Нужда — жестокий погонщик; именно безденежье загнало Николая в сторожа на погост. Трусом он себя не считал, но, готовясь к первому дежурству, мандражировал изрядно.
— Бояться глупо, совсем глупо, — бубнил он под нос, словно читал мантру, настраиваясь на смену. — Это всего лишь мертвецы. Они смирные. Всё, что могли натворить — и доброго, и злого, — уже сделали при жизни.
Для храбрости Николай включил телевизор — в сторожке сразу стало уютнее. С экрана доносился заливистый смех, и какое-то время он даже поймал себя на мысли, что страхи были напрасны. Кладбище спало, ночь шла тихо, без происшествий. Но ровно в полночь что-то неуловимо изменилось. Воздух будто сгустился, и сторож вдруг почувствовал необъяснимую тревогу.
Ему почудилось движение за окном. Николай замер, прислушался, потом медленно поднялся со стула и подошёл к стеклу. За оградой, в глубине погоста, среди надгробий, отчетливо вырисовывался тёмный человеческий силуэт. Он не шёл, не шевелился — просто стоял, словно врос в землю у одной из могил.
Живых здесь быть не должно.
— Показалось… — прошептал Николай, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Просто тень… игра света…
Но сколько он ни моргал, сколько ни вглядывался, фигура не исчезала.
«Покойник… — одними губами выдохнул Николай, чувствуя, как ледяной ужас сковывает конечности. — Неужели встал?»
Весь его скептицизм испарился в мгновение ока, а тело забила крупная дрожь. И тут хлипкая сторожка содрогнулась от топота и яростного лая. Мимо сторожки пронеслась свора здоровенных псов — голов пять, не меньше. Если бы эта орава решила ворваться внутрь, от Николая и мокрого места не осталось бы. Но звери, не задерживаясь, рванули в ту самую сторону, где маячила призрачная фигура.
Наутро Николай, не сомкнувший за ночь глаз, сразу же позвонил начальнику. Путаясь в словах, он рассказал о странной фигуре и собачьей стае. Михаил Владимирович выслушал молча, хмыкнул и отрезал:
— Коля, ты просто перенервничал. Первая смена, ночь, фантазия разыгралась. Отдохни, сегодня всё пройдет.
Но не прошло. На следующую ночь силуэт появился снова — в том же месте и в то же время. А следом, словно по чьему-то немому зову, с кладбищенской тьмы поднимался жуткий собачий вой, и вскоре мимо сторожки снова проносилась стая, оглашая погост протяжным, надрывным воем.
Николай уже не подходил к окну: хватило одного взгляда издалека, чтобы внутри всё похолодело. Он снова звонил начальнику, потом ещё раз — на третий день, уже срываясь на крик. Михаил Владимирович раздражался, отмахивался, списывал всё на усталость, пока сам не начал ловить себя на тревожной мысли: слишком уж настойчиво сторож твердит одно и то же.
Лишь на четвёртое утро Николай, дождавшись сменщика, молча положил на стол заявление. Начальник долго смотрел на бумагу, потом тяжело вздохнул и отодвинул её.
— Ладно, — нехотя признал он. — Допустим, ты не врёшь. Давай проверим по-взрослому. Поставим скрытую камеру у той могилы. Посмотрим запись — и либо ты успокоишься, либо я сам сюда ночевать встану.
Когда они устанавливали оборудование, оба обратили внимание на примятую траву и клок собачьей шерсти у плиты, где покоились отец и сын.
— Вот, — хрипло произнёс Николай. — Я же говорил…
Михаил Владимирович уже не спорил.
— Запись покажет, — тихо сказал он. — Сегодня всё выясним.
Днем в выходные кладбище жило своей суетливой жизнью, и в потоке посетителей никто не обратил внимания на крохотную старушку в ветхой, совсем не по сезону легкой одежонке. Анна Васильевна — так звали посетительницу — буквально прилипла иссохшим телом к граниту, покрывая поцелуями выцветшие от дождей и времени фотокерамические портреты. Для прохожих черты лиц на них давно стерлись, а для нее любимые люди оставались живыми и родными, словно беда нагрянула вчера, а не полвека назад.
