РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Лето 1944 года пришло в деревню тёплым, настырным ветром, запахом цветущего иван-чая и гулом, доносившимся теперь не с востока, а с запада — фронт катился обратно. Но в избе Прянишниковых стояла своя, тихая и напряжённая, война.
Любовь Кольки была не такой, как в книгах, что пылились на полке сельсовета.
В ней не было ни стихов, ни вздохов. Она была молчаливой, как земля, и такой же всепоглощающей.
Она проявлялась в том, как он, возвращаясь с покоса, клал перед Ниной на стол особенно крупную земляничную ветку, сорванную на дальнем лугу.
В том, как брал у неё из рук самое тяжёлое ведро, не глядя, будто так и надо. В том, как его взгляд, всегда такой острый и настороженный, смягчался и становился растерянным, когда он думал, что она не видит.
Он вырос рядом с ней, видел, как она плакала, как мужала, как из сломанной девочки превращалась в сильную, тихую девушку с печальными глазами.
И эта тихая сила притягивала его, как магнит. Он боялся ей открыться, боялся спугнуть это хрупкое равновесие, в котором они существовали. Но ещё больше он боялся того, что на неё нашлась другая, более сильная претензия — кровная. Отец.
Ответное письмо пришло в середине июля. Его принёс не почтальон, а военный на грузовике, проезжавший через деревню.
Конверт был казённый, с печатью полевой почты. Колька принял его из рук шофёра, стоя на пороге, и почувствовал, как у него похолодели пальцы. Он молча протянул конверт Нине, которая замерла у печи с чугунком в руках.
Всё застыло. Даже Вовка притих, уставившись на этот серый прямоугольник, будто на гранату. Евдокия медленно вытерла руки об фартук.
Нина поставила чугунок и, почти не дыша, вскрыла конверт.
Внутри было два листа, исписанных убористым, энергичным почерком, который она помнила с тех пор, как научилась читать. Она отвернулась к окну, чтобы свет падал на страницы, и начала читать про себя. Но скоро чтение стало невозможным. Её дыхание участилось, губы задрожали. Она прижала листок к груди, закрыв глаза, но слёзы просочились сквозь ресницы и покатились по щекам быстрыми, беззвучными струйками. Это были не рыдания отчаяния, а слёзы такой пронзительной, смешанной боли и облегчения, что смотреть на неё было невыносимо.
Колька стоял посреди горницы, сжав кулаки.
Он видел, как дрожат её плечи, как она бессильно опускается на лавку у стола, не выпуская письма из рук. Внутри у него всё переворачивалось. Ревность, страх, беспомощность — всё смешалось в один клубок. Он не выдержал.
— Ну что там?! — вырвалось у него, и голос прозвучал грубее, чем он хотел. — Что пишет? Забирает?
Нина не ответила. Она лишь качала головой, не в силах вымолвить ни слова, захлёбываясь слезами и какими-то сдавленными, непонятными звуками.
И тут Кольку прорвало.
Не из-за злости. Из-за той самой любви, которую он так прятал. Он не мог видеть её такой. Не мог оставаться в стороне. Он резко шагнул к ней, выхватил письмо из её ослабевших пальцев и швырнул его на стол.
— Хватит! Перестань! — крикнул он, но в его крике была не ярость, а отчаяние.
Затем, прежде чем она или он сам успели что-то понять, он обнял её. Неловко, сильно, почти грубо, прижал её голову к своему плечу. Он никогда никого так не обнимал. Даже Вовку. Его тело было напряжённым, дрожащим.
— Всё, молчи, всё, — бормотал он хрипло, глядя поверх её головы в стену, сам не зная, что говорит. — Не плачь… Не надо…
Нина замерла в его объятиях, поражённая. Запах дёгтя, пота, скошенной травы — запах Кольки, запах этой жизни — смешался с запахом бумаги и чернил из другого мира. И это странное сочетание, эта неожиданная, жёсткая защита, прорвало последнюю плотину.
Она разрыдалась в полную силу, вцепившись руками в его грубую домотканую рубаху, трясясь в конвульсиях горя и облегчения.
