу и оглянулась назад, в квартиру.
— Виталик, понимаешь... Тут такое дело. Я не одна. У меня гости.
— Гости? — Виталий попытался заглянуть ей за плечо. — Кто? Тетя Вера?
— Нет, не тетя Вера. Это... Эдуард Петрович. Мы отмечаем.
— Какой Эдуард Петрович? — тупо спросил Виталий.
— Мой... друг. Мужчина, с которым я встречаюсь, — Тамара Ильинична слегка покраснела, но тут же вскинула подбородок. — Я женщина свободная, имею право на личную жизнь. И, кстати, дачу мы оформили на него. Точнее, он оформлял сделку, чтобы мне с бумажками не возиться, у него связи в Росреестре.
Виталий чуть не выронил сумку.
— На него? Мам, ты что? Это же мои деньги! Наши с Полиной! Ты обещала, что это будет НАШЕ родовое гнездо!
— Тише ты, соседи услышат! — зашипела мать, хватая его за рукав. — Что ты разорался? Какая разница, на кого оформлено? Главное, что дом есть! И вообще, Эдуард Петрович сказал, что ему нужен покой. Мы туда завтра едем вдвоем. У нас, можно сказать, медовый месяц начинается. Нам третий лишний там не нужен.
Виталий смотрел на мать и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Ещё сильнее, чем час назад, когда его выгоняла Полина.
— Мам... мне идти некуда, — прошептал он. — У меня денег нет. Я тебе всё отдал.
— Ну ты же взрослый мальчик, — Тамара Ильинична поморщилась, словно от зубной боли. — Придумай что-нибудь. К другу попросись. В гостиницу. Помирись с женой, в конце концов. Упади в ноги, вымоли прощение. Женщины любят, когда их умоляют. Не порти мне вечер, Виталик. У меня, может быть, судьба решается. Я впервые за десять лет счастлива! Ты что, не хочешь маме счастья?
Из комнаты раздался мужской голос, бархатный и уверенный: — Тамарочка, кто там? Шампанское греется!
— Иду, Эдик, иду! Это курьер ошибся! — крикнула мать в глубину квартиры и снова повернулась к сыну. Взгляд её стал жестким и ледяным. — Всё, иди. Потом созвонимся. Не стой под дверью, не позорь меня перед соседями.
Дверь захлопнулась перед самым носом Виталия. Щелкнул замок.
Он стоял на лестничной площадке, глядя на знакомую с детства обивку двери. Он помнил каждую царапину на этом дерматине. Он вырос за этой дверью. Он отдал всё, что у него было, женщине за этой дверью.
А она назвала его курьером.
Виталий медленно опустился на ступени. Спортивная сумка тяжело ударилась о бетон. В кармане завибрировал телефон. Он достал его. Сообщение от банка: «Очередной платеж по кредиту через 3 дня. Сумма: 18 500 руб. Убедитесь в наличии средств на счете».
Он закрыл лицо руками. В темноте подъезда ему показалось, что он слышит смех. Женский смех за одной дверью и мужской за другой. Смеялась мама, смеялся её новый ухажер, где-то вдалеке, наверное, смеялась Полина — смехом освобождения. Не смеялся только он.
Прошло три месяца.
Полина выходила из нотариальной конторы, щурясь от яркого зимнего солнца. Морозный воздух был свежим и чистым. В сумочке лежал договор купли-продажи. Не квартиры, нет. Квартиру пока не потянуть. Но она купила комнату. Хорошую, просторную комнату в «сталинке», в центре, у милой бабушки-наследницы. Это было скромное начало, но это было ЕЁ начало.
После ухода Виталия она работала как проклятая. Взяла три дополнительных проекта, спала по пять часов. Злость оказалась отличным топливом. Она не просто выжила — она расцвела. Сменила прическу, записалась на курсы английского, о которых давно мечтала. Оказалось, что когда не нужно кормить взрослого мужчину и откладывать каждую копейку на его прихоти (и прихоти его мамы), денег вполне хватает на нормальную жизнь.
Она подходила к своей машине (старенькой, но своей, которую купила на остатки накоплений, которые успела снять с другого счёта, о котором Виталий, к счастью, забыл), когда увидела его.
Виталий стоял у входа в метро. Он изменился. Похудел, осунулся, под глазами залегли тени. На нём была та же куртка, что и тогда, но теперь она выглядела грязной и поношенной. Он раздавал листовки — какую-то рекламу ломбарда или скупки золота.
Полина остановилась. Сердце предательски екнуло, но тут же успокоилось. Жалости не было. Было только странное, отстраненное удивление: неужели я жила с этим человеком?
Виталий поднял глаза и увидел её. Его рука с листовкой замерла в воздухе. Он узнал её сразу, несмотря на новую стрижку и стильное пальто.
— Поля? — он сделал шаг к ней, его глаза загорелись надеждой. — Полинка! Ты?!
Она молчала, глядя на него спокойно и прямо.
— Поля, как ты? Я тебя искал! Звонил, но ты заблокировала... — он засуетился, пытаясь спрятать пачку листовок за спину. — Слушай, нам надо поговорить. Я всё осознал. Я был идиотом. Мама... она меня кинула, прикинь? Этот Эдуард оказался аферистом, переписал дачу на себя и бросил её. Она теперь кредит платить заставляет меня, орет, что это я виноват. Я живу у друга в общаге, работаю вот пока временно... Поля, прости меня. Давай начнем всё сначала? Я люблю тебя. Мы же семья! Я заработаю, я всё верну!
Он протянул к ней руку, пытаясь коснуться её рукава. Рука была обветренной, дрожащей, с грязными ногтями.
Полина отступила на шаг назад.
— Нет, Виталий. Мы не семья. Семья — это когда не предают. Семья — это когда смотрят в одну сторону, а не в рот маме.
— Ну дай мне шанс! Один шанс! — взмолился он, уже не стесняясь прохожих. — Я же пропадаю! Я без тебя не могу! Я понял, что ты была единственной, кто меня реально любил! Мать меня только использовала всю жизнь, а я дурак был, не видел! Поля!
— Ты сделал свой выбор, — твердо сказала она. — Ты вложился в «родовое гнездо». Вот и живи в нём. А я строю своё. Без тебя.
Она развернулась и пошла к машине, звонко цокая каблуками по асфальту.
— Полина! — крикнул он ей вслед отчаянно и жалко. — Поля!
Она не обернулась. Садясь в машину, она увидела в зеркало заднего вида, как к Виталию подошел какой-то грузный мужчина в охранной форме и грубо толкнул его в плечо, указывая на место, где нужно раздавать листовки. Виталий покорно кивнул, ссутулился еще сильнее и протянул листовку проходящей мимо женщине. Тетка отмахнулась от него и прошла мимо.
Полина завела мотор. В салоне заиграла бодрая музыка. Она включила поворотник и плавно влилась в поток машин, уносясь прочь от прошлого, от предательства, от чужих долгов и чужих мам. Впереди была новая жизнь. И она точно знала, что в этой жизни она больше никогда, никому не позволит решать за неё.