Дежурная часть райотдела полиции гудела, как растревоженный улей. Звонки, стук клавиатур, приглушенные разговоры оперативников и громкие жалобы посетителей сливались в один непрерывный фон. Капитан Сергей Волков, сидя за своим столом у окна, чувствовал нарастающую тяжесть за глазами. Шел четвертый час бесконечного приема граждан, и каждая следующая жалоба казалась все нелепее и незначительнее предыдущей. Ему хотелось закрыть глаза и просто заткнуть уши.
В дверном проеме появилась фигура. Сергей поднял взгляд, и его лицо невольно исказилось легкой гримасой раздражения. На пороге стояла пожилая женщина. Её пальто когда-то было темно-синим, но теперь выцвело до серо-голубого оттенка, на локтях протерлось до дыр, аккуратно заштопанных небрежной рукой. Под пальцем виднелся краечек серой блузки с безукоризненно чистым, хоть и сильно заношенным, воротничком. На ногах — стоптанные, мокрые от осенней слякоти ботинки. В руках она сжимала потрепанную пластиковую сумку и старомодный вязаный платок, которым, видимо, было покрыто её голову.
Она робко переступила порог и медленно, будто боясь нарушить невидимый порядок, направилась к его столу.
— Товарищ капитан, — её голос был тихим, хрипловатым, но очень четким. — Можно к вам?
Сергей тяжело вздохнул, отодвинув стопку бумаг.
— Садитесь. В чём проблема?
Женщина осторожно опустилась на краешек стула, положив сумку на колени. Её руки в потертых нитяных перчатках нервно перебирали ручку сумки.
— Это соседи… снова музыка. И крики. Уже второй час ночи. Я стучала в стену, но они…
— Бабушка, — Сергей перебил её, стараясь сохранить официальный тон, но усталость прорывалась сквозь него. — Вызывайте участкового. Пишите заявление. У меня сегодня дел — по горло. Я занимаюсь делами серьёзнее, чем шумные соседи после одиннадцати.
В её глазах мелькнуло что-то — не обида, а скорее глубокое утомление. Утомление от необходимости объяснять очевидное.
— Я звонила на телефон дежурной части. Мне сказали подойти лично. Участковый… он в отпуске, как мне сказали. А шумят каждую ночь. Я уже… я не могу.
Последняя фраза сорвалась у неё почти шепотом. Сергей почувствовал знакомый приступ раздражения. Бытовуха. Вечная, беспросветная, пожирающая время и силы. Ему нужно было готовить материалы по настоящему делу — о краже со взломом, а здесь…
— Соседи везде шумят, — сказал он, уже не скрывая раздражения. Его голос стал резче, громче. На него обернулись несколько сотрудников. — Это не повод бежать в полицию среди ночи! Напишите заявление, оно будет рассмотрено в установленном порядке. У вас есть бумага и ручка?
Он протянул ей листок и шариковую ручку. Его движение было резким, небрежным. Женщина посмотрела на листок, потом на его руку, и вдруг её плечи сгорбились ещё сильнее. Казалось, какая-то последняя внутренняя опора подломилась. Она медленно, с трудом подняла руку и потянулась не к листку, а к своему платку.
Пальцы, тронутые старческой дрожью, начали развязывать узлы под подбородком. Движения были неторопливыми, тягучими. Сергей, уже собравшийся отворачиваться к монитору, замер. Его взгляд, полный скуки и раздражения, упал на её лицо, которое постепенно освобождалось от тёмной ткани.
Сначала он увидел седые, туго заплетённые в косу волосы, уложенные вокруг головы. Потом — высокий, чистый лоб, изрезанный глубокими морщинами, но сохранивший странное, угасшее благородство линий. Потом — брови, глаза…
И мир вокруг Сергея Волкова резко остановился. Гул дежурной части отступил, превратившись в далекий, невнятный шум. Звуки пропали. Осталось только лицо этой женщины, возникающее из-под платка, как проявление из прошлого.
Он знал это лицо. Каждую черту. Эти морщины у глаз, которые когда-то собирались в лучики смеха. Этот прямой, чуть с горбинкой нос. Эти тонкие губы, плотно сжатые теперь от напряжения. Он видел это лицо утром за завтраком, склонившимся над его школьным учебником, засыпающим поздно вечером в кресле с вязанием в руках. Он видел его улыбающимся, усталым, строгим, любящим.
Это было лицо его матери. Анны Петровны Волковой.
Но это не могла быть она. Его мать… Его мать жила в своей хорошей, добротной квартире. Носила аккуратную одежду. Была полна достоинства и спокойной силы. Та, что сидела перед ним, была тенью. Изможденной, сломленной, старой тенью в лохмотьях.
