Я увидела пустое место и остановилась так резко, что женщина позади налетела на меня с руганью.
– Ослепла, что ли?
Я не ответила. Просто стояла и смотрела на угол у входа в метро «Академическая», где семь лет лежал кусок картона с надписью «СПАСИБО». Картона не было. Григория не было. Только мокрый асфальт и окурки, которые ветер гонял по кругу.
Пять лет. Каждое утро. Американо, двойной, с корицей.
Я достала телефон, посмотрела на время – без четверти восемь. Может, он просто ушёл раньше? Заболел? Но тогда картонка осталась бы на месте. Он её никогда не забирал, даже в дождь. Говорил – это его визитная карточка.
Визитная карточка.
Что-то белело у самой стены, придавленное камнем. Я наклонилась. Плотная бумага, строгий шрифт: «Кротов А.С., адвокат. Наследственные дела». И номер телефона.
Пальцы онемели. Не от холода – март выдался тёплый. Просто вдруг стало страшно. Тем страхом, который приходит, когда уже знаешь правду, но ещё не произнёс её вслух.
Я убрала визитку в карман и пошла на работу.
***
В кофейне пахло свежей обжаркой и ванильным сиропом. Я надела фартук, включила кофемашину и сделала первый заказ – капучино для девушки в синем пальто, которая торопилась на пары. Руки работали сами. Утрамбовать, вставить, нажать, вспенить. За пять лет в «Зерне» я научилась варить кофе с закрытыми глазами.
– Полина, ты чего такая? – Маша, сменщица, заглянула через плечо. – Заболела?
– Всё нормально.
– Угу. Вид как у покойника на третьи сутки.
Я хотела огрызнуться, но тут в кармане завибрировал телефон. Посмотрела на экран – неизвестный номер.
– Алло?
– Полина Сергеевна Воронова?
Мужской голос, спокойный, чуть надтреснутый.
– Да. Кто это?
– Моя фамилия Кротов. Вы нашли мою визитку сегодня утром.
Я отошла в подсобку, прикрыла дверь. Сердце стучало так, будто я пробежала марафон.
– Откуда вы знаете?
– Григорий Павлович описал место, где вы встречались. Попросил оставить там визитку, если что-то случится. – Пауза. – Полина Сергеевна, он скончался позавчера. Сердце.
Стена была холодной. Я прижалась к ней спиной и закрыла глаза. В голове было пусто, как в комнате, из которой вынесли всю мебель.
– Полина Сергеевна?
– Да. Я здесь.
– Мне нужно с вами встретиться. Вы указаны в его завещании.
Завещание. У бездомного человека, который пять лет сидел на картонке у метро, было завещание.
– Какое завещание? У него ничего не было.
– Было, Полина Сергеевна. Вы удивитесь, но было. Когда вам удобно?
Я назначила на послезавтра. Положила трубку и ещё долго стояла в подсобке, глядя на ящики с кофейными зёрнами. Мешки из грубой мешковины, надписи на португальском. Бразилия, Колумбия, Эфиопия. Григорий любил эфиопский. Говорил, он с кислинкой, как жизнь.
Григорий умер.
Пять лет я носила ему кофе, и всё это время он знал, что оставит мне что-то после смерти. А я не знала о нём почти ничего.
***
Первый раз я увидела его в марте двадцать первого. Мне было двадцать девять, и жизнь казалась законченной. Развод, который тянулся полгода. Пустая квартира после бабушки. Работа, которая не приносила ничего, кроме запаха кофе на волосах.
Я шла на смену – спина чуть ссутулена вперёд, как всегда, будто шла против ветра, которого не было – и чуть не споткнулась о его ноги.
– Простите, – сказала машинально.
Он поднял голову. Глаза серые, внимательные. Не пустые, как бывает у тех, кто давно сдался. В них ещё было что-то живое.
– Ничего. Я слишком много места занимаю.
