Мой старый друг Андрей, графический дизайнер, к тридцати пяти годам выгорел окончательно. Город с его вечным гулом, дедлайнами и пробками выпил из него все соки. В мае он уволился, сдал свою квартиру в Москве и снял дом в глухой деревушке где-то под Калугой.
Дом он выбирал долго, придирчиво, и когда нашёл — был счастлив, как ребёнок. Крепкий пятистенок, потемневший от времени, но сухой и тёплый. Огромная русская печь, широкие половицы, скрипучее крыльцо и участок, спускающийся прямо к речке. На участке, правда, был один нюанс — старый колодец, заколоченный крест-накрест почерневшими досками. Хозяин сразу предупредил: колодец пересох много лет назад, да и вода там была плохая, болотистая, так что воду провели в дом из скважины с насосом.
Мы с Андреем созванивались каждую неделю. Голос у друга окреп, исчезла привычная нервная дрожь. Он рассказывал, как по утрам туман стелется над рекой, словно парное молоко, как пахнет разогретой на солнце смолой и как он подружился с местным псом, которого подкармливает тушёнкой.
— Ты не представляешь, как тут спится, — говорил он в трубку, и я слышал, как он с хрустом откусывает яблоко. — Тишина такая, что в ушах звенит. Только сверчки да иногда рыба в реке плеснёт. Приезжай, баньку истопим, порыбачить на утренней зорьке сходим.
Я обещал, конечно. Думал, возьму отпуск в августе и махну к нему на недельку. Андрей казался абсолютно счастливым человеком, нашедшим свое место.
Тревожный звонок раздался в конце июля. Андрей позвонил глубокой ночью, и я не сразу узнал его голос — он был хриплым, надтреснутым, словно у человека, который неделю бродил по пустыне.
— Воды привези, — без приветствия сказал он. — Много воды. Сколько сможешь.
— У тебя насос сломался? — спросил я, продирая глаза. — До магазина дойти не можешь?
— Насос работает, — ответил он, и в голосе проскользнул страх. — Только вода из крана… она другая стала. Тиной пахнет. Я фильтры менял, кипятил — бесполезно. И в магазине покупал — всё то же самое. Покупная немного лучше, но всё равно... Пью, а напиться не могу. Словно песок глотаю.
— Андрюх, ты перегрелся, что ли?
— Не перегрелся! — почти выкрикнул он. — Я сегодня проснулся от того, что у меня язык к нёбу присох. Пошёл на кухню, открыл кран, а оттуда… шёпот. Вместе с водой шёпот льется. Булькающий такой. Я думал, трубы гудят. А потом понял — это из колодца. Того, заколоченного.
— Так он же пересох, ты сам говорил.
— Пересох… — Андрей горько усмехнулся. — А теперь там что-то плещется. Я подходил, ухо к доскам прикладывал. Там вода близко-близко. И пахнет оттуда… холодом и сыростью. Сладковато так. И манит. Понимаешь? Мне кажется, если я той воды хлебну, то наконец напьюсь.
Я попытался его успокоить. Списал всё на жару и художественную натуру друга. Пообещал приехать в ближайшие выходные, привезти шестилитровики с водой и посмотреть на этот чёртов колодец.
— Приезжай, — выдохнул он. — Только обязательно. У меня кожа сохнет, чешется вся, словно чешуя слазит. И пить хочется… Господи, как хочется пить.
После того разговора странное предчувствие грызло меня изнутри, не давая покоя. Субботы я не дождался, взял отгул на работе и уже в четверг, ещё затемно, собрался в дорогу. Я гнал машину, нарушая скоростной режим, и к обеду уже въезжал в деревню.
Возле дома Андрея было тихо. Слишком тихо. Дверь была распахнута настежь, как и калитка. Из тёмного проема веяло сыростью и холодом, совершенно невозможным в этот жаркий июльский полдень.
— Андрей! — крикнул я, вбегая на крыльцо.
Ответа не последовало. В нос ударил густой, тошнотворный запах тины и стоялой воды. Я влетел на кухню и застыл.
Весь пол был заставлен ёмкостями с водой — вёдрами, кастрюлями, банками. А посреди этого «водяного лабиринта» на коленях стоял Андрей. Выглядел он ужасно: кожа серая, шелушащаяся струпьями, одежда мокрая насквозь. Он опустил голову в глубокое эмалированное ведро и жадно, с животным хрипом втягивал в себя воду.
— Андрей, стой! — я бросился к нему.
Он не реагировал. Я схватил его за плечи и рванул на себя. Это было похоже на попытку вытащить утопленника — тело было тяжёлым, обмякшим, но руки судорожно цеплялись за края ведра. Андрей захлёбывался, кашлял, изо рта лилась вода, но он продолжал тянуться обратно к влаге. Зрачки в обезумевших глазах были расширены до черноты.
— Пусти! — прохрипел он булькающим голосом, нечеловечески сильным рывком пытаясь сбросить меня. — Она зовёт... Я должен напиться... Там, на дне, чистая...
Мне пришлось ударить его. Я сбил друга с ног и потащил из дома. Он вырывался, царапал пол ногтями, выл, как раненое животное, умоляя оставить его у воды.