И тогда его взгляд, скользнув по виску, нашел отметину. Длинный, тонкий, белесый шрам, прятавшийся в седине у виска. Шрам от падения с велосипеда в семь лет. Он сам был виноват в том падении, толкнул брата, мать бросилась их разнимать, оступилась… Шрам. Его личный, детский укор.
Всё внутри Сергея перевернулось. Волна леденящего ужаса, стремительная и всесокрушающая, накрыла его с головой. За ней хлынул сокрушительный, дикий стыд. Он смотрел на эту женщину, на её потухшие глаза, в которых читалась лишь покорность ожиданию очередной грубости, и осознавал, что та грубость только что прозвучала из его собственных уст. Он, её сын, не узнал её. Он, её сын, говорил с ней, как с назойливой, нежеланной просительницей.
Воздух перестал поступать в лёгкие. Горло сдавила невидимая тисками. По щекам, которые всего минуту назад были искажены гримасой высокомерного раздражения, потекли горячие, неудержимые слёзы. Они катились быстро, оставляя влажные блестящие дорожки на его обычно непроницаемом лице.
Его губы, потерявшие всякую твердость, беззвучно шевельнулись. Пальцы, сжимавшие ручку, разжались, и ручка с глухим стуком упала на стол. Весь его стройный, отлаженный мир капитана Волкова, мир приказов, протоколов и служебного равнодушия, треснул и рассыпался в прах в одно мгновение.
— Мама… — хриплый, срывающийся, совершенно чуждый ему звук вырвался из груди. Это был даже не вопрос. Это был стон. Стон полного краха, осознания бездны, в которую он смотрел и которую сам же и создал.
Анна Петровна услышала это слово. Её взгляд, до этого блуждавший где-то по поверхности стола, медленно поднялся и встретился со взглядом плачущего мужчины в полицейской форме. В её глазах не было удивления. Не было радости от встречи. Была лишь бесконечная, всепоглощающая грусть. И в этой грусти — тихое, пронзительное понимание. Она кивнула. Едва заметно. Всего один раз.
Этот кивок добил его окончательно.
Мир для Сергея Волкова сузился до точки. Звуки дежурной части — гул голосов, скрежет передвигаемого стула, настойчивый телефонный звонок — отступили, превратившись в далекий, невнятный гул, словно он погрузился под воду. Единственным ясным ощущением было жгучее, постыдное тепло слез на щеках и неподвижная фигура матери, сидящей перед ним. Её тихий, понимающий кивок отозвался в нем глухой болью.
Он встал. Движение было резким, неловким, он задел коленом стол, и стопка бумаг угрожающе накренилась. Он не обратил внимания. Обойдя стол, он остановился рядом с ней. Его тень упала на её согнутую спину.
— Пойдемте, — его голос прозвучал хрипло, чужим, надтреснутым баритоном. Он не мог сказать «мама». Это слово застряло комом в горле, обжигая изнутри.
Анна Петровна медленно подняла голову, посмотрела на него, и в её взгляде не было ничего — ни упрека, ни вопроса, лишь усталая покорность. Она взяла свою потрепанную сумку и, опираясь на подлокотник, поднялась. Она была такой маленькой. Едва доходила ему до плеча. Когда-то, в детстве, он думал, что она — самая высокая и сильная женщина на свете.
Он не прикоснулся к ней. Не взял под локоть. Мысль о прикосновении была невыносима — сквозь ткань поношенного пальто он чувствовал бы кости, и это окончательно разрушило бы всё, что ещё держалось внутри. Он просто пошел впереди, прокладывая путь сквозь немногочисленных посетителей и сотрудников. Он чувствовал на себе их взгляды — удивленные, любопытствующие. Капитан Волков, всегда собранный и слегка надменный, плакал на посту и теперь вел какую-то нищенку в свой кабинет. Шепоток за его спиной был почти осязаем. Он шёл, глядя прямо перед собой, не видя ничего, кроме полированного коридора.
Он толкнул дверь в свой небольшой, аскетичный кабинет, впустил её внутрь и закрыл дверь, отсекая внешний мир глухим щелчком замка. Тишина здесь была иной — плотной, давящей.
— Садитесь, пожалуйста, — сказал он, указывая на кожаный диван у стены.
Она послушно опустилась на край, положив сумку рядом. Её руки снова легли на колени, и он увидел, как тонкие пальцы в дырявых перчатках слегка дрожат. От холода? От волнения? От слабости?