— Он… он пишет… — всхлипывала она, слова путались. — Он… всё знает… он пишет, что мама… что она самая лучшая… что он её никогда не забудет… И про Павлика… И что я… что я молодец, что выжила… что он гордится мной… — Она задыхалась. — И что… что как только выпишут, он приедет. За мной. Он приедет, Коль!
Последние слова она выкрикнула, и в них прозвучал не только ужас, но и та самая надежда, которую она так лелеяла. И это было хуже всего.
Колька слушал, не разжимая объятий.
Его сердце стучало гдето в горле. «Приедет. За мной». Эти слова резали, как нож. Но сейчас, чувствуя, как она вся горит от слёз, как маленькая и беззащитная, он думал не о себе.
Он думал о ней. И в этот миг он понял простую и страшную вещь: он готов отпустить её, если это будет для неё счастьем. Но он не может видеть, как она страдает вот так, посередине.
— Ну и пусть приедет, — прошептал он, и его голос внезапно стал тихим и уставшим.
— Пусть посмотрит, какая у него дочь выросла. Сильная. Ничего… всё образуется.
Он говорил это, почти не веря своим словам, просто чтобы успокоить её. Его рука, неловко и с огромной нежностью, погладила её волосы — спутанные, пахнущие дымом и полынью.
Они простояли так недолго, может, минуту. Но для обоих это была вечность.
Для Нины — первое по-настоящему безопасное убежище за долгие годы, где можно было плакать, не стыдясь. Для Кольки — момент признания, прорыв через все свои страхи и защитные баррикады.
Шаги в сенях заставили их разъединиться.
Вошла Евдокия, несла ведро с водой. Она увидела заплаканную Нину, растерянного, покрасневшего Кольку, письмо на столе.
Ничего не спросила. Прошла мимо, поставила ведро.
— Ужин скоро, — только и сказала она, но её взгляд, брошенный на сына, был полон странной, горькой мудрости. Она всё поняла без слов.
Вечером, когда письмо уже зачитали вслух (отец писал о своём выздоровлении, о наступлении, о том, что теперь его главная задача — найти её), напряжение в доме сменилось тяжёлым, но спокойным принятием. Факт был неизбежен. Отец жил. Он искал дочь. Он приедет.
Перед сном Колька подошёл к Нине, которая сидела на крыльце и смотрела на зарево заката. Он сел рядом, на ступеньку ниже, не глядя на неё.
— Ты… напишешь ему, что мы его ждать будем? — спросил он, глотая слова. — Что… пусть знает адрес точный.
— Напишу, — кивнула Нина.
Он помолчал, потом, будто с огромным усилием, выдавил:
— И что… что здесь у тебя всё в порядке. Что не обижали.
Нина повернулась к нему. В сумерках его профиль казался вырезанным из тёмного камня.
— Меня не обижали, Коль. Никогда. Вы… вы спасли меня.
Он резко кивнул, встал и, не сказав больше ни слова, ушёл в дом. Но для Нины эта короткая фраза, это неловкое объятие днём, сказали больше, чем любые признания.
Она поняла, что её любят здесь. По-своему, молчаливо, но сильно. И эта любовь теперь была не грузом долга, а тем, что будет держать её на земле, что бы ни принесло будущее.
Она посмотрела на последнюю полоску зари.
Теперь у неё было два письма. Одно — от отца, зовущее назад, в прошлое, которое уже не вернуть, но в котором остался родной человек. Другое — не на бумаге, а в грубоватой заботе парня, в тихой печали женщины, в привязанности мальчишки. И ей предстояло найти путь между ними, не предав ни одну из этих любвей. Впервые за долгое время её синие глаза, хотя и были ещё полы тревогой, смотрели вперёд не с одним лишь страхом, но и с какой-то новой, взрослой решимостью.
Ожидание стало новой формой существования. Оно висело в воздухе избы Прянишниковых, смешивалось с запахом ржаного хлеба и дымом от печи, звучало в скрипе половиц по ночам.