— Только глоток! — визжал он, когда я выволакивал его на солнечное крыльцо. — У меня внутри огонь! Я горю!
На шум прибежал сосед, дед Михаил. Вдвоём нам удалось скрутить Андрея и связать ему руки ремнём. Он бился в конвульсиях на сухой траве, хватая ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.
Скорая ехала из райцентра почти час. Всё это время Андрей то терял сознание, то приходил в себя и начинал шептать: «Буль-буль... пей... иди ко мне».
После того, как скорая уехала, я сидел на крыльце, пытаясь унять дрожь в руках. Дед Михаил сидел рядом и мрачно крутил самокрутку.
— Не жилец он, — вдруг сказал старик, глядя в сторону заколоченного сруба.
— Что? — не понял я. — Врачи сказали, откачают.
— Душу не откачают, — сплюнул Михаил. — Зря он этот дом снял. Бабка моя всё талдычила — предупреди парня, мол, он такой, чувствительный, как бы беды не вышло. А я думал — какая беда? Байка или нет, всё ж только на словах передавалось, да и быльём уже поросло. Восемьдесят лет прошло всё-таки, и живых свидетелей тому уже давно нет.
— О чём вы?
— Об Агафье. Ведьме, которая там сгинула, как сказывали.
Старик затянулся, выпустил струйку дыма и понизил голос:
— До войны ещё тут бабка жила, Агафьей звали. Знахаркой считалась, но народ её побаивался — сурова была больно. А в сорок первом лето страшное выдалось. Жара, колодцы у всех пересохли, скотина падала. Пришли бабы к Агафье, мол, наколдуй дождь, ты ж должна уметь. А она их прогнала. Сказала: «Кому это я чего должна? Я не ведьма, в колдовстве не смыслю, только в травах разбираюсь. Глядите, у меня тоже в колодце одна тина». Да народ уже от жары да напастей озверел и её слов не слышал, а если слышал, то не внимал. Пришли мужики с вилами… Сбросили её в колодец.
Я посмотрел на заколоченные доски, которые, казалось, закрывают собой чёрную дыру в пространстве.
— Она кричала долго, — продолжил старик. — А перед тем, как затихнуть, прокляла. Сказала: «Кто моей воды захочет, тот вовек не напьётся, пока ко мне не придёт». Хоть потом вытащили её и схоронили, как полагается, но не помогло это, и с тех пор дом этот недобрый. Кто ни поселится — у всех с водой беда была, жаловались, что всё тиной пахло. Ну, просто съезжали и всё. А ваш-то друг, видать, слишком чувствительный оказался.
— Но колодец же заколочен, — сказал я. — И пересох.
— Ага, — кивнул старик и странно посмотрел на меня. — Пересох. Да вот поговаривали, что пересох, да не для всех. Для тех, кто её услышит — там бездна...
***
Андрея спасли. Врачи сказали, что мы успели в последний момент — у него была тяжелейшая водная интоксикация, отёк мозга и легких. Ещё немного, и организм бы просто не выдержал.
Но прежнего Андрея я потерял навсегда.
Прошло полгода. Он находится в частной психиатрической клинике в Подмосковье. Я навещаю его раз в месяц.
Он сильно сдал. Похудел, поседел, а кожа так и не восстановилась до конца — она сухая, пергаментная, и он постоянно расчёсывает её до крови.
Я разговаривал с его лечащим врачом.
— Понимаете, — говорил он, протирая очки, — у нас тут медицинский нонсенс. У него психогенная полидипсия — он готов пить без остановки. И нам никак не удаётся с ней справиться. В то же время клинически он страдает от обезвоживания. Посмотрите на кожу, на слизистые! Он получает достаточно воды, но она... исчезает. Будто он не человек, а дырявый кувшин. За тридцать лет работы я с подобным сталкиваюсь впервые. И боюсь, что прогноз неутешительный...
В последний мой визит друг был на удивление спокоен. Сидел в кресле у окна, глядя на осенний дождь за стеклом.
— Привет, — сказал я, присаживаясь рядом. — Как ты?
Он медленно повернул голову. В глазах плескалась тоска — глубокая, тёмная, как дно старого колодца.
— Я слышу её, — тихо сказал Андрей. — Даже здесь. Трубы в стенах... батареи... дождь. Она всё время шепчет. Говорит, что я обманул её. Что я отпил, но не заплатил.
Он схватил меня за руку. Его ладонь была холодной и влажной.
— Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? — прошептал он, и уголок его рта дернулся. — Сбежать отсюда. Вернуться туда, к срубу. Оторвать доски и прыгнуть вниз. Только там я наконец напьюсь. Только там.
Я ушёл от него с тяжёлым сердцем. А перед выходом из клиники мне пришлось долго мыть руки — казалось, что прикосновение Андрея оставило на коже липкий налёт, пахнущий болотной гнилью.
Я больше никогда не ездил к тому дому с колодцем. И Андрея теперь я навещаю редко. И дело не только в том, что мне тяжело на него смотреть. Есть и другая причина.
Иногда я просыпаюсь от жажды. Иду на кухню, открываю кран, и мне кажется, что я слышу тихий, булькающий смех. И вода... совсем чуть-чуть, но пахнет тиной.