Голос низкий, с хрипотцой. Каждое слово – будто взвешенное на весах. Он говорил медленно, и я потом поняла, что это не заторможенность. Это привычка человека, который привык думать, прежде чем открыть рот.
Я хотела пройти мимо. Как проходила мимо сотен таких людей. Но тут вспомнила бабушку.
«Помогай тем, кому хуже, Полюшка. Когда-нибудь и тебе станет плохо – кто-то поможет».
Бабушки не стало за три месяца до этого. Рак. Она угасла за полгода, и я не успела ничего – ни поговорить, ни попрощаться по-человечески. Только последние слова: «Помогай».
– Хотите кофе? – спросила я.
Он посмотрел удивлённо.
– Кофе?
– Американо. Могу с корицей, если любите.
Пауза. Потом – улыбка. Странная, словно он давно забыл, как это делается. Губы дрогнули, уголки приподнялись – но глаза остались грустными.
– С корицей. Жена любила с корицей.
Я вернулась через пятнадцать минут со стаканом. Он сидел на том же месте, и рядом лежала картонка. Я тогда впервые увидела надпись. «СПАСИБО». Не «подайте», не «помогите». Просто – спасибо.
– Сколько я вам должен?
– Ничего. Это подарок.
Он принял стакан обеими руками. Ладони большие, с длинными пальцами. Руки человека, который привык что-то создавать. На костяшках – мелкие царапины, кожа потрескавшаяся от холода.
– Спасибо. Меня зовут Григорий.
– Полина.
Так началось.
***
Каждое утро – стакан кофе. Каждое утро – несколько минут разговора. Иногда он молчал, и тогда я просто ставила стакан рядом с ним и уходила. Иногда рассказывал.
Я узнала, что он был архитектором. Проектировал дома, в которых люди живут и сейчас. «Вон тот, – показывал он рукой, – угловой, с эркером. Я чертил его в восьмидесятом. Тогда ещё кульман был, никаких компьютеров».
Узнала, что жену звали Анна, и она умерла двенадцать лет назад.
– Инсульт, – сказал он однажды, глядя в сторону. Правую ногу он ставил осторожнее левой, чуть разворачивая стопу – я заметила это, когда он вставал. Будто боялся упасть. – Я был в командировке. В Казани, принимал объект. Когда прилетел, она уже неделю как в земле.
– Мне жаль.
– Мне тоже.
Про сына он говорил редко. «Был сын. Ушёл». Больше ничего. Я не расспрашивала. Были вещи, о которых он явно не хотел говорить, и я научилась чувствовать эти границы.
Зимой двадцать второго он сильно кашлял. Хриплый, тяжёлый кашель, от которого сгибался пополам. Я приносила ему чай с лимоном вместо кофе, и он не отказывался.
– Тебе бы к врачу, – сказала я.
– Зачем? – Он посмотрел с улыбкой. – Сколько мне осталось, столько осталось. Врач ничего не изменит.
– Не говори так.
– Не буду. Извини.
Зимой двадцать третьего он дал мне медную монетку.
– Возьми. На счастье.
Старая, дореволюционная, с двуглавым орлом. Тяжёлая, тёплая от его ладони.
– Григорий, я не могу. Это же ценная вещь.
– Именно поэтому хочу, чтобы она была у тебя. Мне она уже не нужна. А тебе – принесёт удачу.
Я ношу её в кармане до сих пор. Каждый раз, когда плохо, сжимаю в кулаке, и становится легче. Глупо, но работает.
Однажды, весной двадцать четвёртого, я спросила:
– Почему вы здесь живёте? На улице?
Он помолчал. Отхлебнул кофе. Посмотрел на небо – в тот день было солнечно, и тени деревьев ложились на асфальт причудливыми узорами.
– Дом – это не стены, Полина. Дом – это те, кто ждут.