Каждый стук в калитку заставлял Нину вздрагивать, а Кольку — напряжённо выпрямляться, будто готовясь к бою. Но дни шли за днями, а отец не приезжал. Только письма. Короткие, с фронтовой скупостью, но бесконечно дорогие треугольники, приходившие раз в месяц.
«Держись, дочка. Идём на запад. Как вырвусь — сразу к тебе. Целую. Папа».
Каждое такое письмо Нина читала до дыр, заучивала наизусть и прятала в жестяную коробку из-под монпансье вместе с пуговицей и картофельным шариком. Эта коробка стала её ковчегом, хранилищем прошлого и залогом будущего.
А настоящее между тем жило своей жизнью, упрямой и требовательной. Наступила страда — самая жаркая, изнурительная пора.
Все, от мала до велика, от зари до зари пропадали в колхозных полях. Нина вместе с Евдокией и другими женщинами вязала снопы.
Солнце палило немилосердно, колючая солома впивалась в потрескавшиеся руки, спина горела огнём. Но в этом физическом истощении была странная отрада — не оставалось сил для душевных терзаний.
Колька, как один из немногих оставшихся в деревне мужчин, работал на конной молотилке. Иногда их пути пересекались на меже. Он, мокрый от пота, с прилипшими ко лбу тёмными волосами, молча протягивал ей свой брезентовый фляжок с тёплой, пахнущей железом водой.
Она делала глоток и кивала в благодарность. Слова были лишними. Вся их сложная, запутанная история теперь умещалась в этих взглядах, в этой заботе, продиктованной не долгом, а чем-то гораздо более глубоким.
Однажды, когда они вечером возвращались с поля вместе, устало бредя по пыльной дороге, Колька неожиданно сказал:
— Петьку вашего в армию забирают.
Нина остановилась как вкопанная.
— Как? Ему же… семнадцать только.
— Призовут осенним призывом, — коротко бросил Колька, не глядя на неё. — Дед Тихон плачет. Говорит, последняя опора.
Они шли молча, и Нина чувствовала, как ещё один обруч сжимается вокруг её мира. Петька — последний ровесник, последнее живое доказательство того, что она не одна такая. И его тоже заберёт эта война. Куда? На фронт, где её отец. В какую-то страшную, неумолимую математику, где одни стреляют в других, а она, здесь, может только ждать и бояться за всех сразу.
— И тебя заберут? — тихо спросила она, глядя на его сильные, привыкшие к труду руки.
Колька пожал плечами.
— Должны были ещё весной. Но председатель ходатайствовал — мужиков в деревне не осталось. Скотоводство, пашня… Но к осени, наверное, всё равно.
В его голосе не было страха. Была та же усталая покорность судьбе, что и во всём их поколении. Но Нина вдруг с ужасом осознала, что может потерять не только призрачного отца, но и этого реального, живого Кольку. И это осознание ударило с неожиданной силой.
Вечером того же дня она пошла на речку, к тому самому броду, где встретила Петьку.
Он был уже там, сидел на берегу, швыряя плоские камешки в воду.
— Правда, что на фронт? — спросила она, садясь рядом.
— Правда, — кивнул он, не переставая швырять камни. — Не горюй. Всё равно тут делать нечего. Дед Тихон на колхоз перейдёт, не пропадёт.
— А ты… боишься?
Петька наконец посмотрел на неё. Его лицо, уже не мальчишеское, но ещё не взрослое, было серьёзным.
— Страшно не идти. Все пошли. Мой отец погиб. Твой воюет. А я тут телят пасу? Не по-мужски это.
Они сидели молча, слушая, как река шепчет что-то на своём вечном языке.
— Напишешь мне? — вдруг попросил Петька. — Если что узнаешь про своего отца… или просто так.
— Напишу, — пообещала Нина. — И ты пиши. Обещай.
— Обещаю, — сказал он, и это было похоже на клятву. Потом встал, отряхнул портки. — Ну, я пойду. Деда утешать. Ты держись тут. С Прянишниковыми тебе повезло — люди правильные.