Сергей отвернулся, подошел к маленькому столику с электрочайником и пластиковыми стаканчиками. Его руки тряслись так, что он едва мог нажать кнопку. Звук закипающей воды был неестественно громким в тишине.
— Чаю? — спросил он в стену.
— Если можно… без ничего, — тихо отозвалась она.
Он налил кипятка в два стаканчика, достал из ящика пакетик с чаем, опустил в один. Пар обжег ему пальцы, но он не отдернул руку. Эта небольшая боль была к месту. Он поставил стаканчик с чаем перед ней на низкий столик, затем сел в своё кресло напротив. Между ними было три метра пустого пространства, и оно казалось непреодолимой пропастью.
Он наконец посмотрел на неё. Пристально, изучающе, пытаясь соединить воедино два образа — тот, что хранился в памяти, и тот, что сидел перед ним. Лицо было тем же, но будто вымытым, лишенным красок. Кожа, всегда ухоженная, теперь была похожа на пергамент, покрытый сетью глубоких морщин. Глаза, прежде ясные и внимательные, потускнели, ушли куда-то вглубь. А эта одежда… Он всмотрелся в пальто. Под протертым локтем мелькнула знакомое пятно — форма грозди рябины. Краска. Он вспомнил. Алёша, младший брат, в десять лет баловался с красками. Мама тогда отругала его не сильно, только сказала: «Пальто не живое, отстирается. А ты больше не балуй». Пятно так и не отстиралось до конца, остался бледный рыжий след. Это было её хорошее, зимнее пальто. Единственное.
— Мама, — на этот раз слово вышло наружу, тихо, сдавленно. — Что… Что с тобой? Почему ты здесь? В такой… Почему в полицию?
Анна Петровна не сразу ответила. Она потянулась к стаканчику, обхватив его двумя ладонями, словно пытаясь согреться. Взгляд её был прикован к поднимающемуся пару.
— Сереженька… — начала она, и от этого старого, ласкового уменьшительного у него сжалось всё внутри. — Я не хотела тебя беспокоить. Я не знала, что ты здесь, на этом посту дежуришь. Мне просто сказали в телефонную службу — придите, напишите заявление. Я написала уже три. Участковый принимает, кивает, а шум не прекращается. Каждую ночь. Особенно по выходным.
Она говорила ровно, без надрыва, просто констатируя факты. И в этой будничности было что-то совершенно невыносимое.
— Какие соседи? Где? — спросил он, и в голове уже начали складываться обрывки мыслей, пугающие догадки.
— В моей квартире, — сказала она просто и подняла на него глаза. — Твоей и Алёшиной теперь. Там живут какие-то молодые люди. Снимают. Очень шумные.
В тишине кабинета её слова прозвучали как приговор. Сергей ощутил, как пол уходит из-под ног. Его квартира? Нет, её квартира. Та самая, трешка в добротном кирпичном доме, где они выросли. Квартира, которую она, бухгалтер с почти сорокалетним стажем, получила от завода еще при советской власти. Квартира, которую они с Алёшей уговорили её переоформить на них пять лет назад. «Чтобы избежать проблем с наследством, мама. Чтобы никто не мог претендовать». Он помнил тот день. Он был занят срочным делом, заскочил к нотариусу на двадцать минут, подписал бумаги, даже не вчитываясь. Мама смотрела на него тогда с тихой грустью, но согласилась. «Если вам так спокойнее, сынки».
— Как… сдают? — выдавил он из себя. — Кто сдает? Алёша?
Анна Петровна отвела взгляд, снова уставившись в пар от чая.
— Не знаю, Сережа. Мне сказали, что хозяева — братья Волковы. Что они разрешили. А мне… мне сказали, что я здесь жить больше не могу. Что нужно освободить жилплощадь. Для новых жильцов.
Она сказала это так, будто сообщала о погоде. Без эмоций. Как будто душа её уже приняла этот приговор и смирилась.
— Кто сказал?! — Голос Сергея сорвался, стал громким, резким, казенным. Он вскочил с кресла. — Кто имел право тебе это сказать? У тебя же было право пожизненного проживания! Это прописано в договоре!
Теперь она посмотрела на него прямо. И в её глазах, в этих потухших глазах, он наконец увидел не грусть, а что-то другое. Что-то холодное и отстраненное.
— Договор, — повторила она тихо. — Бумажка. А жизнь, Сережа, она… она другая. Сначала стали пропадать мелкие вещи. Потом — отключали свет в моей комнате, говорили, пробки перегорают. Потом… потом начался ремонт у соседей сверху, такой шум, что стены дрожали. Только ремонт этот не прекращался. Ни днем, ни ночью. Я стучала в потолок, звонила в дверь. Мне открывали какие-то чужие мужчины, пахло алкоголем, музыка гремела… Они смеялись.