Я не поняла тогда. Решила, что это просто красивая фраза. Что-то философское, из тех, что бездомные придумывают, чтобы оправдать своё положение.
Теперь понимаю.
***
День перед встречей с адвокатом я провела как во сне. Варила кофе, улыбалась клиентам, пересчитывала сдачу – всё механически, на автопилоте. В голове крутилось одно: завещание. Что он мог мне оставить? Книгу? Старую вещь? Записку?
Вечером я достала из ящика всё, что осталось от наших разговоров. Не много: медная монетка, засушенный лист клёна, который он дал мне осенью, и фотография. Он как-то показал мне её – мятую, с загнутыми углами. На фото – он, молодой, лет сорока, и женщина с мягким лицом. Анна.
– Оставь себе, – сказал он тогда. – У меня есть копия.
Я смотрела на фото и пыталась понять, как человек, который выглядел так – уверенный, успешный, в хорошем пиджаке – мог оказаться на улице с картонкой.
Что случилось?
***
Контора адвоката располагалась на третьем этаже старого дома в переулках у Чистых прудов. Я поднялась по скрипучей лестнице, прошла мимо двери с надписью «Нотариус» и нашла нужную табличку: «Кротов и партнёры».
Пахло старой бумагой и мятными леденцами. Стены были увешаны дипломами в золочёных рамках.
Аркадий Семёнович оказался ближе к шестидесяти – сухой, с аккуратными залысинами, в костюме-тройке. Жилет застёгнут на все пуговицы, несмотря на тёплый март. Он встал мне навстречу и пожал руку. Ладонь сухая, рукопожатие крепкое.
– Спасибо, что пришли, Полина Сергеевна. Садитесь.
Я села. В кабинете, кроме меня, был ещё один человек. Мужчина за сорок, с острыми скулами и серым лицом – тем особенным оттенком, который бывает от недосыпа и сигарет. Он не встал и не представился, только окинул меня взглядом. Будто оценивал.
– Это Виктор Григорьевич, – сказал адвокат. – Сын Григория Павловича.
Сын.
«Был сын. Ушёл».
Виктор смотрел на меня так, будто я отняла у него что-то важное. Губы сжаты в тонкую линию, брови сведены. Я чувствовала его враждебность физически – как холод от открытого окна.
– Начнём? – Кротов постучал указательным пальцем по столу, будто считая пункты. Жест педантичного человека, привыкшего к порядку. – Григорий Павлович Немцов составил завещание двадцать третьего февраля этого года. Я удостоверил его дееспособность и волеизъявление. Текст следующий.
Он развернул лист. Бумага с водяными знаками, всё официально.
– «Я, Немцов Григорий Павлович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, завещаю всё своё имущество, а именно: квартиру по адресу улица Ленинский проспект, дом сорок семь, квартира восемнадцать, и денежные средства на счёте в Сбербанке, Вороновой Полине Сергеевне, ноль третьего ноль восьмого тысяча девятьсот девяносто второго года рождения».
Квартира.
Деньги.
Мне.
Виктор вскочил. Стул отлетел назад, ударился о стену.
– Это бред!
– Сядьте, пожалуйста.
– Я его сын! Единственный! А он оставляет всё какой-то... – Виктор обернулся ко мне. – Кто вы ему вообще? Любовница? Мошенница?
Я молчала. Слова застряли где-то в горле. Квартира. Григорий оставил мне квартиру. Человек, который пять лет жил на улице.
– Вы его убили, – сказал Виктор тихо, почти шёпотом. Это было страшнее крика. – Опутали старика, заморочили голову... Он был болен. Он не соображал, что делает.
– Виктор Григорьевич. – Голос адвоката стал жёстким, как лёд. – Ваш отец жил на улице семь лет. Семь. Где были вы эти семь лет?
Виктор побледнел. Скулы стали ещё острее, кожа натянулась.
– Это не ваше дело.
