Предыдущая часть:
Лида молча отвернулась, не находя слов для оправдания, которые звучали бы убедительно даже для неё самой.
Её решение не понял и Артём, приехавший позже. Он не стал читать нотаций, но его доводы были жёсткими и логичными: она рискует собой, тратит силы на того, кто этого не заслуживает, играет в опасную игру с мошенниками, которые ещё могут вернуться. Лида слушала, сжав губы в тонкую упрямую ниточку, а утром, взяв с собой самый необходимый минимум вещей, поспешила на электричку. Смутное предчувствие подсказывало, что ночевать здесь ей больше не придётся.
Днём она позвонила в больницу. Лечащий врач сообщил, что Смородина переводят из реанимации в обычную палату, но состояние остаётся крайне тяжёлым: полный паралич, необходимы круглосуточный уход и сиделка, которых в больнице катастрофически не хватает.
Лида снова отправилась в больницу, накупив целую сумку средств гигиены, пелёнок и подгузников. Деньги из «заначки» таяли, но пока их хватало.
Отчим лежал на функциональной кровати, огромный и беспомощный, его лицо обвисло, взгляд был мутным и остановившимся. В палате густо пахло лекарствами, антисептиком и немощью. Молча, привычными уже движениями Лида сменила ему бельё, перестелила кровать, поменяла подгузник. Сергей мычал, его лицо пылало от унижения, но сопротивляться он не мог. Медсёстры, заглядывая в палату, только качали головами — то ли от изумления, то ли от жалости.
Так жизнь Лиды внезапно подчинилась строгому больничному распорядку. К её удивлению, Артём, отложив все свои дела, стал приезжать почти каждый день. Он молча помогал переворачивать тяжёлого мужчину, помогал с уходом, привозил продукты. Его молчаливая поддержка была красноречивее любых слов, и в его глазах читалось то же недоумение, но уже смешанное с уважением.
А Лида, глядя на бывшего тирана, видела лишь сломанного, беспомощного человека, безнадёжно зависящего от её милосердия. За несколько недель Сергей страшно похудел, кожа обвисла складками. Лида терпеливо кормила его с ложечки, по нескольку раз в день делала с ним пассивную гимнастику, и постепенно, медленно, но верно, левая сторона тела начала подавать признаки жизни. Появилась невнятная, слякотная речь, а левая рука научилась слабо, но удерживать ложку.
В один из таких дней, устало убирая со столика остатки еды, Лида вдруг заговорила о своём настоящем отце, вспоминала его смех, его руки, подбрасывающие её вверх. Голос её дрогнул, на глаза навернулись слёзы.
Отчим слушал, не мигая, а потом внезапно замычал и начал беспокойно тыкать пальцем в сторону прикроватной тумбочки.
— Что? Тебе что-то нужно оттуда? — Лида открыла дверцу. Внутри лежал старый, разряженный мобильный телефон.
Сергей, с трудом контролируя дрожащую руку, сделал жест, будто снимает чехол. Лида последовала его невербальной инструкции. Под силиконовым чехлом обнаружился тонкий, почти плоский ключ от сейфовой ячейки.
Отчим слабо, но удовлетворительно кивнул.
— И что с ним делать? Что это вообще? — спросила Лида, не особо надеясь на внятный ответ. Занятия с логопедом давались Сергею мучительно трудно.
— Банк… — вдруг, с неожиданной чёткостью, просипел он. Глаза его стали собранными. Лида на мгновение застыла, пытаясь понять связь. Ключ от банковской ячейки? Но зачем врач? — **Врача… Позови.** — настойчиво повторил Сергей.
— Зачем? Тебе плохо? — встревожилась Лида.
— Доверенность… тебе, — с огромным усилием выдавил он и откинулся на подушку, обессиленный.
Вскоре в палату пришёл дежурный врач. Началась долгая, изматывающая пантомима, во время которой Сергей, кряхтя и мыча, пытался объяснить своё желание, а врач, склонившись над ним, терпеливо угадывал слова. Результатом стала официальная справка-разрешение, заверенная подписью врача и корявым крестиком самого Смородина, — документ, дающий Лиде право на доступ к его банковской ячейке.
Ошеломлённая, с этой бумагой в руках, она позвонила Артёму. Перед поездкой в банк они заехали на дачу к Галине, но маленький домик стоял наглухо закрытый, окна темны. Ни бабушки, ни Миши нигде не было видно.
В банке к их документам отнеслись с предельной подозрительностью. Менеджер долго сверял данные, звонил в больницу для подтверждения, и только после этого их провели в холодное, стерильное хранилище. Под бдительным взглядом служащего Лида дрожащими руками открыла ячейку и вынула оттуда плотную картонную папку.
Никто их не задержал. Мир вокруг, казалось, замер после того, как Сергей Смородин оказался прикованным к больничной койке.
В машине Артёма Лида наконец смогла разглядеть находку. То, что она увидела, заставило кровь отхлынуть от лица.
— Господи… Да это же оригиналы всех документов на квартиру! — прошептала она, листая пожелтевшие бумаги. — Смотри, мой отец, Михаил Глебович Соловьёв, до сих пор числится единственным собственником. Никакого переоформления не было!
