— Мама уже выехала, Оля. Я не мог ей отказать. Она продала квартиру, и ей некуда идти. Не на вокзал же мне родную мать отправлять? — Дима произнес это скороговоркой, глядя куда-то в район плинтуса, словно там, в стыке между ламинатом и стеной, была написана спасительная инструкция по выживанию в грядущем апокалипсисе.
В прихожей повисла тишина. Такая плотная и звенящая, что казалось, если хлопнуть в ладоши, воздух пойдет трещинами, как старое стекло. Ольга, которая в этот момент вешала на крючок детскую курточку сына, замерла с поднятой рукой. Ей показалось, что она ослышалась. Или что это какая-то глупая, неудачная шутка, которыми её муж иногда пытался разрядить обстановку после тяжелого рабочего дня.
— Что ты сказал? — она медленно повернулась. Её голос был пугающе спокойным, тихим, лишенным даже малейшей вибрации. — Повтори, пожалуйста. Я хочу быть уверенной, что правильно поняла этот набор звуков. Твоя мама… продала квартиру? Свою двухкомнатную сталинку в центре? И едет… куда?
— Сюда, — выдохнул Дима, и в его голосе прорезались истеричные нотки загнанного зверька. — К нам. Оль, ну не начинай, а? Ситуация патовая. Она сделку закрыла еще две недели назад, вещи контейнером отправила, а сама вот… на «Сапсане». Через час будет.
Ольга чувствовала, как пол под ногами начинает медленно, но верно крениться, как палуба тонущего корабля. Две недели. Он знал две недели. Он молчал две недели, глядя ей в глаза за ужином, обсуждая планы на отпуск, выбирая новые обои в детскую. Он молчал, пока она мечтала о том, как они наконец-то выплатят последний взнос за машину.
— Две недели, — повторила она, пробуя слова на вкус. Они горчили, как разжеванная таблетка анальгина. — Ты знал две недели и сказал мне за час до её приезда? Дима, ты в своем уме? Мы живем в евродвушке! У нас спальня и кухня-гостиная, где спит твой сын! Куда ты собираешься положить свою маму? На коврик у двери? Или, может быть, ты планируешь подвесить её к потолку, как люстру?
— Я на кухне ей постелю, на диване, — быстро затараторил муж, пытаясь перехватить инициативу. — Он раскладывается. А мы с тобой в спальне. Пашка с нами пока перекантуется, или к тебе на кровать, а я на раскладушке… Ну придумаем что-нибудь! Оль, это же мама! У неё сердце, у неё давление. Она плакала, когда звонила. Говорит, покупатели её торопили, она растерялась, подписала всё не глядя, деньги забрала и… Вот.
Ольга прислонилась спиной к шкафу-купе и закрыла глаза. В голове, словно цветные слайды, замелькали картинки из прошлого. Тамара Игоревна. Женщина-праздник, женщина-танк, женщина-«я-знаю-как-лучше». Свекровь, которая на свадьбе вместо тоста полчаса рассказывала, как сложно растить такого гениального сына, и как важно, чтобы жена «соответствовала». Свекровь, которая приезжала в гости раз в полгода, но после её визитов Ольга неделю пила успокоительное и восстанавливала самооценку по крупицам.
— Деньги, — Ольга резко открыла глаза. — Дима, стоп. Если она продала сталинку в центре, у неё на руках должно быть миллионов пятнадцать, не меньше. Даже по срочному выкупу. Это огромные деньги. Почему она едет к нам на диван, а не покупает себе новую квартиру? Или хотя бы не снимает люкс в отеле, пока подыскивает вариант?
Дима замялся. Он начал стягивать ботинки, делая это нарочито медленно, старательно развязывая шнурки, лишь бы не смотреть на жену. Его уши предательски краснели, наливаясь пунцовым цветом – верный признак того, что сейчас он соврет или скажет глупость, за которую ему самому будет стыдно.
— Там… сложная схема была, — пробурчал он. — Она хотела вложиться… Ну, чтобы приумножить. Понимаешь? Инвестиции. А там что-то пошло не так, заморозилось… В общем, денег пока нет на руках. Они в обороте.