– Не моё. Но это было делом вашего отца. И он сделал свой выбор. Завещание составлено по всем правилам. Оспорить его вы можете попытаться, но я бы не советовал. Григорий Павлович прошёл психиатрическую экспертизу. Добровольно. Специально, чтобы у вас не было шансов.
Виктор взял портфель. Руки дрожали – я видела, как пальцы не могли ухватить ручку с первого раза. Он посмотрел на меня с ненавистью – чистой, концентрированной – и вышел, хлопнув дверью.
Несколько секунд было тихо. Только часы тикали на стене.
– Полина Сергеевна, – адвокат подвинул ко мне папку, – вот документы на квартиру. Ключи внутри. Там же письмо от Григория Павловича. Он просил передать лично.
Я взяла папку. Руки дрожали не меньше, чем у Виктора.
– Зачем он это сделал?
Кротов вздохнул. Снял очки, протёр платком.
– Григорий Павлович приходил ко мне двенадцать лет. С тех пор, как умерла его жена. Оформлял документы, консультировался. Я знал его историю. – Пауза. – Он говорил о вас. «Девушка с кофе». Сказал, что вы единственный человек за эти годы, который относился к нему как к человеку.
– Это же так мало. Просто кофе.
– Для кого-то – мало. Для него – всё.
Я встала. Ноги не слушались.
– Прочитайте письмо, – сказал Кротов. – Там он объясняет лучше, чем я.
***
Ленинский проспект, сорок семь. Серый сталинский дом с колоннами. Высокие окна, лепнина под крышей, чугунные решётки на балконах. Дом из другой эпохи, когда строили на века.
Я стояла у подъезда и не могла заставить себя войти. Консьержка за стеклом посмотрела подозрительно.
– Вы к кому?
– В восемнадцатую.
– Там никто не живёт уже лет... погодите. А вы кто?
– Новая владелица.
Она открыла дверь молча.
Третий этаж. Лестница широкая, с перилами тёмного дерева. На площадке – три двери. Восемнадцатая – справа.
Я вставила ключ в замок. Дверь открылась с тихим скрипом.
Запах ударил первым. Корица. Та самая корица, которую я добавляла в его кофе. Сладкий, тёплый запах, совсем неуместный в квартире, где никто не жил годами.
Прихожая узкая, с вешалкой тёмного дерева. На вешалке – мужское пальто, старое, но чистое. Я провела рукой по ткани. Григорий носил это пальто в те дни, когда температура падала ниже нуля. Я узнала бы его где угодно.
Дальше – комната. Большая, с высокими потолками и лепниной на карнизах. Мебель из прошлого века: диван с резными подлокотниками, кресло с бархатной обивкой, письменный стол у окна. Книжные шкафы от пола до потолка, корешки потемнели от времени.
На стенах – чертежи зданий. Не копии – оригиналы, с пометками карандашом, с ластиковыми разводами. Григорий был архитектором. Я знала. Но одно дело знать, и другое – видеть.
И – картонка.
Та самая картонка, «СПАСИБО», чёрным маркером. В простой деревянной рамке, на стене у окна. Рядом – фотография. Женщина ближе к пятидесяти, с мягким лицом и серыми глазами. Анна. Его жена.
Под фотографией – ваза. В вазе – сухие цветы. Давным-давно засохшие, но кто-то поставил их сюда и не убирал. Григорий? Когда? Он же жил на улице.
Я прошла по комнате. Пыль на поверхностях, но не толстая. Будто кто-то иногда заходил, протирал. Или я придумываю.
На комоде лежал конверт. Белый, без марки. Почерк – неровный, с наклоном вправо.
«Полине».
Я села в кресло. Бархат скрипнул под тяжестью. Открыла конверт.
«Полина.
Если ты читаешь это, значит, Кротов сделал всё, как я просил. Значит, меня уже нет. Не плачь. Я прожил достаточно.
Я не знаю, как объяснить. Пробую.