В тот страшный год она потеряла обоих. Сын, ее Егорушка, сложил голову в горячей точке, в неравном бою. А сердце мужа, Семена, не выдержало вести — остановилось ровно через месяц после гибели наследника.
Но судьба, казалось, решила испытать Анну Васильевну на прочность до конца. Ее "похоронил" — только в переносном смысле — собственный внук, Анатолий. Бывшая школьная учительница, всю жизнь сеявшая разумное и доброе, заработавшая честным трудом квартиру от государства, не могла взять в толк: за что ей такое наказание? После смерти мужа и сына она не сломалась, нашла в себе силы жить только ради памяти ушедших и ради Толика — единственной кровиночки, что осталась от Егора.
Однако невестка Наталья и подросший внук вычеркнули ее из жизни. Анна Васильевна еще в начале знакомства сына с будущей женой сердцем чуяла неладное.
— Ох, сынок, нехороший она человек, тяжелый, — осторожно предупреждала она тогда. — Гулящая, к рюмке тянется. Пусто у нее на душе.
— Мам, ну что ты начинаешь, — отмахивался влюбленный Егор. — Она умная и красивая, я ее люблю.
Анна Васильевна, по натуре мягкая и деликатная, навязывать свое мнение не стала. Раз сын решил — так тому и быть. И всё-таки материнское сердце не обмануло.
Траур Натальи по супругу оказался коротким и чисто формальным. Едва минуло три месяца, как вдова с головой окунулась в обустройство личного счастья, напрочь позабыв о сыне. Толик рос сам по себе: уличное воспитание и сомнительные приятели быстро превратили мальчика в ленивого, наглого хама, лишенного каких-либо понятий о совести.
Мать, пытаясь хоть на время избавиться от обузы ради очередного романа, пробовала сплавлять сына на лето к Анне Васильевне, но затея с треском провалилась. Парня хватало от силы на пару дней, после чего он начинал требовать эвакуации.
— Достала твоя училка, сил нет! — жаловался он матери по телефону. — Только и бубнит: учись, развивайся, стань человеком... Забери меня отсюда немедленно!
Прошли десятилетия. Наталья, сменив уже пятого мужа, осела в какой-то глухой деревне, окончательно вычеркнув из памяти и сына, и бывшую свекровь. А вот Анатолий неожиданно объявился. Спустя сорок лет, в разгар лета, он возник на пороге бабушкиной квартиры. Пришел не проведать, а выселять.
Едва увидев сгорбленную старушку, он с порога перешел на крик:
— Тебе на кладбище давно прогулы ставят! Под девяносто уже, а всё небо коптишь, ни себе, ни людям. Друзья мои давно квартиры от бабок получили, один я как проклятый жду. У нас с Ленкой своего угла нет, по съемным халупам мыкаемся. Купить не на что, а тебе государство хоромы на халяву дало. Короче, вот твой последний год. Думай. Вариантов два: или богадельня, или на тот свет.
— Толенька, так ведь живая я еще... — растерянно пролепетала Анна Васильевна. — Не принимают меня пока на небеса.
— Не зли меня! — рявкнул внук. — По-хорошему вали, а то... сама завоешь. И ментов вызывать не вздумай, у меня там все схвачено. Мне помогут, а тебя в дурку упекут.
От такой жестокости и собственной беспомощности Анна Васильевна разрыдалась, но слезы внука не тронули — он ушел, хлопнув дверью. Старушка осталась один на один со своим горем. Пожаловаться было некому: подруг-ровесниц давно забрала земля, а в восемьдесят восемь лет заводить новые знакомства сложно.
Неожиданно на закате дней ее семьей стали бродячие псы. Первым появился Федя — год назад она наткнулась на него у помойки. Пес был настолько истощен, что даже не скулил, а просто тихо угасал. Анна Васильевна выходила доходягу, поставила на лапы. Вскоре к ним прибилась остальная компания: Альма, Трезор и Веня — такие же смертники, выброшенные людьми.