— В каком обороте, Дима? — Ольга шагнула к нему, ощущая, как внутри закипает холодная, яростная волна. — Твоей матери шестьдесят пять лет! Какие инвестиции? Какой оборот? Она хранила деньги в сберегательной кассе всю жизнь и боялась лишнюю копейку потратить! Кому она их отдала?
— Это неважно сейчас! — взвизгнул он, выпрямляясь. Один ботинок так и остался на ноге. — Важно то, что она через сорок минут будет на вокзале! И я должен её встретить! Ты предлагаешь мне бросить мать на перроне? С чемоданами? В ноябре?
В этот момент зазвонил его телефон. Мелодию Ольга узнала сразу – «Имперский марш» из «Звездных войн». Так звонила только она. Дима судорожно схватил трубку, глянул на экран, побледнел и нажал кнопку ответа.
— Да, мамуль! Да, уже выхожу! Что? Такси сама взяла? Уже подъезжаешь? К подъезду? – он округлил глаза, панически глядя на Ольгу. — Да, да… Пятый этаж, домофон не работает, я сейчас спущусь! Бегу!
Он швырнул телефон на тумбочку и, не дожидаясь реакции жены, начал лихорадочно натягивать куртку обратно.
— Она здесь. Она уже здесь, Оль. Пожалуйста. Я тебя прошу. Ради меня. Не устраивай скандал прямо сейчас. Давай потом поговорим? Она устала, она с дороги. Просто будь человеком, а?
Ольга молчала. Она смотрела, как её муж, человек, с которым она прожила восемь лет, превращается в суетливого лакея, готового выпрыгнуть из штанов по первому щелчку пальцев своей мамочки. Ей стало противно. Физически, до тошноты. Но она понимала: выгнать пожилую женщину прямо сейчас, когда она стоит у подъезда с чемоданами, она не сможет. Воспитание не позволит. Совесть не позволит. Пока что.
— Иди, — тихо сказала она. — Встречай. Но запомни, Дима: это начало конца. Ты только что, своими руками, притащил в наш дом детонатор. И когда он рванет, не говори, что я тебя не предупреждала.
Тамара Игоревна вошла в квартиру так, словно это она была хозяйкой, вернувшейся из длительной командировки в Париж, а не бедной родственницей, напросившейся на постой. Она была в норкой шубе до пят (и это в слякотный ноябрь!), в шляпке с вуалью и с выражением лица английской королевы, инспектирующей конюшни. Дима пыхтел сзади, волоча два огромных чемодана и сумку в клетку, из которой торчал хвост замороженной рыбы.
— Оленька! — пропела свекровь, не разуваясь, и шагнула к невестке, раскрыв объятия. От неё пахло тяжелыми, сладкими духами «Красная Москва» и корвалолом. — Как ты поправилась, деточка! Прямо кровь с молоком! Тебе идет, морщинки разгладились. А то была сушеная вобла, смотреть страшно.
Ольга увернулась от поцелуя, ограничившись сухим кивком. — Здравствуйте, Тамара Игоревна. Проходите. Тапочки вот. Шубу можно сюда.
— Ой, да какие тапочки! — отмахнулась свекровь, проходя в грязных сапогах прямо по светлому ковролину в гостиную. — У меня ноги отекли, сил нет. Дай-ка я присяду. Дима! Дима, не ставь чемодан на паркет, поцарапаешь! Какой ты неловкий, весь в отца покойного.
Она плюхнулась на диван – тот самый, на котором сегодня предстояло спать ей, а в будущем, видимо, всей семье по очереди. Огляделась. Её взгляд, цепкий и колючий, просканировал пространство: новые шторы (скривилась), детские игрушки в углу (цокнула языком), телевизор на стене (хмыкнула).
— Тесновато у вас, конечно, — вынесла она вердикт. — Дышать нечем. И окна на север? Темно, как в склепе. Ну ничего, я тут немного переставлю всё, уют наведу. Шторы эти надо снять, они свет крадут. У меня в чемодане гардины есть, бархатные, бордовые. Повесим – сразу вид другой будет, богатый.
Ольга стояла в дверном проеме, скрестив руки на груди. Она чувствовала, как внутри неё натягивается струна.
— Шторы мы менять не будем, Тамара Игоревна, — сказала она ровно. — Это блэкаут, они специально для того, чтобы Паша днем спал. И переставлять ничего не нужно. Вы здесь гостья.