Она сделала маленький глоток чая, и рука её дрогнула, облив кипятком пальцы. Она даже не вздрогнула.
— Я позвонила Алёше. Он сказал, что это временные трудности, что надо потерпеть. Потом перестал брать трубку. Позвонила тебе… Ты тоже не брал. Я думала, ты на задании. Всегда на задании.
Каждое её слово било его, как молоток. Он вспоминал эти звонки с незнакомого номера. Один, другой. Он был занят — то совещанием, то оформлением документов, то просто уставший, не хотел разговаривать с кем-то неизвестным. Он ставил на беззвучный режим и забывал.
— А потом… — голос Анны Петровны стал еще тише, — потом пришла Катя. Алёшина жена. С милиционером. Не полицейским, а каким-то… из охраны частной, в форме. Сказала, что я создаю невыносимые условия для арендаторов, что я психически нестабильна, что соседи жалуются. Что они, как собственники, вынуждены принять меры. Мне дали два дня, чтобы собрать вещи. Я не верила. Я думала, это шутка. Но через два дня… замки поменяли.
Последнюю фразу она произнесла совершенно бесцветно. Просто констатация факта: «замки поменяли». Как «пошел дождь» или «стемнело».
Сергей подошел к окну, отвернулся к темному стеклу, в котором смутно отражалось его бледное, искаженное лицо и сгорбленная фигура матери на диване. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В груди бушевало что-то чудовищное — смесь ярости, стыда и животного, всепоглощающего ужаса. Его брат. Его жена. Его мать. Выброшена, как ненужный хлам. А он… Он был слишком занят. Он делал карьеру. Он был «ни при чём». Он позволял.
— Где ты живешь? — спросил он, не оборачиваясь.
— У Нины Ивановны. Соседки нашей, помнишь, с первого этажа. Она впустила. Я живу в её кладовке. Помогаю по хозяйку. Она человек добрый.
Кладовка. У доброй Нины Ивановны. Анна Петровна Волкова, главный бухгалтер, кавалер трудовых наград, живет в кладовке у соседки.
Сергей обернулся. Слез больше не было. Лицо стало каменным, маской, под которой клокотала лава. Он подошел к вешалке, снял свое служебное теплое пальто на синтепоне.
— Вставай, — сказал он, и его голос обрёл металлическую твердость. — Снимай это.
Она посмотрела на него с немым вопросом.
— Снимай своё пальто, мама. Сейчас же.
Она, покорно, начала расстегивать пуговицы своими дрожащими пальцами. Сергей помог ей, снял с неё старую, протершуюся ткань. Он увидел, что на ней только тонкий шерстяной свитер и юбка. Никакого теплого пухового платка, который он дарил ей на юбилей. Он накинул на её плечи своё просторное, теплое пальто. Оно укутало её с головой, пахло служебной овчиной и его одеколоном.
— Куда мы? — тихо спросила она.
— Домой, — сказал Сергей Волков, и в этом слове прозвучала не просьба, не предложение, а приказ. Приказ самому себе. — Сначала к тебе. Потом разберёмся со всем остальным.
Он взял её под локоть на этот раз. Рука была легкой, почти невесомой. Он открыл дверь кабинета и повел её по коридору, мимо замерших в недоумении коллег, к выходу. Он не видел их. Он видел только путь вперед. Путь назад, которого, как он теперь понимал, уже не существовало. Существовала только пропасть, которую предстояло измерить. И первый шаг в эту пропасть он уже сделал.
Морозный воздух ударил в лицо, резкий и отрезвляющий. Сергей, держа мать под локоть, вывел её из здания райотдела на почти пустую, залитую жёлтым светом фонарей улицу. Его служебная «Лада» стояла у тротуара. Он усадил Анну Петровну на переднее пассажирское сиденье, запахнул на ней своё широкое пальто, которое почти полностью скрывало её хрупкую фигуру. Потом завёл двигатель, дал ему прогреться. Тишина в салоне была густой, нарушаемой лишь ровным урчанием мотора и тихим, прерывистым дыханием матери.
Он не включал музыку. Не говорил ни слова. Просто вырулил на проспект и повёл машину в сторону спального района, где стоял их — её — дом. Пятиэтажные «хрущёвки», похожие друг на друга, как близнецы, проплывали за окном. Он знал этот маршрут с детства. Здесь он гонял на велосипеде, здесь бегал с одноклассниками в школу, здесь впервые провожал девушку. Улицы, дворы, сквер — всё было пропитано памятью, которая теперь оборачивалась горькой иронией.