Пенсии едва хватало, но женщина не жалела денег на корм и лекарства для питомцев. Собаки платили ей тем, что умели лучше всего — безграничной преданностью и любовью, скрашивая одинокие вечера.
— Спасибо вам, родные, что не бросаете, держите меня на этом свете, — часто шептала она, гладя лохматые головы.
Соседи, однако, этой идиллии не разделяли.
— Совсем бабка свихнулась, — шипели они ей вслед, а порой и не стеснялись высказывать в лицо. — В подъезд зайти страшно, развела псарню!
Но людская злоба казалась мелочью по сравнению с ножом в спину, который вонзил родной внук. Разумеется, закон был на стороне Анны Васильевны: она — собственница, и никакой суд не позволил бы вышвырнуть ее на улицу. Но Анатолий добился своего другим путем — страхом. Звонил в дверь, подсовывал записки с угрозами, кидал камни в окно.
Запуганная старушка вздрагивала от каждого шороха.
Анна Васильевна приняла решение. Она не станет ждать приезда палача. Она уйдет сама. Но не в казенный дом престарелых, а туда, где ее ждут по-настоящему родные души — муж Семен и сын Егор.
Год прошел в тягостных думах и заботах о четвероногих друзьях. Смерть за ней так и не пришла — видно, Господь рассудил иначе. Раз так, решила она, буду просто рядом с ними. На погосте.
Когда на календаре осталось всего три листка, Анна Васильевна начала сборы. Её личные вещи уместились в одну сумку, вторую, потяжелее, она набила собачьим кормом. Дорога предстояла через пустырь, но с таким эскортом бояться было нечего — ее «стая» за хозяйку порвала бы любого.
Начиналось летнее утро. Первые лучи солнца только готовились коснуться земли.
«Мои-то, поди, уже бы проснулись», — с теплой улыбкой подумала старушка. В ее памяти всплыл голос мужа, который всегда вставал с рассветом.
— Если долго спать, так и жизнь прозевать можно, — говаривал Семен. — Временем не разбрасывайся, оно цены не имеет.
Добравшись до знакомой оградки, она опустила сумки.
— Вот я и пришла к вам, мои дорогие. Теперь уже не расстанемся, всегда буду рядышком.
По морщинистым щекам покатились слезы. Столько лет минуло, а она помнила каждую секунду того дня, когда, стоя на этом самом месте, навсегда прощалась со своим счастьем.
Весь день Анна Васильевна провела в хлопотах над и без того ухоженными надгробиями, ведя нескончаемый тихий диалог с ушедшими. К вечеру ноги гудели, но она лишь стряхнула с себя оцепенение.
— Ну уж нет, раскисать мне нельзя! — строго приказала она сама себе, едва удерживая равновесие от усталости.
Жаловаться на судьбу было не в ее правилах; трудолюбие всегда служило ей лучшей опорой. Сейчас ее тревожило другое: гигиена. Превращаться в дурно пахнущую бродяжку Анна Васильевна не собиралась даже в таких обстоятельствах. Решение нашлось быстро: неподалеку располагалась ночлежка и вокзал, где можно было привести себя в порядок.
— За мной, моя гвардия, — скомандовала она лохматой свите.
Пятерка псов молчаливо потрусила за хозяйкой к воротам. На погост они вернулись уже в густых сумерках, скрывавших их от любопытных глаз.
— Вот здесь и устроимся, — прошептала старушка, расстилая на траве у памятника ветхое одеяло.
Укрывшись тонкой накидкой, она осторожно легла. Собаки тут же облепили ее живым кольцом, согревая своими телами и защищая от ночной сырости. Сон сморил мгновенно, и был он удивительно легким. Ей привиделось, будто муж и сын сидят совсем рядом, живые и теплые.
— Здравствуй, Аннушка, — ласково произнес Семен. — Вижу, как тебе непросто. Но ты у меня кремень, с любой бедой справлялась, и сейчас сдюжишь. Не спеши к нам, родная, рано тебе еще. Скоро поймешь почему. Все наладится.
— Мамочка, мы тебя очень любим! — подхватил Егор. — Живи! А мы приглядим за тобой отсюда. Прости, что тебе выпали такие муки, но черная полоса заканчивается. Будет еще свет в твоей жизни. А уж когда придет срок — встретимся.