Тамара Игоревна замерла. Медленно повернула голову. На её лице, под слоем пудры, проступили красные пятна.
— Гостья? — переспросила она, и в голосе её зазвенели слезы. — Вот, значит, как? Дима! Ты слышишь? Родная мать, которая тебя выкормила, выучила, последнее отдавала, теперь гостья! Чужой человек! Я к сыну приехала, а меня тут… шторами попрекают!
Дима бросил чемоданы и подскочил к матери. — Мам, ну ты чего? Оля не то имела в виду! Она просто устала после работы. Оль! Ну скажи ей!
Он смотрел на жену умоляюще, как побитый пес. «Подыграй, уступи, смолчи» — читалось в его глазах. Ольга глубоко вздохнула. Первый раунд. Если она сейчас взорвется, скандал будет грандиозный, но виноватой останется она. «Истеричка выгнала мать». Нет, действовать надо тоньше.
— Я имела в виду, что вам нужно отдохнуть, — сказала Ольга, насилуя себя улыбкой. — Чай будете? Или сразу спать?
— Чай, — царственно кивнула Тамара Игоревна, мгновенно выключая режим «жертвы». — Только не тот веник, что вы обычно пьете. У меня свой, цейлонский. Дима, достань из сумки. И чашку мне дай нормальную, фарфоровую, а не эти ваши кружки для строителей.
Вечер превратился в ад. Тамара Игоревна критиковала всё: суп был недосолен («вода водой, на чем ты экономишь, на здоровье мужа?»), хлеб был не той свежести, воздух слишком сухой, а подушка, которую ей выдали, «пахла пылью». Дима бегал вокруг неё на цыпочках, выполняя любой каприз, а Ольга молча мыла посуду, чувствуя, как её уютный, безопасный мир трещит по швам.
Самое страшное началось, когда пришло время ложиться спать. — Я не могу спать в этой комнате, — заявила свекровь, стоя посреди гостиной в ночной сорочке. — Тут холодильник гудит. Я всю ночь глаз не сомкну. У меня мигрень начнется. Дима, я лягу в спальне.
— Мама, — попытался возразить Дима. — В спальне мы с Олей спим. И Паша там иногда прибегает.
— Ну и что? — удивилась Тамара Игоревна. — Оля молодая, здоровая, она и тут поспит. А Пашенька со мной ляжет, я ему сказку расскажу. Я бабушка или кто? Мне покой нужен.
Ольга, которая в этот момент стелила простынь на диване, выпрямилась. В руках она сжимала наволочку так, что побелели костяшки пальцев.
— Нет, — сказала она. Просто и коротко.
— Что значит «нет»? — Тамара Игоревна приподняла выщипанную бровь.
— Это значит, что наша спальня – это наша спальня. И вы туда не войдете. Вы спите здесь. Или, — она сделала паузу, глядя мужу в глаза, — или мы вызываем вам такси до гостиницы. Прямо сейчас.
Повисла пауза. Дима метался взглядом между двумя женщинами, не зная, чью сторону принять.
— Оля, ну может правда… на одну ночь? — промямлил он. — Мама с дороги…
— Дима, — голос Ольги стал холодным, как лезвие скальпеля. — Если ты сейчас не объяснишь маме правила проживания в нашем доме, я соберу вещи и уеду к своим родителям. Вместе с Пашей. И возвращаться не буду.
Тамара Игоревна фыркнула, картинно прижала руку к сердцу и рухнула на диван. — Убийцы! — простонала она. — Довели мать! Сердце! Валерьянку мне, живо!
Дима кинулся к аптечке. Оля молча вышла из комнаты и закрыла за собой дверь спальни. Внутри её трясло. Она понимала: это была не победа. Это было объявление войны.
Прошла неделя. Неделя, которая показалась Ольге годом каторги. Их квартира превратилась в поле боевых действий. Тамара Игоревна действовала партизанскими методами. Она переставляла банки с крупами, когда Ольги не было дома («я навела порядок, у тебя бардак»). Она «случайно» постирала белую кашемировую водолазку Ольги с красным носком Димы («ой, я не заметила, ты же хозяйка, должна следить за бельем»). Она кормила пятилетнего Пашу конфетами перед обедом («ребенок голодает, мать одними брокколи пичкает»).