Он ушёл, и Нина поняла, что прощается с ним, возможно, навсегда. Так же, как когда-то прощалась с мамой, не зная, что это навсегда. Война научила её прощаться молча, без пафоса, сохраняя в памяти последний взгляд, последнюю интонацию.
Когда она вернулась, в избе горела лучина. Евдокия сидела за столом, что-то штопала. Вовка уже спал. Кольки не было.
— На речке был? — спросила Евдокия, не поднимая глаз.
— Да. С Петькой прощалась. Его забирают.
Евдокия вздохнула, отложила работу.
— Вся жизнь — прощания. Не привыкнешь.
Она посмотрела на Нину пристально, оценивающе.
— А ты, девонька, меж двух огней стоишь. Отец там, Колька тут. Оба к тебе душой прикипели. И оба, гляди, на войну опять.
— Я знаю, — прошептала Нина, опуская глаза.
— Знать — одно, а сердцем понять — другое, — медленно проговорила Евдокия. — Колька-то мой… он не речистый. Но что у него на душе — видно. Он тебя, как птицу с подбитым крылом, сначала приручил, а теперь отпустить боится. И сам не знает, что хочет: чтобы ты улетела на свободу, или чтобы навсегда в клетке осталась, да его.
— Я не птица, — тихо сказала Нина. — И клетки тут нет.
— Для него — есть. Его клетка — это он сам. Его немота, его деревенская упёртость. Он думает, тебе с отцом, офицером, в городе лучше будет. И от этого ему и больно, и совестно держать тебя.
Нина слушала, и кусок хлеба, который она взяла со стола, стоял комом в горле. Евдокия говорила то, о чём она сама боялась думать.
— А я не знаю, где лучше, — призналась она вслух впервые. — С папой — память, долг. А здесь… здесь жизнь. Настоящая. Тяжёлая, но своя.
Евдокия кивнула, как будто ждала именно этих слов.
— Вот и решай. Только смотри, чтобы, выбирая одно, другое навсегда не потерять. Сердце не обманешь. Оно либо тянется, либо нет.
В этот момент скрипнула дверь, и вошёл Колька. Он увидел их за серьёзным разговором, нахмурился, промычал что-то невнятное и пошёл умываться к рукомойнику. Но его плечи были напряжены, спина — словно каменная. Он всё слышал.
Ночью Нина не могла уснуть.
Она лежала и смотрела на потолок, где плясали тени от догорающей лучины. Она думала об отце, который, может быть, в этот самый момент шёл в атаку где-то под Варшавой. Думала о Петьке, который скоро тоже пойдёт под пули. Думала о Кольке, чья любовь была молчаливой, как этот ночной дом, и такой же прочной, как его стены. Она вытащила из-под подушки жестяную коробку. Открыла. Пуговица, шарик, письма. И рядом, отдельно, — деревянная лошадка. Два мира в одной ладони.
Вдруг она услышала тихий шёпот. Это Вовка, с соседней половины полатей, ворочался и говорил во сне:
— Нина… не уезжай…
Эти детские, неконтролируемые слова стали последней каплей. Она тихо встала, накинула платок и вышла на крыльцо. Ночь была тёплой, звёздной. Где-то далеко, за лесом, стояло зарево — то ли от заката, то ли от пожарищ, кто знает.
За её спиной скрипнула дверь. Она обернулась. На пороге стоял Колька.
— Не спится? — хрипло спросил он.
— Не спится.
Он подошёл, прислонился к косяку рядом с ней. Они молча смотрели на звёзды.
— Я сегодня… слышал, что ты маме говорила, — наконец проговорил он, глотая слова. — Про то, что здесь жизнь.
Нина замерла.
— И… — он сделал паузу, будто собираясь с силами для самого важного в жизни броска. — И я хочу, чтобы ты знала. Если твой отец приедет, и ты решишь с ним ехать… я не буду держать. Потому что ты права. Тут жизнь — тяжёлая. А с ним, может, легче будет. Ты заслужила легкую жизнь.