Мне было пятьдесят пять, когда умерла Аня. Инсульт. Утром ушёл на работу – она была здорова. Улыбалась, готовила блины. Я поцеловал её в щёку и уехал в Казань, принимать объект. Обычная командировка, три дня.
Позвонили на второй день. Соседка. Сказала: приезжай. Я прилетел – её уже похоронили. Сын не стал ждать. Сказал – боялся, что тело испортится. Может, так. А может, не хотел, чтобы я видел.
Потом он сказал другое. Сказал, что это я виноват. Что она звала меня, пока умирала. Что если бы я был рядом, вызвал бы скорую, она бы выжила.
Может, он прав. Я не знаю. Я думаю об этом каждый день вот уже двенадцать лет.
Пять лет мы с Витей не разговаривали. Я пытался помириться – он не хотел. Потом он пришёл и сказал, что ему нужны деньги. Много. Бизнес, долги, что-то ещё – я не вникал. Квартира на Тверской, которую я покупал тридцать лет, ушла за неделю. Он взял деньги и сказал: ты мне больше не отец. Уезжаю.
Я не спорил. Мне уже было всё равно.
Эта квартира – Анина. Она досталась ей от родителей. Я не мог здесь жить. Не мог спать в комнате, где она умирала одна, пока я смотрел на казанский бетон. Не мог смотреть на её фотографии. Не мог дышать этим воздухом.
Но и продать не мог. Это последнее, что от неё осталось.
Семь лет я жил на улице. Не потому что негде было. Потому что мне было всё равно. Понимаешь? Дом – это не стены. Дом – это те, кто ждут. А меня никто не ждал. Аня умерла. Сын ушёл. Я остался один.
На улице проще. Там не нужно притворяться. Не нужно улыбаться соседям и объяснять, почему ты один. Там просто существуешь. Люди проходят мимо, не видят тебя – и это нормально. Я стал невидимкой. Мне так было легче.
А потом появилась ты.
Помнишь, ты спросила, хочу ли я кофе? Я чуть не расплакался. Пять лет ни один человек не спрашивал, чего я хочу.
Ты похожа на неё, Полина. Не на Аню.
На Олю.
Оля была нашей дочерью. Старшей. Она не дожила до семи лет. Менингит. Это было двадцать восемь лет назад, и я до сих пор помню, как она смеялась. Звонко, запрокинув голову. Ты смеёшься так же. Я заметил однажды, когда ты шутила с подругой по телефону.
И корицу любишь.
Оля тоже любила корицу. Аня добавляла её в молоко, и Оля пила с таким видом, будто это волшебный напиток.
Ей было бы сейчас тридцать четыре. Как тебе.
Я знаю, это глупо. Ты не Оля. Ты – Полина, и у тебя своя жизнь. Свои проблемы. Своя боль. Я видел, что тебе тоже бывает плохо. По глазам видел. Но ты всё равно приходила каждое утро. С кофе. С улыбкой.
Каждое утро, когда ты приносила кофе, я чувствовал, будто дочь ещё жива. Будто кто-то ещё помнит, что я человек. Что у меня есть имя. Что я не просто мусор на тротуаре.
Ты вернула мне дочь, Полина. Ненадолго, по утрам. И я хочу отдать тебе единственное, что осталось.
Делай с этой квартирой что хочешь. Живи, продай, сдавай – мне уже всё равно. Но если хочешь знать, что бы я выбрал – сделай так, чтобы здесь кого-то ждали. Сделай это домом. Настоящим. Для тех, кого никто не ждёт.
Потому что дом – это те, кто ждут.
Монетка в твоём кармане – Олина. Крестильная. Священник дал нам её, когда крестил дочь. Я хранил её двадцать восемь лет. Носил в кармане каждый день. Теперь она твоя.
Спасибо за кофе.
Спасибо, что видела меня.
Григорий».
Я плакала.