Но самое главное – она постоянно, методично капала на мозги Диме. «Оля тебя не уважает». «Оля плохая хозяйка». «Оля транжира». Ольга слышала эти шепотки по вечерам на кухне, когда приходила с работы. Дима молчал. Он не защищал жену. Он просто кивал, жуя мамины пирожки, и становился все более раздражительным и отстраненным.
Развязка наступила в субботу. Ольга вернулась с дежурства пораньше (она работала медсестрой в хирургии и сутки не была дома). Она мечтала только об одном: принять душ и упасть в кровать. Открыв дверь своим ключом, она услышала голоса на кухне. Громкие, веселые голоса. — Ну вот, Ленусик, теперь заживешь! — вещал голос Тамары Игоревны. — Квартира шикарная, я фотки видела. Три комнаты, новостройка! Не то что эта конура у Димки.
Ольга замерла в коридоре, не снимая сапог. Ленусик – это младшая сестра Димы. Любимая дочка. «Золотой ребенок», которой всегда доставалось всё лучшее.
— Ой, мам, спасибо тебе огромное! — щебетала Лена по громкой связи. — Если бы не твои деньги, нам бы ипотеку не одобрили с таким первоначальным. Пятнадцать миллионов – это спасение! Муж в шоке, говорит, ты святая женщина. Мы тебе там комнату выделим, самую лучшую!
— Да ладно, — отмахнулась свекровь, и в её голосе слышалось самодовольство. — Вы молодые, вам жить надо. А я уж как-нибудь тут, у Димки доживу. Он парень добрый, не выгонит. А жену его мы... воспитаем. Или поменяем. Невелика птица. Квартира-то на Димку записана, я узнавала. Так что она тут никто, приживалка.
Мир Ольги рухнул и собрался заново. Но уже в другой конфигурации. Жесткой, четкой и беспощадной. Значит, "инвестиции"? Значит, "заморозились"? Свекровь продала свою элитную сталинку, чтобы купить квартиру дочке. А сама приехала жить к "нелюбимому" сыну, в тесноту, на голову невестке, планируя выжить её из собственного дома. И самое страшное – Дима. Он сидел там же, на кухне. Ольга слышала, как звякнула ложка о чашку. Он всё слышал. Он знал. И он молчал.
Ольга тихо, стараясь не шуметь, вышла из квартиры. Она спустилась вниз, села на лавочку у подъезда и достала телефон. Руки дрожали, но голова была ясной, как никогда. Она набрала номер. — Алло, пап? Привет. Ты можешь приехать? Да, с ребятами. И грузовую машину закажи, пожалуйста. Нет, мы не переезжаем. Переезжает кое-кто другой. И мне нужна грубая мужская сила.
Через час Ольга вернулась в квартиру. Не одна. С ней вошли её отец, крепкий мужчина с проседью, бывший военный, и два её брата – близнецы, под два метра ростом, мастера спорта по самбо. На кухне царила идиллия. Тамара Игоревна доедала пирог, Дима пил пиво. Увидев делегацию, они замерли. Кусок пирога застрял у свекрови в горле.
— Оля? — Дима вскочил, опрокинув банку с пивом. — Это что? Зачем? Папа?
— Сядь, Дима, — сказала Ольга. Голос её звучал мягко, но страшно. — А лучше начни собирать вещи. Твоя мама уезжает.
— Куда?! — взвизгнула Тамара Игоревна, вскакивая. — Никуда я не поеду! Это дом моего сына! Я здесь прописана… то есть, буду прописана! Вы не имеете права!
— Это не дом вашего сына, Тамара Игоревна, — Ольга достала из сумки папку с документами и бросила её на стол, прямо в лужу разлитого пива. — Это квартира, купленная в ипотеку. И первоначальный взнос – три миллиона – дали мои родители. Вот подтверждение перевода. Ипотеку платим из общего бюджета, но моя зарплата выше, и все платежи идут с моей карты. Документально я здесь такой же собственник, как и Дима. И я не давала согласия на проживание третьих лиц.
— Каких третьих лиц?! Я мать! — заорала свекровь, краснея. — Дима, скажи ей! Ты мужик или тряпка?! Выгони этих хамов!