Проснувшись, Анна Васильевна на миг решила, что уже попала в рай. Над головой сияла пронзительная голубизна, солнце ласкало лучами, а на душе царили небывалый покой и благодать, словно сам Господь коснулся ее сердца. Лишь когда псы начали потягиваться, разминая лапы, она осознала, что все еще на земле. Но чувство светлой радости не исчезло — день начался с ощущения незримого присутствия любимых.
Заботы о четвероногих друзьях не давали сидеть без дела: накормить, напоить, приласкать. После обеда она снова до блеска натерла памятник, а затем, по заведенному ритуалу, отправилась с собаками в город. Прохожие шарахались от странной процессии: крохотная старушка в окружении стаи крупных псов вызывала у одних страх, у других — откровенную насмешку. Кто-то крутил пальцем у виска, но Анне Васильевне было все равно.
Беспокоило иное. Еще с утра в груди запершило, появилось покашливание — ночевка на сырой земле давала о себе знать. Старые проблемы с легкими, перенесенное когда-то воспаление и почтенный возраст делали свое дело. К вечеру кашель стал тяжелым, надрывным.
Как назло, погода испортилась. Ночью зарядил мелкий, въедливый дождь. Анна Васильевна привычно улеглась в окружении собак, но в этот раз живое тепло не спасало. Одежда и одеяло быстро промокли, собачья шерсть пропиталась влагой. Пытаясь укрыться от ледяных капель, она уткнулась лицом в мокрого пса и провалилась в тяжелое, лихорадочное забытье.
Утро выдалось солнечным, земля парила, согреваясь. Собаки давно проснулись, но хозяйка не шевелилась. Услышав вместо ровного дыхания пугающие хрипы и свист, животные почуяли беду. Стая сорвалась с места и помчалась искать людей.
Псы не могли знать, что именно вчера, пока их хозяйка ходила в город, начальник кладбища и сторож установили скрытую камеру прямо напротив могилы ее родных, желая разгадать тайну «призрака». Николай собирался с утра отсмотреть запись, но проспал. Разбудил его яростный, требовательный лай прямо под дверью сторожки.
— Да кого там черти несут?! Дайте поспать, окаянные! — рявкнул он спросонья.
Схватив в углу старую лыжную палку — мало ли что, — он рывком распахнул дверь. Картина его поразила: четыре огромных пса не нападали, а смотрели на него с человеческой мольбой. Видя, что человек застыл столбом, одна из собак осторожно, но настойчиво потянула его зубами за штанину.
«Неспроста это, — мелькнула мысль у Николая. — Просто так дворняги истерить не будут, явно что-то стряслось».
Отбросив сомнения, он двинулся следом за хвостатыми проводниками. А когда они привели его к той самой могиле, увиденное повергло сторожа в настоящий шок.
Николая словно парализовало. Он потерял дар речи, не в силах осознать: до какой же степени отчаяния нужно дойти, чтобы поселиться на погосте среди могил? С первого взгляда показалось, что он опоздал: старушка лежала неподвижно, не дышала, пульс на запястье не прощупывался. Но через мгновение чуткие пальцы сторожа все же уловили нитевидное, едва заметное биение жизни.
Опомнившись, он дрожащими руками набрал «скорую». К счастью, бригада прибыла молниеносно. Медики быстро погрузили хрупкое тело на носилки и занесли в салон. Собаки, обезумев от тревоги, метались вокруг, пытаясь прорваться внутрь реанимобиля.
— Вы что, сдурели?! — заорал врач на сторожа. — Уберите этих зверей немедленно!
Николай перекрыл им путь, и тогда псы, задрав морды, издали коллективный тоскливый вой. А когда машина с сиреной сорвалась с места, вся стая с надрывным лаем кинулась в погоню. Даже Николай, мужик тертый и на эмоции скупой, невольно смахнул набежавшую слезу, глядя на эту сцену собачьей верности.