Он говорил с огромным трудом, каждый давился.
— А если… — он замолчал, потом выдохнул: — А если останешься… то знай. Я… я всегда тут. Всё, что у меня есть — это изба, земля, руки. Всё это будет твоим. Если захочешь.
Он не сказал «я тебя люблю». Он предложил ей всё, что мог предложить: кров, труд, верность. Это было больше, чем любовь. Это было предложение разделить судьбу. Грубое, простое, как сам он, и от этого невероятно искреннее.
Нина смотрела на него, и слёзы снова навернулись на глаза. Но теперь они были другими. Не от горя, а от этой невыносимой, прекрасной сложности жизни.
— Я не знаю, что буду решать, Коль, — сказала она честно. — Но я знаю, что твои слова… они для меня теперь тоже дом. Как эта изба. Как это небо над головой. Я их никуда не дену.
Он кивнул, поняв всё, что нужно. Потом неловко протянул руку и смахнул с её щеки одну упрямую слезинку большим, шершавым пальцем.
— Ладно. Не реви. Иди спать. Завтра рано вставать.
Он повернулся и ушёл внутрь, оставив её одну под звёздами.
Но теперь она была не одна. Она была полна. Полна любовью отца, идущего сквозь войну ей навстречу. Полна дружбой Петьки, уходящего на ту же войну. Полна этой странной, молчаливой преданностью Кольки, который предлагал ей разделить его судьбу. И полна тихой, усталой мудростью Евдокии, понимающей всё и отпускающей.
Она была как река у брода: в неё впадали ручьи прошлого, она протекала через суровые земли настоящего, а куда вынесет её течение — в большое городское море или в тихую заводь деревенской жизни — она не знала. Но знала одно: куда бы её ни вынесло, она унесёт с собой всё это. Всю эту боль, всю эту любовь, всю эту тяжелую и такую бесценную правду жизни. И, сделав последний вздох ночного воздуха, она вошла в тёмную, тёплую, родную избу, чтобы встретить новый день, который принесёт новые письма, новые потери и, может быть, новую надежду.
Он приехал в конце сентября, когда деревня уже купалась в золоте и багрянце.
Не на грузовике, не на коне, а пешком, с потрёпанным вещмешком за плечами, опираясь на палку. Сначала его приняли за нищего или беженца — худой, в вылинявшей гимнастёрке без знаков различия, с глубоко запавшими глазами, в которых застыла усталость тысячеверстных дорог и тысячедневных боёв. Он остановился у калитки Прянишниковых и долго смотрел на избу, на дымок из трубы, на тыквы, желтеющие на заборе.
Нину в тот момент не было дома — она с Евдокией веяла зерно на гумне.
Первым его увидел Вовка, игравший у крыльца. Мальчишка замер, уставившись на незнакомого военного.
— Тебе кого? — крикнул он.
Человек обернулся. Голос у него был хриплый, но тёплый.
— Девочку Нину… Соболеву. Здесь живёт?
Сердце Вовки ёкнуло. Он крикнул, не своим голосом:
— Мама! Колька! Идите сюда!
И вот они все столпились у калитки: Евдокия, вытирая руки, Колька, с напряжённым, как тетива, лицом, Вовка, прильнувший к брату. А с гумна, услышав крик, подошла Нина, ещё не понимая, в чём дело. Она несла в подоле горсть зерна, чтобы проверить на сырость.
Она увидела его спиной к себе. Увидела седину на висках, худые плечи, палку в руке. И что-то ёкнуло в самой глубине памяти, что-то древнее, инстинктивное.
— Па… — вырвался у неё сдавленный звук.
Он обернулся.
Время остановилось. Она не узнала бы его на улице — так он изменился. Но глаза. Глаза были те же глаза, серые и глубокие, которые она помнила с младенчества. Только теперь в них была не улыбка, а бездонная, выстраданная печаль.
— Ниночка? — произнёс он, и голос его сломался.
Зерно рассыпалось из её подола на землю золотым дождиком.