Не тихо. Не красиво. Плакала в голос, как не плакала с похорон бабушки. Слёзы текли по щекам, капали на письмо, и буквы расплывались – но это было уже неважно. Я прочитала. Я знала.
Оля. Дочь, которую он потерял почти тридцать лет назад. Жена, которая умерла без него. Сын, который отказался от отца.
И я – чужая женщина с кофе.
Потом слёзы кончились. Я встала, подошла к комоду. Рядом с конвертом лежал альбом. Старый, с бархатной обложкой, бордовой, потёртой по углам.
Я открыла.
На первой странице – фото девочки лет пяти. Светлые волосы, серые глаза, хитрая улыбка. На ладошке – медная монетка с орлом.
Моя монетка.
Её монетка.
Я достала монету из кармана, положила на фото. Идеальное совпадение. Тот же орёл, та же патина на крыльях.
Двадцать восемь лет эта монетка ждала, чтобы вернуться к Оле. Но Оли нет. Есть только я – чужая женщина, которая однажды решила купить кофе бездомному. Потому что бабушка сказала: помогай тем, кому хуже.
Я листала альбом. Оля в платье с оборками. Оля с мороженым. Оля на качелях. А потом – пустые страницы. Много пустых страниц, которые никогда не заполнятся.
Последнее фото – Анна, молодая, с младенцем на руках. Подпись карандашом: «Витя, 1985».
Виктор. Сын, который ненавидит меня за то, что отец выбрал чужую женщину.
Я закрыла альбом.
***
Я не спала всю ночь.
Сидела в кресле, смотрела на город за окном – огни машин, мерцающие окна домов, бессонная Москва – и пила чай из старой чашки с отбитой ручкой. На полке я нашла банку с корицей, почти полную. Анна любила корицу. Оля любила корицу. Теперь эта корица досталась мне.
Я думала о Григории. О том, как он сидел на своей картонке, пил мой кофе и вспоминал дочь, которую потерял до моего рождения. Я думала о Вите – мальчике на фото, мужчине с ненавистью в глазах. О том, что он тоже потерял – мать, отца, себя.
Я думала о бабушке. О её словах: «Помогай».
Утром позвонила адвокату.
– Аркадий Семёнович. Можно оформить помещение как что-то... общественное?
– В каком смысле?
– Приют. Центр помощи. Не знаю, как это правильно называется. Место, куда могут прийти те, кому некуда идти.
Пауза. Долгая, задумчивая.
– Можно. Нужно будет перевести из жилого фонда в нежилой. Получить разрешения. Это займёт время.
– Сколько?
– Полгода минимум. Может, больше. Но я помогу. Григорий Павлович был... он был хорошим человеком. Я хочу, чтобы его последняя воля исполнилась так, как он мечтал.
– Спасибо.
Я положила трубку и пошла в прихожую.
Там, на стене, висела картонка в рамке. Та самая. «СПАСИБО». Я сняла её, вышла на лестничную клетку и повесила на дверь.
«СПАСИБО».
Теперь это вывеска.
***
Восьмое марта. Женский день.
Я стою на балконе квартиры на Ленинском и смотрю, как город просыпается. В руках – стакан. Американо, двойной, с корицей. Кофе я сварила сама, на старой турке, которую нашла на кухне. Турка медная, с гравировкой. Наверное, Анина.
За спиной – комната, в которой через полгода будут жить те, кого никто не ждёт. Пока что здесь только я. И призраки: Анна на фотографиях, Оля в альбоме, Григорий – везде.
Я ещё не знаю, как это будет работать. Где взять деньги на содержание. Как привлечь волонтёров. Как объяснить людям, что здесь – не ночлежка, а дом.
Но знаю, что попробую.
Внизу гудят машины. Где-то смеются дети. Март тёплый в этом году – почти как тогда, пять лет назад, когда я впервые принесла кофе незнакомцу.
