Майским днём 1918 года двадцатичетырёхлетний Григорий Никулин получил новое назначение. Яков Юровский, комендант Дома особого назначения в Екатеринбурге, выбрал его своим помощником. Причина была проста — Никулин не пил. В городе, где революционный энтузиазм частенько топили в самогоне, трезвенник ценился на вес золота.
«Вы будете охранять арестантов», — сказал Юровский. Арестантами называли семью бывшего императора.
Каменщик с революционным прошлым
Путь Григория к этой должности был тернист. Родился в семье печника под Киевом в Звенигородке — городке, где главным развлечением была церковная служба. Отец работал на стройках, мать вела хозяйство, денег хронически не хватало. В четырнадцать лет Григорий бросил училище и пошёл подручным каменщика. Спина болела к вечеру так, что не разогнуться.
От отца сбежал не из-за бедности. Из-за пьянства. Когда старик напивался, в доме становилось страшно.
В Умани девятнадцатилетний парень впервые услышал слово «революция». В кружке «Рабочий Университет» ему объясняли: весь мир построен неправильно, но скоро всё изменится. Богатые станут бедными, бедные — хозяевами жизни. Никулин слушал и верил каждому слову.
Полиция взяла его на заметку быстро. В 1914 году выслали из Малороссии в Казань. Там признали негодным к воинской службе — врождённые болезни. Первую мировую он пересидел на динамитном заводе под Екатеринбургом, в большевистском подполье готовился к другой войне.
Когда Февральская революция смела царя, Никулин вышел из тени. Вступил в партию, попал в местный Совет. А после Октября — в ЧК. Свою беспощадность доказал сразу: застрелил князя Долгорукова в спину, без суда. Юровский оценил хладнокровие.
За два дня до расстрела
Июльским вечером 1918 года Никулин вошёл в комнату, где жил тринадцатилетний Алексей Романов. Мальчик лежал на кровати — больные ноги не давали ходить. Никулин достал из кармана дудочку.
«Хочешь, научу играть?»
Цесаревич удивлённо посмотрел на охранника. Тот присел на краешек стула и заиграл простую мелодию — «Во саду ли, в огороде». Алексей слушал, потом попробовал сам. Получилось неумело, но мальчик улыбнулся.
Никулин ушёл, оставив дудочку. Через два дня этот же человек будет стоять в подвале с револьвером.
Ночь с шестнадцатого на семнадцатое
Вечером шестнадцатого июля Юровский вернулся с заседания Уралсовета молчаливый. Никулин понял без слов — час пробил. Белые наступали на город, медлить больше нельзя. Приказ пришёл из Москвы: ликвидировать.
Обсуждали технические детали. Во сне? Гранатами? Решили по-простому: под предлогом эвакуации спустить в подвал, там зачитать приговор и привести в исполнение. Никулин кивал, соглашался. Внутри пустота расползалась, как чернильное пятно по промокашке.
Около полуночи разбудили доктора Боткина. Семья собиралась долго — больше двух часов. Императрица Александра Фёдоровна едва передвигалась, цесаревичу пришлось помочь спуститься. Принесли стулья.
Юровский зачитал приговор. Никулин стоял слева, пальцы сжимали рукоять револьвера. Николай вскрикнул: «Что?!» — но договорить не успел.
Казнь заняла полчаса. Тела грузили в кузов грузовика молча. Мотор работал, заглушая звуки. Никулин не смотрел на дудочку, валявшуюся в углу комнаты царевича.
Сорок семь лет с этой памятью
Жизнь после той ночи продолжилась как ни в чём не бывало. Никулин поднимался по карьерной лестнице: начальник МУРа, орден Красного Знамени, руководящие должности в страховании и промышленности. Работал на Акуловском гидроузле, строил водопровод для Москвы. Даже когда в начале войны объявил ложную воздушную тревогу, остановив оборонные заводы, его лишь пожурили. Заслуженный революционер был неприкасаем.
В 1964 году семидесятилетний пенсионер дал интервью московскому радио. Рассказывал подробно, обстоятельно, словно отчитывался перед партией. Говорил, что «проявили гуманность». Добавлял, что был бы счастлив, если бы белые расстреляли его точно так же.
Похоже, понимал: оправдания не существует.
Могила среди своих
Григорий Петрович Никулин умер двадцать второго сентября 1965 года. Похоронили его на Новодевичьем кладбище, на участке для старых большевиков — центральная аллея, место почётное. Рядом лежал другой участник той июльской ночи, Михаил Медведев-Кудрин.
Спустя тридцать два года неподалёку похоронят Бориса Ельцина — президента, при котором останки царской семьи наконец обретут покой в Петропавловском соборе. При котором Русская православная церковь канонизирует Николая, Александру и их детей как святых мучеников.
История расставляет могилы с мрачной иронией. Цареубийца и человек, вернувший Романовым достоинство, лежат в тридцати метрах друг от друга. Между ними — пропасть в семьдесят семь лет и бесконечная разница в том, как они понимали слово «гуманность».
А где-то в архивах до сих пор хранится детская дудочка. Если верить свидетельствам, мальчик так и не успел как следует научиться играть.