Она сделала шаг, потом другой, не веря, боясь, что мираж рассыплется. Потом — побежала.
Упала перед ним на колени прямо в пыль дороги и обхватила его ноги, в старых, стоптанных сапогах, рыдая так, как не рыдала никогда — с каким-то животным, первобытным воем, в котором выли все годы разлуки, все ночи страха, вся накопленная тоска.
— Папочка… Папа… — она могла выговаривать только это одно слово, захлёбываясь слезами и пылью.
Он опустился перед ней на одно колено, уронил палку. Его руки, большие, исхудалые, с жёлтыми пятнами никотина и шрамами, обняли её, прижали к себе.
Он не плакал. Он просто закрыл глаза и прижался щекой к её голове, к её грязным от работы волосам, и всё его тело дрожало мелкой, судорожной дрожью.
— Доченька… моя девочка… — повторял он беззвучно.
Евдокия отвернулась, вытирая фартуком глаза.
Вовка разрыдался открыто, не стыдясь. А Колька стоял, как истукан, вцепившись пальцами в жердь плетня, глядя на эту сцену с таким выражением лица, будто его приговорили к смерти. Он знал, что это неизбежно. Но знать и видеть — было разным.
Вечер того дня был самым тяжёлым в их жизни. Майор Виталий Соболев, тихий и вежливый, сидел за столом Прянишниковых, пил тёмный, как деготь, чай из брусничного листа и говорил мало.
Он смотрел на дочь, и в его глазах читалось изумление: перед ним была не та пухлощёкая девчушка в бантах, которую он оставил.
Перед ним была худая, серьёзная девушка с рабочими руками и печальными глазами — незнакомка, в которой лишь изредка, когда она улыбалась Вовке или поправляла платок, мелькала тень его Ниночки.
Он рассказал скупо: тяжёлое ранение, госпитали, контузия, из-за которой он долго не мог даже вспомнить своего имени. Потом — снова фронт. А после Победы — долгие, мучительные поиски. Архивы, справки, списки эвакуированных.
— Последняя зацепка — эта деревня, — сказал он. — Большое вам, Евдокия Петровна, человеческое спасибо. За то, что приютили, сохранили.
Евдокия молча кивнула.
Нина сидела, не поднимая глаз, разламывая кусок хлеба на крошки. Она чувствовала на себе взгляд Кольки, тяжёлый и немой. Чувствовала, как Вовка прижался к ней боком.
— Завтра… — начал отец, и все замерли. — Завтра, дочка, нам нужно выезжать. У меня командировка в Ленинград на трое суток, я должен явиться. Там тебя оформят, документы восстановят. А потом… потом видно будет. Мне предложили место в военном училище в Горьком. Квартиру дадут.
Слово «квартира» прозвучало как манифест другой, цивилизованной жизни. Тёплая, светлая комната с кроватью и книгами. Учеба. Город.
Нина кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
Евдокия собрала им узел с едой в дорогу: чёрные сухари, варёные яйца, кружок домашнего сыра. Она перекрестила Нину, потом, неожиданно, обняла её сухими, костлявыми руками и прошептала на ухо: «Пиши, родная. Не забывай».
— Не забуду, — выдохнула Нина, прижимаясь к её колючему плечу в последний раз.
Вовка не отходил от неё ни на шаг. В итоге он сунул ей в руку свою самую ценную вещь — перочинный ножик с обломанным лезвием, который ему когда-то подарил отец.
— На, бери. Чтобы помнила.
Она прижала ножик к груди и, наклонившись, поцеловала мальчика в лоб. Он зажмурился, чтобы не заплакать.
С Колькой было сложнее. Он стоял у сарая, курил самокрутку, сделанную из газеты. Подошёл, когда отец уже взял её узелок.
— Ну, будь, — сказал он, не глядя ей в глаза, протягивая руку.
Она взяла его руку — шершавую, огромную. И не смогла отпустить.
— Коль… — начала она.
— Всё, — резко оборвал он. — Не надо. Езжай. Счастливо.
Он выдернул руку, резко повернулся и зашёл в сарай, хлопнув дверью.