В приемный покой Анну Васильевну доставили в критическом состоянии. Вердикт врачей звучал как приговор: обширный инсульт, осложненный стремительной двусторонней пневмонией. Шансы выжить стремились к нулю. Два месяца она балансировала на грани в реанимации. Персонал, глядя на возраст и диагнозы, готовился к худшему, но случилось чудо: старушка начала выкарабкиваться. Организм справился. Спустя три недели ее перевели в обычную палату.
За все это время никто из родни так и не объявился. Медсестры лишь горестно качали головами в кулуарах:
— Живешь вот так по совести, мухи не обидишь, а финал один — на кладбище, как ненужный хлам.
Знали бы они, насколько близки к истине.
Когда к Анне Васильевне вернулась речь — путаная, нечеткая, — врач осторожно поинтересовался насчет родственников. Старушка в ответ лишь беззвучно заплакала и отрицательно замотала головой. О себе говорить она отказывалась наотрез, зато постоянно твердила одно и то же:
— Где мои собачки? Как они там одни? Кто их накормит?
— Не волнуйтесь, Анна Васильевна, найдутся ваши питомцы, не пропадут, — хором успокаивал ее персонал, стараясь отвлечь от мрачных мыслей.
Главврач Иван Павлович, человек неравнодушный и ответственный, знал историю «кладбищенской жительницы». Мысль о том, что после выписки ей некуда идти, кроме как обратно к могилам, не давала ему покоя.
— Не дело это, — решил он. — Пусть полuция разбирается.
На следующий день в больницу прибыл участковый Сергей Савельев.
— Только прошу вас, недолго, Сергей Андреевич, — напутствовал лечащий врач. — Пациентка еще очень слаба.
Полицейский кивнул и тихо вошел в палату. На койке лежала маленькая, иссохшая женщина. На звук двери она даже не повернулась, словно пребывала где-то далеко, в ином мире, и возвращаться в реальность не желала. Сергей вгляделся в ее лицо — и сердце пропустило удар. Черты показались до боли знакомыми. Еще секунда — и его осенило.
Это же Анна Васильевна! Его школьная учительница русского и литературы, и не просто учительница, а классный руководитель его класса. Педагог от бога, в котором ученики души не чаяли.
— Анна Васильевна, здравствуйте... Вы меня слышите?
— Да... — еле слышный шелест в ответ.
— Вы меня вряд ли помните. Я ваш ученик, в школе у вас учился.
Но память, несмотря на болезнь и годы, не подвела старую учительницу. Она на мгновение задумалась, вглядываясь в лицо мужчины, и произнесла:
— Сережа Савельев.
Полицейский опешил и расплылся в улыбке — помнит! Спустя столько лет!
— Анна Васильевна, я к вам не просто так, — мягко начал он, присаживаясь рядом. — Знаю, вам тяжело об этом говорить, но надо. Нельзя же так. Нельзя вам жить на кладбище. Посмотрите, до чего себя довели, врачи вас с того света вытащили.
— А зачем, Сереженька? — горько спросила она. — Зачем спасали? Я бы уже со своими была — с мужем, с сыночком... Вот только собачек жалко, одни остались.
О трагедии Анны Васильевны Сергей Андреевич знал отлично, как и вся округа — в свое время гудело полшколы. Сочувствие к ней было всеобщим и искренним.
— Анна Васильевна, не годится так, — мягко, но настойчиво убеждал он. — Разве такой судьбы для вас хотели бы муж и сын? Ради их памяти, расскажите правду.
Сломленная его участием, женщина не выдержала. Сквозь рыдания она поведала участковому жуткую историю своих скитаний. Даже опытному полицейскому, повидавшему всякое, стало не по себе от рассказов о зверствах и цинизме ее внука. Представить страшно, через что прошла эта хрупкая интеллигентная старушка.
— Послушайте меня, — твердо сказал Сергей, когда она затихла. — Больше не бойтесь. Никогда. На любую силу найдется управа. Я лично всем займусь и доложу вам. Ваша задача — выздоравливать.
— Сережа, а как же собачки? — встрепенулась она. — Где они теперь?
— И хвостатых ваших найдем, слово даю, — улыбнулся он, приобняв учительницу на прощание.