Дима переводил взгляд с жены на её братьев, которые молчаливо подпирали косяк двери, поигрывая бицепсами. Он побледнел. Понял, что численный и физический перевес не на его стороне.
— Я знаю про Лену, — сказала Ольга, глядя мужу прямо в глаза. — Я слышала ваш разговор. Твоя мать продала квартиру и отдала все деньги твоей сестре. А жить приперлась к нам. Бесплатно. На полное обеспечение. И ты это знал. Ты знал, что мы будем жить в аду, в тесноте, обделяя Пашу, потому что Лене нужна трешка в новостройке. Ты предал нас, Дима. Меня и сына. Ради каприза своей мамочки.
— Оля, я… — Дима попытался что-то сказать, но слова застревали в горле.
— Молчи, — оборвала его Ольга. — У тебя есть выбор. Прямо сейчас. Или ты берешь чемоданы своей матери, сажаешь её в такси и отправляешь к любимой дочке Лене – пусть она там живет, в новой трешке, раз уж спонсировала её покупку. Или… ты собираешь свои вещи и уходишь вместе с ней. Прямо сейчас.
— Ты меня выгоняешь? — прошептал Дима.
— Я спасаю свою семью, — ответила Ольга. — От паразитов. Выбирай. Время пошло. Десять минут.
В кухне воцарилась тишина. Тамара Игоревна вдруг сдулась. Вся её спесь, вся "королевская" стать слетела, как шелуха. Она превратилась в испуганную старушку, которая поняла, что переиграла. Лена её к себе не звала. Лена деньги взяла, но жить с мамой категорически отказалась – у мужа Лены характер был не чета Диминому, он тещу на порог не пустил бы.
— Сынок… — заскулила она, хватая Диму за рукав. — Дима, не бросай маму… Куда я пойду? Леночка трубку не берет…
Дима посмотрел на мать. Потом на Ольгу. На её сурового отца. На братьев. И впервые в жизни в его глазах появилось что-то осмысленное. Он понял, что сейчас потеряет не просто квартиру. Он потеряет жизнь. Нормальную жизнь, где его любили, кормили, ждали. И потеряет ради чего? Ради того, чтобы мать и дальше вытирала об него ноги?
Он медленно, с трудом, отцепил пальцы матери от своей руки.
— Мам, — сказал он хрипло. — Собирайся.
— Что?! — Тамара Игоревна отшатнулась. — Ты… ты гонишь родную мать? Иуда! Предатель!
— Собирайся, мама, — повторил он тверже. — Оля права. Лена получила деньги? Получила. Квартира большая? Большая. Вот к ней и поезжай. Адрес я знаю. Я вызову такси.
— Я прокляну вас! — визжала Тамара Игоревна, пока братья Ольги молча, но деликатно выносили её чемоданы в коридор. — Ноги моей здесь не будет!
— Вот и славно, — тихо сказал отец Ольги, закрывая за ней дверь.
Когда такси с проклинающей всё на свете свекровью отъехало, а отец и братья, хлопнув Диму по плечу (то ли в знак поддержки, то ли предупреждая), ушли, в квартире наступила тишина. Ольга сидела на диване в гостиной, глядя в одну точку. Сил не было. Дима подошел и сел рядом. Не близко, на самый край.
— Прости, — сказал он. — Я дурак. Я просто… привык её бояться. С детства.
Ольга повернулась к нему. — Бояться надо не маму, Дима. Бояться надо потерять тех, кто тебя по-настоящему ценит. Сегодня ты остался. Но это – последний шанс. Если ты еще раз поставишь интересы своей родни выше нашей семьи – ты вылетишь отсюда быстрее, чем твоя мама. Это я тебе обещаю как собственник. И как женщина.
Дима кивнул. Он опустил голову и заплакал. Тихо, беззвучно, как плачут мужчины, которые только что заглянули в бездну и чудом удержались на краю. Ольга не стала его обнимать. Рано. Пусть поплачет. Пусть этот урок выжжет в нем инфантилизм каленым железом. Она встала, подошла к окну и раздернула ненавистные маме плотные шторы. В комнату ворвался свет уличных фонарей. Был вечер, шел снег, но на душе у Ольги впервые за две недели было чисто и ясно. Она отстояла свой дом. Она отстояла себя. И, возможно, даже спасла своего мужа. Хотя это еще предстояло проверить.