Он украдкой взглянул на неё. Она сидела, прижавшись головой к холодному стеклу, и смотрела в темноту. Её профиль в отражении уличных фонарей казался вырезанным из тонкого, пожелтевшего слоновой кости. Безжизненным.
— Мама, — наконец нарушил он молчание, и его голос прозвучал глухо в замкнутом пространстве салона. — Почему ты не позвонила мне напрямую? На мобильный. Не на служебный, а лично.
Анна Петровна медленно отвела взгляд от окна и опустила его на свои руки, всё ещё сжатые в его просторных рукавах.
— Я звонила, Сережа. В прошлом месяце. Три раза. Ты не брал трубку. Потом… потом я подумала, что ты просто очень занят. У тебя семья, работа. Ты не обязан…
— Не обязан что? — резко перебил он, и машина на секунду дернулась от его невольного движения на педали. — Не обязан замечать, что мою мать вышвыривают из её дома? Это долг, мама! Самый простой человеческий долг!
Он почти кричал. Злость, направленная в первую очередь на себя самого, рвалась наружу. Анна Петровна вздрогнула и съёжилась ещё больше, отодвинувшись к дверце. Этот её бессознательный жест защиты от него, её собственного сына, заставил Сергея стиснуть зубы до боли. Он сделал глубокий вдох, выдох, стараясь взять себя в руки.
— Прости, — прошептал он. — Я не на тебя.
Она кивнула, не глядя на него.
— Я знаю. Ты всегда был вспыльчивый. И справедливый. Ты просто… не видел.
«Не видел». Два слова, которые резали, как нож. Потому что это была правда. Он не хотел видеть. Когда Лида, его жена, начала ворчать по поводу «устаревших интерьеров» и «постороннего человека в доме», он отмахивался. Когда Алёша заговорил о «рисках» и «переоформлении для спокойствия», он согласился, не вдаваясь в подробности, считая это юридической формальностью. Он был слишком поглощен погоней за званием «подполковник», своими успехами, своей важностью. А там, за бортом его стремительной жизни, тихо и методично уничтожали его мать.
— Расскажи мне всё с начала, — сказал он уже спокойнее, почти по-служебному. — Как всё было. После того как мы подписали те бумаги у нотариуса.
Анна Петровна вздохнула. Казалось, этот рассказ требовал от неё последних сил.
— Сначала ничего не изменилось. Ты переехал к Лиде. Алёша с Катей остались жить со мной. Потом Катя забеременела. Сказала, что в трёх комнатах тесно, что ребёнку нужно отдельное пространство. Они… они предложили мне переехать в большую комнату, а им отдать смежную, чтобы сделать детскую и свой кабинет. Я согласилась. Что мне, одной, большая-то комната?
— И ты переехала в маленькую, — констатировал Сергей, и в его памяти всплыла план квартиры. Маленькая девятиметровка, бывшая его комната, выходила окнами на шумную улицу.
— Да. Потом родился Костик, внучек мой. Я помогала, как могла. Сидела с ним, готовила. Но Катя стала говорить, что я всё делаю не так. Что пеленки плохо глажу, что кашу неправильно варю. Стала кричать. Алёша сначала заступался, потом… потом тоже начал. Говорил, что я старомодная, что их методы воспитания современные. Мне стало тяжело. Я старалась больше сидеть у себя, не лезть.
Она замолчала, глядя на мелькающие за окном огни.
— А потом… потом Катя сказала, что они хотят сделать ремонт во всей квартире. Для комфорта ребёнка. Спросили, не поеду ли я на месяц-другой к тебе или на дачу к Нине Ивановны. У неё там домик в садоводстве. Я сказала, что дача зимой не отапливается, а к тебе… я не хотела быть обузой. Я отказалась. Тогда ремонт начался прямо при мне.
— Они начали ремонт, живя там же? С маленьким ребёнком? — недоверчиво спросил Сергей.
— Нет, — тихо сказала Анна Петровна. — Они съехали. Сняли квартиру. А в нашей… моей… появились рабочие. Шум, пыль, грязь. Я жила в своей маленькой комнате среди этого ада. Без горячей воды, часто без света. Потом рабочие ушли. И почти сразу заселились эти… молодые люди. Я в тот день пришла из поликлиники, а на моей двери новый замок. Мои вещи… часть моих вещей стояли в коробках в подъезде.
Она говорила монотонно, но в уголке её глаза блеснула слеза. Она смахнула её тыльной стороной ладони в рукаве его пальто.