Но она успела увидеть — прежде чем дверь захлопнулась, он провёл ладонью по лицу, смахивая что-то, чего видеть было нельзя.
Колькино горе не вылилось наружу. Оно ушло внутрь, как ржавое лезвие.
Он не вышел проводить телегу до околицы. Он сидел в тёмном сарае на опрокинутом корыте, курил одну самокрутку за другой и смотрел в щель между досками, как та телега, подпрыгивая на ухабах, увозит самое светлое, что было в его суровой, как ломоть чёрного хлеба, жизни.
Разбитое сердце не болело поэтически. Оно просто перестало быть нужным, стало ненужным тяжёлым грузом в груди.
Он думал о том, что теперь всё будет как раньше: работа, дом, мать, брат. Только тишина станет гуще, а по вечерам не на кого будет бросить взгляд через стол.
Он не злился. Он просто понял, что его короткая, невысказанная мечта о будущем, где Нина всегда будет рядом, рассыпалась в прах. Он был деревенским парнем, землю пахал. А она — дочь офицера, ей городская жизнь, учёба. Разные миры. Он всегда это знал. Но знать и принять — разные вещи.
Но Нина вернулась.
На третий день, когда уже стемнело, и Прянишниковы сидели за ужином в гнетущем молчании, калитка скрипнула. Все подняли головы. На пороге, освещённая светом из горницы, стояла она. Одна. Без отца. С тем же узелком в руке, в котором теперь лежали ленинградские гостинцы — плитка шоколада, моток ниток, пачка чая — и её жестяная коробка.
Они уехали с отцом.
Добрались до райцентра, потом на попутной полуторке до станции. Всю дорогу она молчала, а он рассказывал о своих планах: о школе для неё, о библиотеке, о том, как они съездят в Москву, посмотрят на Кремль.
И чем больше он говорил, тем тише становилось у неё внутри. Она смотрела в окно на уходящие назад поля, леса, деревеньки, похожие на их деревню, и понимала, что дышать становится тяжело. Как будто её везут не к новой жизни, а в огромную, чужую и пустую клетку.
На станции, пока они ждали поезд, она набралась смелости.
— Папа, — сказала она. — Я рассказать тебе всё не успела. Про эти годы.
— Рассказывай, дочка, — он смотрел на неё с нежностью и болью.
И она начала. Не так, как в письме, а подробно. Про первую зиму, когда она плакала от тоски и холода. Про то, как не умела ничего. Про Евдокию, которая не жалела, но и не давала пропасть.
Про Вовку, который делился с ней последней картошиной. И про Кольку. Про его молчаливую заботу, про его грубоватую защиту, про тот день, когда он обнял её, чтобы она перестала плакать. Про его предложение, сделанное под звёздами, отдать ей всё, что у него есть: избу, землю, руки.
Она говорила, а он слушал, не перебивая.
И видел, как её лицо, такое бледное и замкнутое, оживало, когда она говорила об этой чужой семье, о работе в поле, о запахе свежего сена. Видел, как оно снова каменеет, когда она возвращается мыслями к Ленинграду и той ночи.
Когда она закончила, он долго молчал, смотрел на заржавевшие рельсы.
— Ты его любишь? — спросил он наконец, просто и прямо.
Нина покраснела, но кивнула.
— Да. И его, и их всех. Это мой дом теперь, папа. Там — моя жизнь. Тяжёлая, но моя. А в городе… я буду чужая. Я уже почти забыла, как это — жить в городе.
Отец вздохнул. Вздох вышел глубоким, из самой груди.
— Я потерял тебя однажды, — тихо сказал он. — Я не имею права потерять снова, забрав силой.
Даже из лучших побуждений. — Он помолчал. — Мама… она бы поняла. Она всегда говорила, что дом там, где тебя ждут и где ты нужна. Похоже, твой дом теперь там.
Он достал из планшета блокнот, вырвал листок, написал адрес и несколько цифр — свой полевой номер и адрес части.