Бабушка говорила: помогай тем, кому хуже. Когда-нибудь кто-то поможет тебе.
Григорий помог.
Не деньгами. Не квартирой. Он дал мне понять, что пять лет стаканов с кофе – это не ерунда. Не мелочь. Не «просто так». Это жизнь. Его жизнь, которая стала чуть теплее. Моя жизнь, которая теперь имеет смысл.
Дом – это те, кто ждут.
Теперь здесь будут ждать.
***
Прошла неделя.
Я всё ещё живу в своей хрущёвке, но каждый день прихожу сюда. Мою полы, разбираю вещи, составляю списки. Что нужно купить. Что – выбросить. Что – сохранить.
Альбом с фотографиями остаётся. Картонка на двери – тоже. Монетку я ношу с собой.
Сегодня пришёл Виктор.
Я увидела его в глазок и долго не открывала. Потом открыла. Он стоял на пороге – серое лицо, помятый пиджак, мешки под глазами.
– Можно войти?
Я отступила.
Он вошёл. Огляделся. Увидел картонку в рамке, фотографии на стенах.
– Ничего не изменилось, – сказал он тихо. – Мама так же всё расставляла.
– Я не трогала.
Пауза. Он прошёл к окну, посмотрел на город.
– Я был... я был говнюком. С отцом. – Голос глухой, будто слова давались с трудом. – Он не виноват в смерти мамы. Я это знаю. Но мне нужен был кто-то виноватый. Понимаете?
Я молчала.
– А потом я продал квартиру. Его квартиру. Потому что влез в долги. Бизнес. Дурацкий бизнес, который прогорел через год. – Он обернулся. Глаза красные. – Он мог подать в суд. Мог забрать деньги. Он ничего не сделал. Просто ушёл.
– Он любил вас, – сказала я. – В письме написано.
– Я знаю. Кротов показал мне копию.
Он подошёл к комоду. Взял фотографию Анны.
– Она была добрая. Всех прощала. Даже когда я бил окна соседям, она только вздыхала и шла извиняться. – Улыбка, горькая. – Отец был строже. Но справедливый. Я его боялся и любил. А потом...
– Потом она умерла.
– Да. И я сломался.
Он поставил фото на место.
– Я не буду оспаривать завещание. Кротов сказал, что вы хотите сделать здесь приют.
– Да.
– Это... это хорошо. Отец бы одобрил.
Он пошёл к двери. Остановился.
– Если нужна будет помощь – юридическая, финансовая – позвоните. Я не богатый, но что-то могу. Это... это меньшее, что я могу сделать.
Я кивнула.
Он ушёл.
Я долго стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь. Потом взяла телефон и записала его номер.
***
Первый гость появился раньше, чем я ожидала.
Утро. Я только что открыла дверь, чтобы вынести мусор, и увидела женщину на лестничной площадке. Ближе к пятидесяти. Потёртое пальто, вязаная шапка. В руках – пластиковый пакет с вещами.
– Это здесь? – спросила она. – Мне сказали... внизу консьержка сказала...
– Здесь ещё ничего не готово, – начала я. – Официально мы откроемся только...
Она смотрела на меня. Глаза усталые. Не потухшие – усталые. Разница есть.
– Заходите, – сказала я.
– Сколько стоит?
– Ничего. Это подарок.
Она посмотрела недоверчиво.
– Так не бывает.
– Бывает, – ответила я. – Мне самой когда-то подарили. Теперь я передаю дальше. Хотите кофе? Американо, с корицей.
Она кивнула.
Я повела её на кухню. Включила турку, достала банку с корицей.
На стене – фото девочки с монеткой. На двери – картонка с надписью «СПАСИБО». В кармане – старая монета с орлом, тёплая от моего тепла.
Пять лет стаканов кофе.
Вот что бывает, когда помогаешь тем, кому хуже.
Бабушка была права.
Григорий был прав.
Теперь я это знаю.