— Нина Ивановна увидела, позвала к себе. Взяла меня. А потом… потом пришла Катя с тем охранником. Отдала мне мою сумку с документами и сказала, что я могу забирать остальные вещи, когда угодно, но жить там не имею права. Что квартира сдана в аренду по договору, и если я буду «беспокоить жильцов», они вызовут уже настоящую полицию.
Сергей чувствовал, как ярость снова подступает к горлу, холодная и острая. Он свернул в знакомый двор, подъехал к подъезду. Тот самый подъезд. Он выключил двигатель и несколько секунд сидел, глядя на облупившуюся дверь с разбитым фонарем.
— Пойдем, — сказал он.
Они поднялись на первый этаж. Сергей постучал в дверь квартиры номер три. Через мгновение дверь приоткрылась на цепочку, и в щелке показалось настороженное лицо пожилой женщины.
— Нина Ивановна, это я, Сергей Волков.
Цепочка с грохотом упала, дверь распахнулась. На пороге стояла полная, суетливая женщина в цветастом домашнем халате. Её лицо выражало смесь радости, ужаса и нескрываемого любопытства.
— Сережа! Господи, ну наконец-то! Анна Петровна, вы где пропадали? Я волновалась! Заходите, заходите, проходите в теплоту!
Она расступилась, впуская их в небольшую, но уютную прихожую, пахнущую пирогами и лавандой. Увидев Анну Петровну в огромном мужском пальто, Нина Ивановна на мгновение опешила, но тут же засуетилась еще сильнее.
— Раздевайтесь, я чайку поставлю. Анна Петровна, вы, наверное, замерзли?
— Спасибо, Ниночка, я… мы ненадолго, — тихо сказала Анна Петровна, с трудом высвобождаясь из широких рукавов.
Сергей помог ей снять пальто, повесил его на крючок. Теперь, в тонком свитере и поношенной юбке, она снова выглядела маленькой и беззащитной. Нина Ивановна бросила на неё полный жалости взгляд.
— Проходите в комнату, садитесь. Я сейчас…
— Нина Ивановна, — мягко, но твердо прервал её Сергей. — Спасибо большое за ваше гостеприимство и заботу о маме. Это больше, чем благородно. Но я бы хотел… я должен увидеть, где она живет.
Хозяйка квартиры замерла, и на её лице появилось смущение.
— Да там, Сереженька… вы же знаете, у меня квартирка маленькая. Места небогато. Я… я сделала, как могла…
— Пожалуйста, — сказал Сергей, и в его голосе зазвучала та самая официальная нота, против которой не могла устоять ни одна гражданка.
Нина Ивановна вздохнула и кивнула.
— Ну, хорошо… Идёмте.
Она повела их не в гостиную, а вглубь квартиры, в узкий тёмный коридорчик. Остановилась у узкой, почти неприметной двери, встроенной в стену. Такие двери вели в подсобные помещения, построенные некоторыми жильцами при капитальном ремонте. Она открыла её.
— Вот… Здесь у меня кладовая. Я освободила угол.
Сергей переступил порог и замер. Комнатой это назвать было нельзя. Это было помещение метра два на полтора. Вдоль одной стены стояли стеллажи с банками солений, старыми чемоданами и прочим хламом, затянутые полиэтиленовой пленкой от пыли. В углу, под единственной, слабой лампочкой без плафона, была поставлена узкая, походная раскладушка, застеленная стареньким, но чистым одеялом. Рядом — табуретка, на которой стояла кружка, электрический чайник на одну чашку и маленькая конфорка. На гвоздике в стене висели два платья и та самая протертая блузка. Под раскладушкой стояла её старая, потрепанная сумка.
Здесь не было окна. Воздух был спёртый, пахнущий пылью, тканью и старыми книгами. Это была не комната. Это было хранилище для ненужных вещей. И среди этих вещей жил человек. Его мать.
Сергей почувствовал, как его начинает тошнить. Он обернулся к Нине Ивановне, которая стояла в дверях, виновато wringing руки.
— Сколько? — спросил он хрипло. — Сколько она здесь живёт?
— Да уже… уже третий месяц пошёл, — прошептала соседка. — Я предлагала ей переехать на кровать в зал, но она отказывается. Говорит, не хочет стеснять. Она у меня помогает — по дому, с готовкой, даже в огороде летом копала… Я ей, конечно, за помощь…
— Я всё понимаю, Нина Ивановна, — Сергей перебил её, понимая, что сейчас может сорваться. — Вы поступили как настоящий друг. Благодарю вас. Но сейчас я её забираю.
Он повернулся к матери, которая стояла посреди этого закутка, опустив голову, как преступница, пойманная на месте преступления.