— Значит, квартиру у тебя никто не может отнять по закону, — констатировал Артём, но его взгляд уже был прикован к другим бумагам.
— Тут ещё… целая история, — голос Лиды дрогнул. — Папин паспорт… А вот это что? Целая подборка, аккуратно подшитая. Протокол о ДТП в соседней области… десять лет назад. Пострадавший — мужчина около сорока, без документов, тяжёлая черепно-мозговая травма, амнезия. Его поместили в психоневрологический интернат. И… вырезки из местной газеты. Фотография. Артём… Это же целое досье. Да это же он. Это мой папа.
— Ты уверена? — парень пристально вгляделся в размытую газетную фотографию. — Но почему его тогда никто не опознал?
— ДТП было за триста километров отсюда, в глубинке, — Лида лихорадочно просматривала бумаги. — Видимо, поиски в нашей области не проводились, информацию не распространяли. Слушай, нам нужно туда. Срочно. Ты можешь меня отвезти?
— Конечно, — без колебаний согласился Артём. — Бери все фотографии, что есть. Вдруг память к нему вернётся. Но странно… почему его паспорт оказался у Смородина?
— Думаю, они с самого начала хотели завладеть квартирой, — с леденящей догадкой произнесла Лида. — Возможно, это ДТП… было не случайным.
— И они следили за ним все эти годы, зная, что он жив, но беспомощен, — мрачно добавил Артём, указывая на последнюю заметку, датированную двумя годами назад. — Будем надеяться, он всё ещё там.
Они заехали в больницу, покормили Сергея, и, посовещавшись, решили выезжать на следующий же день рано утром. Артём остался ночевать в квартире Лиды, чтобы сэкономить время. За ужином они отобрали самые удачные, понятные фотографии, строя планы, как достучаться до памяти потерянного отца.
Их планам помешали события той ночи. Стас, не получая от Лиды вестей и видя, что его схема рушится, начал паниковать. Проследив за ней, он понял, что она раздобыла какие-то важные бумаги и регулярно наведывается в заброшенный дачный посёлок к какой-то старухе. Это место казалось ему идеальным: глухомань, свидетелей нет. Избавиться от неё — теперь это казалось ему единственным выходом. Любовница Светлана, уже чувствуя запах жжёного, снабдила его шприцем с сильнодействующим препаратом, вызывающим остановку дыхания.
Вечер выдался холодным, пронизывающий ветер гулял по опустевшим улицам посёлка. В старом домике, куда Лида сегодня так и не доехала, не было даже нормального отопления. Среди пакетов, оставленных Лидой, Галина нашла длинную тёплую куртку с капюшоном. Именно в ней, кутаясь от холода, она вышла в темноту, чтобы набрать охапку дров для печки. В её тёмном, бесформенном силуэте Стас, прятавшийся за деревьями, с уверенностью узнал Лиду.
Он действовал стремительно: выскочил из темноты, вонзил иглу через ткань куртки в плечо женщины и, не глядя на результат, бросился бежать. Игла, введённая с силой, сломалась и осталась в теле. Стасу было не до того.
Галина вскрикнула от неожиданной боли и паники, сделала несколько шагов и рухнула на землю, хватая ртом холодный воздух, который не шёл в лёгкие. На порог, услышав крик, выскочил Миша. Острое ночное зрение мальчика чётко зафиксировало убегающую фигуру и марку с цветом машины, сорвавшейся с места, а также несколько цифр номера. Он бросился к соседям, в единственный дом, где горел свет. Через несколько минут он вернулся с пожилой парой; мужчина, к счастью, оказался отставным врачом-терапевтом. В его домашней аптечке, как и у многих медиков, был универсальный набор на экстренный случай. Он успел вколоть Галине мощный антигистамин, пока его жена вызывала и «скорую», и полицию. Укол замедлил нарастающий отёк гортани — это спасло ей жизнь.
***
Галину забрала «скорая». Мишу, после краткого допроса, отвезли в приют. Мальчик рыдал, цеплялся за руку соседки, умолял не разлучать его с бабушкой, но законы были неумолимы. Показания ребёнка и, что важнее, чёткая запись с камеры наблюдения, которую как раз накануне установил сосед из дома напротив, не оставили следователям сомнений. Стаса задержали на выезде из города на следующий день, когда он, уверенный, что совершил убийство, пытался скрыться.
Очнувшись в больнице, Галина уверенно опознала нападавшего. В машине Стаса нашли не только улики, связанные с нападением, но и целую папку компрометирующих документов по финансовым махинациям в компании. Расследование пошло по двум направлениям сразу. Светлана, чувствуя, что корабль тонет, первая пошла на сделку со следствием. Её показания были убийственными: она подробно описала план по отъёму квартиры, а также намерения Стаса избавиться от всех «лишних» свидетелей, включая несговорчивого Смородина. Тот выжил после попойки только благодаря невероятно крепкому организму. Экспертиза образцов спиртного, которые Лида не выбросила, а сдала в полицию, подтвердила позднее: там содержалась лошадиная доза психотропного вещества.