Дни в палате потекли своим чередом. Медики лишь разводили руками, глядя на успехи пожилой пациентки: казалось, сама жизнь, вопреки возрасту и пережитому, вливала в нее новые силы. Анна Васильевна уверенно шла на поправку.
Минуло две недели. Накануне выписки женщина проснулась с удивительной легкостью на душе. Ночной сон был светлым: ей снова явились муж и сын, но теперь они не говорили, а просто улыбались, излучая необъяснимое сияние. Днем в палату заглянул Савельев.
— Ну вот и я, Анна Васильевна. Как самочувствие?
— Хорошо, Сереженька, слава богу.
Полuцейский замялся. Ему предстояло вывалить на нее новости такого калибра, что он всерьез опасался за ее слабое сердце.
— Дорогая Анна Васильевна, мы с коллегами провели работу. Мне есть что вам сообщить. Выслушаете?
Она молча кивнула.
— После выписки вы возвращаетесь домой. В свою законную квартиру. И никто, слышите, никто больше не посмеет вам угрожать.
— А Анатолий? — голос ее дрогнул.
Сергей Андреевич колебался лишь мгновение.
— Нет больше Анатолия. Уже неделю как. Тромб. Смерть была мгновенной.
Вопреки всему злу, что причинил ей внук, по морщинистой щеке старушки поползла горькая слеза.
— Вот и всё… Ушла последняя родная кровиночка.
— Ошибаетесь, — вдруг жестко возразил участковый. — Не последняя. У вас есть еще один внук. И трое правнуков.
— Что? — Анна Васильевна замерла. — У меня? Быть того не может!
— Это правда. Раскопать это помог мой сослуживец, Саша. Его отец, Евгений Николаевич, служил в одной части с вашим Егором. Они были лучшими друзьями, тайн друг от друга не имели. Дело в том, что еще до командировки в горячую точку семья Егора с Натальей фактически развалилась.
Сергей перевел дух и продолжил:
— Сын ваш встретил другую — Катю, простую деревенскую девушку. Они планировали расписаться сразу после его возвращения. Не судьба… Катя была на похоронах, но подойти к вам побоялась. Знала ваши строгие взгляды, думала, осудите за гражданский брак. А сказать, что носит под сердцем ребенка, не решилась. Миша родился уже после гибели отца. Сейчас он вырос, у него самого трое ребятишек — ваши правнуки.
Анна Васильевна уже не сдерживала слез, но теперь это были слезы очищения и счастья. Она верила каждому слову, сердце подсказывало — это правда.
— Чуть не забыл! — спохватился Сергей. — Я же с фотографиями.
Он протянул первый снимок. Старушка ахнула:
— Егорушка…
— Это Михаил, сын Егора, — мягко поправил полицейский.
— Одно лицо, господи, как похож! — всплеснула она руками.
— А вот и они вдвоем, единственное фото Кати и вашего сына. А здесь — Миша со своей семьей.
Дрожащими пальцами она перебирала глянцевые карточки, не в силах оторвать взгляд от счастливых лиц.
— Они живы? Здоровы?
— Конечно. И Катерина, и внук, и правнуки. Все они мечтают с вами познакомиться.
Оставшиеся два дня пролетели как один миг. Анна Васильевна словно сбросила полтора десятка лет, глаза ее горели молодым огнем. Провожать удивительную пациентку вышел едва ли не весь персонал отделения. Но когда двери распахнулись, сердце ее едва не выпрыгнуло из груди от восторга.
Первыми ее встретили не люди. К крыльцу, оглушительно лая и скуля от восторга, неслась ее лохматая гвардия — все четверо любимцев были здесь. А следом за ними стояли красивые, взволнованные люди, которым только предстояло стать самыми родными.
В памяти всплыли слова из сна: «Будет еще радость». И вот она — огромная, безбрежная, живая. Анна Васильевна подняла влажные глаза к небу.
— Спасибо вам, любимые мои, — прошептала она.
В этот момент тучи разошлись, и землю залило ослепительным солнечным светом. Жизнь продолжалась, и теперь в ней было место для счастья.