— Мама, собирай вещи. Всё, что важно. Мы едем ко мне.
Анна Петровна подняла на него глаза, и в них наконец вспыхнула искра — не надежды, а страха.
— К тебе? К Лиде? Сережа, нет… Я не могу. Я не хочу ссор.
— В моём доме не будет ссор, — отрезал он, и его голос не допускал возражений. — Собирай вещи. Сейчас же.
Он вышел из кладовки, давая ей пространство. Его взгляд упал на телефон в его руке. Экраны гаджетов заливал яркий свет. Без тени сомнения он нашел в списке контактов номер брата и набрал его.
Сигналы пошли долгие, монотонные. Один, два, три… Наконец, на другом конце линии щелкнуло, и послышался оживленный, слегка хриплый голос, заглушаемый фоновой музыкой:
— Алё! Брат! Редкий гость! Слушаю тебя!
— Где ты? — спросил Сергей, и его голос был тихим, плоским, как лезвие ножа.
— А? Где? В клубе, «Метро», отмечаем закрытие сделки! Громко тут! Что случилось?
— Сейчас же приезжай домой. На проспект. В нашу квартиру.
На том конце короткая пауза. Музыка немного стихла, видимо, Алёша отошёл в более тихое место.
— На проспект? Зачем? Там же арендаторы. Что-то случилось?
— Да, Алёш, — сказал Сергей, и в его голосе впервые прозвучало что-то кроме холода. Что-то опасное. — Случилось. Приезжай. Через полчаса я буду там. Если тебя не будет, я найду тебя сам. В любом клубе. Понятно?
Он не стал ждать ответа, положив трубку. Глаза его были устремлены в узкую щель открытой двери кладовой, откуда доносился тихий шелест — его мать, покорно и молча, собирала в сумку свою нищую жизнь.
Они ехали молча. Анна Петровна, теперь уже без пальто, сидела, закутавшись в свой старый платок, и сжато держала на коленях ту самую пластиковую сумку с немногими вещами из кладовой. Сергей чувствовал её взгляд на себе, но не оборачивался. Его мысли были заняты предстоящей встречей. Он прокручивал в голове возможные варианты разговора, но все они сводились к одному — ему нужны были факты, доказательства, цифры. Эмоции он отодвинул в самый дальний угол сознания, натянув на себя привычную маску служебной холодности. Только крепко сжатый руль и слишком резкие переключения передач выдавали внутреннее напряжение.
Он подъехал к знакомому пятиэтажному дому, но не стал ставить машину на привычное место во дворе. Он притормозил прямо у подъезда, грубо, по-хозяйски, включив аварийные сигналы. Пусть все видят. Он вышел, обошёл машину и открыл дверь матери.
— Пойдём.
Она послушно вышла, робко оглядываясь по сторонам, будто боялась, что её узнают и прогонят. Сергей твёрдой рукой взял её под локоть и повёл к подъездной двери. Она была не заперта — арендаторы, видимо, не заботились о безопасности. В подъезде пахло совсем не так, как раньше. Раньше пахло чистотой, иногда пирогами с нижних этажей, мятным освежителем воздуха от Нины Ивановны. Теперь запах был густой, тяжёлый — смесь дешёвого табака, пережаренного масла и какого-то сладковатого химического освежителя, который не маскировал, а лишь усугублял вонь.
Они поднялись на третий этаж. На площадке у двери квартиры номер сорок два стояли три пары грязных кроссовок. Из-под двери тянуло холодком и доносился приглушённый гул басов — музыка играла негромко, но чувствовалась всеми стенками. Сергей нахмурился. Он достал из кармана связку ключей, на которой всё ещё болтался старый, ни на что не годный ключ от этой двери. Он посмотрел на него, сжал в кулаке, а затем твёрдо нажал на кнопку звонка.
Резкий, пронзительный звук разрезал тишину лестничной клетки. Из-за двери послышались недовольные возгласы, шаги. Щелчок глазка, затем — шум цепочки. Дверь приоткрылась на сантиметр, удерживаемая массивной цепью. В щели показалось молодое, небритое лицо с наглыми, заплывшими глазами.
— Чего надо? — голос был хриплый, сонный.
— Откройте дверь. Полиция, — сказал Сергей ровным, не терпящим возражений тоном, доставая и демонстративно показывая своё служебное удостоверение.
Выражение лица за дверью мгновенно изменилось — наглость сменилась настороженностью и раздражением. Цепочка с грохотом упала, дверь распахнулась. В проёме стоял молодой человек лет двадцати пяти, в растянутом спортивном костюме. За его спиной в прихожей маячила женская фигура.