— Вот. Это мой адрес. Буду ждать писем. Приедешь в гости, когда захочешь. А если… если когда-нибудь передумаешь — двери мои открыты всегда. Ты моя дочь. Навсегда.
Он посадил её на обратную попутку, дал денег на дорогу. И стоял на пыльной дороге, пока грузовик не скрылся из виду, высокий, прямой и бесконечно одинокий солдат, который нашёл свою дочь, чтобы снова её отпустить. Но на этот раз — по её воле.
Жизнь новая молодых Коли и Нины началась не со слов, а с молчания. Когда она вошла в избу, все онемели.
Первым пришёл в себя Вовка — он вскрикнул и бросился к ней, обвив её руками. Потом заплакала Евдокия. А Колька… Колька просто смотрел на неё с того конца стола, и в его глазах было столько немого вопроса, надежды и страха, что у неё перехватило дыхание.
— Я не смогла, — просто сказала она. — Я не смогла уехать.
Он встал. Медленно. Подошёл. И, на глазах у всех, опустился перед ней на одно колено, взял её рабочую, исцарапанную руку и прижал её ко лбу. Он ничего не сказал. Ему не нужно было. Всё было в этом жесте — преклонение, благодарность, обет.
Они не стали торопиться. Война только что кончилась, мир был хрупким, а жизнь — по-прежнему тяжёлой.
Они работали. Отстраивали хозяйство. Колька, как один из лучших работников, стал бригадиром в колхозе. Нина помогала в школе — учила ребятишек грамоте, ведь она была самой образованной в деревне.
Она вела переписку с отцом, который теперь служил в глубоком тылу. Он присылал ей книги, тетради, а однажды — фотографию её матери, маленькую, пожелтевшую, которую чудом сохранил в медальоне.
Свадьба их была осенью, через год после Победы. Не пышной, а самой что ни на есть деревенской.
Стол накрыли во дворе, длинный, из сколоченных досок. Гостей — всю деревню. Не было белого платья — Нина надела единственное своё хорошее платье из синего сатина, которое ей сшила Евдокия. Не было колец — обменялись простыми, вырезанными Колькой из берёзы обручальными ложками. Но было главное.
Было солнце, пробивающееся сквозь золотую листву. Была музыка — гармошка деда Тихона и жалейка пастуха. Был каравай, который Нина испекла сама, и который они, по обычаю, ломали над головой — кому больший кусок достанется, тот и хозяин в доме. Кусок получился поровну, и все засмеялись.
А когда стемнело и зажгли костры, молодые ушли от гостей. Они поднялись на тот самый холм над рекой, откуда была видна вся деревня в огоньках окон и их изба — та самая, с резными наличниками, которая теперь была их общей.
Колька обнял её за плечи. Он всё так же мало говорил, но теперь его молчание было тёплым и уверенным.
— Никогда не думал… — начал он и запнулся.
— Что найдёшь себе городскую жёнку? — тихо закончила за него Нина, улыбаясь.
— Что буду так счастлив, — поправил он серьёзно.
Они стояли и смотрели на свою жизнь, которая лежала перед ними — нелёгкая, простая, выстраданная. Сзади остались война, пепелища, могилы. Впереди была работа, зимы, весны, дети, которые родятся в этой избе. И память. О маме, о бабушке, о маленьком Павлике, о всех, кто не дошёл. Но теперь эта память не разъедала изнутри. Она стала тихим светом, который они несли в себе, как ту самую жестяную коробку, как выцветшую фотографию, как умение ценить каждый мирный день.
Колька наклонился и поцеловал её в губы — первый раз в жизни. Нежно, несмело. И в этом поцелуе было всё: и прошедшая боль, и настоящая радость, и обещание будущего.
Они были двумя половинками, которые война разбила, но которые сумели найти друг друга и склеить заново. Не в прежнюю, хрупкую форму, а в новую, прочную и неправильную, как грубая глиняная чашка, из которой так сладко пить воду после долгой работы. Их жизнь только начиналась. И начиналась она здесь, на этой земле, под этим небом, вдвоём.
. Конец....