Все эти события задержали отъезд Лиды и Артёма. Они успели навестить Галину, которая лежала в палате, тихая и, казалось, постаревшая на десять лет. Инсульт и действие препарата вызвали частичный паралич, прогнозы врачи давали осторожные. Они навестили и Сергея, дали показания в полиции, и только после этого, выдохнув, отправились в долгую дорогу.
Дом-интернат в соседней области оказался тихим, ухоженным местом, затерянным в сосновом бору. Персонал был приветлив, а главный врач, Семён Аристархович, выслушав их историю и просмотрев фотографии, прослезился.
— Пойдёмте, — сказал он тихо. — Смотрите-ка, дочка-то у тебя нашлась, Михаил Глебович.
Он открыл дверь в светлую, просторную палату. У окна, в инвалидной коляске, сидел совершенно седой мужчина, худой, с прозрачной кожей, но с удивительно ясными и внимательными глазами.
— И имя моё настоящее теперь знаем, дочка? — тихо спросил он, и его взгляд медленно, изучающе скользнул по лицу Лиды. Он остановился на серебряном кулоне у неё на шее. — Кулончик-то не твой. Я его Оле дарил, на день рождения. А почему она не приехала?
— Ты… ты вспомнил маму? — ахнула Лида.
— Её кулон, — кивнул мужчина. Его лицо внезапно исказилось гримасой боли. — Оля… умерла?
— Да, папа. Её нет уже полгода, — едва слышно сказала Лида.
— И как же я теперь? — Он покачал головой, и в его глазах мелькнуло детское недоумение. — А ты… почему ты такая взрослая?
— Папа, прошло десять лет. Целых десять лет, — голос Лиды срывался. — Мы… мы заберём тебя домой.
— Да не надо, — он махнул здоровой рукой, и жест этот был удивительно похож на её собственный. — Мне и тут хорошо. Спокойно. Или ты меня по каким-то делам искала? Наследство, что ли, после смерти мамы делишь?
— Ой, пап, это очень долгая история, — вздохнула Лида, смахивая предательскую слезу. — Нам для начала придётся через суд признать недействительным её второй брак.
— Оля… снова вышла замуж? — Михаил Глебович нахмурился, будто пытаясь втиснуть эту информацию в свою, выстроенную за годы изоляции, картину мира.
— Давай как-нибудь, постепенно, я всё расскажу, — пообещала Лида.
Они пробыли там до вечера, договорились о следующем визите и оформлении документов для перевозки отца.
А вернувшись, Лида столкнулась с новой проблемой: в её квартиру пытались вселиться «законные покупатели» с фальшивым договором купли-продажи. Пришлось снова вызывать полицию и подавать иск в суд.
К моменту судебного заседания Сергей Смородин, признанный нуждающимся в постоянном уходе, уже был переведён в государственный интернат. Туда же, по решению соцслужб, определили и Галину.
Суд стал тяжёлым испытанием для Лиды. На неё обрушился шквал вопросов от наёмных адвокатов «покупателей», её пытались представить мошенницей, захватчицей чужого жилья. Она терялась, путалась в показаниях под напором чисто юридической агрессии.
И всё переломилось в тот миг, когда дверь в зал заседаний открылась, и туда въехала инвалидная коляска с Сергеем Смородиным. Он был бледен, его парализованная половина лица казалась восковой, но голос, хриплый и негромкий, звучал на удивление чётко.
Он каялся. Подробно, без утайки, рассказал о подделке документов, о давнем мошенничестве с недвижимостью, о том, что никогда не имел законных прав на квартиру. Он назвал имена, даты, схемы. А в конце, уже будучи взят под стражу прямо в зале суда за старые, нераскрытые преступления, он обернулся к Лиде, и на его искривлённом лице мелькнула та самая, знакомая ей с детства, кривая, неловкая улыбка.
Лида заплакала. Не от горя, а от странного, щемящего чувства облегчения и какой-то горькой благодарности. Он спас её дом, даже если сам уже никогда не будет свободен.
После суда они с Артёмом поехали в интернат к Галине. Та сидела в своей палате у окна, прямая, не по годам уставшая, будто вся её жизненная сила ушла в это последнее, отчаянное сопротивление.
Увидев их, она не улыбнулась. Её глаза были бездонными и спокойными.
— Подходит моё времячко, детки, — тихо сказала она. — Об одном лишь прошу. Возьми Мишу, Лидочка. Под опеку. Тебе его отдадут, я знаю. Не дай ему пропасть.
Прошло полгода. За это время Лида оформила опекунство над Мишей, который, пройдя через ужас разлуки, притихший и повзрослевший, теперь смотрел на неё, как на последний якорь спасения. Михаил Глебович, после долгих бюрократических проволочек и медицинских освидетельствований, переехал в свою, наконец-то признанную за ним, квартиру. Его память возвращалась обрывками, островками, но главное — возвращалось чувство дома.
А однажды солнечным осенним днём Лида и Артём сыграли скромную, но по-настоящему красивую свадьбу. И вскоре после этого, уже как законная семья, они подали документы на усыновление. Миша, стоя между ними и держа их за руки, в тот день не переставал улыбаться. Он снова стал ребёнком.