— Чего случилось-то? Мы тихо. Музыку выключили, — заявил парень, пытаясь казаться уверенным.
— Я не по поводу шума. Я собственник. Капитан Волков. Войду.
Сергей не стал ждать приглашения, шагнул вперёд, мягко, но неотвратимо отодвигая парня плечом. Тот попятился, пропуская его. Анна Петровна робко последовала за сыном, словно тень.
Прихожая была неузнаваемой. Старый добротный дубовый вешалок, который отец когда-то собственноручно мастерил, исчез. Вместо него на стене торчали криво вбитые крючки, на которых висела куча курток и толстовок. На полу — груда обуви. Воздух был спёртый и прокуренный.
Из комнаты, бывшей гостиной, вышла девушка, тоже в домашней одежде, с телефоном в руке.
— Кирилл, что такое?
— Собственник, — буркнул парень по имени Кирилл.
Сергей окинул взглядом прихожую, затем прошёл дальше, в квартиру. Он шёл, как сомнамбула, по знакомой, но искажённой до неузнаваемости территории. Дверь в большую комнату, его бывшую и материну, была открыта. Внутри царил хаос. На месте дивана стоял огромный, грязноватый матрас на полу, заваленный одеждой. Стены, которые мама когда-то с такой любовью оклеивала светло-бежевыми обоями с мелким цветочным рисунком, были завешаны какими-то чёрными тряпками и плакатами. На подоконнике — десяток пустых банок от энергетиков и пивных бутылок. В углу громоздилась дорогая колонка, из которой всё ещё тихо били басы.
Сергей зашёл в маленькую комнату, свою бывшую. Там было чуть чище, но дух запустения был тот же. На столе стояли три монитора, провода вились клубками по полу. На стене висела большая белая доска с какими-то криптовалютными графиками.
Кухня… Кухня была самым страшным местом. Раковина завалена грязной посудой, стол липкий. Занавески, которые Анна Петровна стирала каждую неделю, сняты. На газовой плите жирный налёт. Но больше всего Сергея ударил запах. Здесь не пахло его детством — супом, который варила мама, пирогами по воскресеньям. Здесь пахло чужим, жирным, нездоровым.
Он обернулся. Арендаторы столпились в дверях кухни, наблюдая за ним с плохо скрываемым раздражением. Анна Петровна стояла в дверном проёме в прихожую, не решаясь войти. Она смотрела на кухню широко открытыми глазами, полными неподдельной боли, будто видев осквернение алтаря.
— Чьи вы вещи в кладовке? — спросил Сергей Кирилла, указывая на запертую навесным замком дверь в конце коридора.
— Наши, — нахально ответил тот. — Хозяйка сказала, можно пользоваться. Там мы старые вещи и инструменты храним.
— Откройте.
— А ключа нет сейчас. Девушка с собой унесла.
Сергей не стал настаивать. Он подошёл к матери.
— Это твои вещи там?
Она молча кивнула, губы её дрожали.
— Хорошо. — Он снова повернулся к Кириллу. — Где ваш договор аренды? Кто вам сдавал квартиру?
Парень переглянулся с девушкой, явно колеблясь.
— Ну, хозяин. Волков Алексей. Он нам и сдал. Договор у нас, конечно, есть.
— Покажите.
Кирилл нехотя потопал в большую комнату, покопался в бумагах на столе и вынес синюю папку. Сергей взял её, открыл. Стандартный типовой договор коммерческого найма жилого помещения. В графе «Собственник/Наймодатель» стояла подпись Алексея Волкова и его паспортные данные. В графе «Пользователь» — данные Кирилла. Сумма аренды была указана немалая. Срок — один год, с правом пролонгации. Ни слова о третьих лицах, имеющих право проживания. Ни слова об Анне Петровне.
Сергей медленно закрыл папку. Всё было чисто. Юридически безупречно. Его брат, его родной младший брат, не просто выгнал мать. Он сделал это подло, обезопасив себя бумагой, сдав её дом чужакам и получая с этого стабильный доход. А он, старший брат, капитан полиции, даже не заметил, как это произошло.
В этот момент с лестничной площадки послышались быстрые, нервные шаги, звяканье ключей. В открытую дверь ввалился Алексей.
Он выглядел иначе, чем в воспоминаниях Сергея. Дорогая, но небрежно накинутая дублёнка, модные джинсы, яркие кроссовки. Лицо — отечное, с мешками под глазами, но оживлённое. От него пахло дорогим табаком и лёгким шлейфом алкоголя. Его взгляд метнулся от Сергея к матери, замершей в углу прихожей, и его глаза на мгновение сузились. Но почти сразу на лице расплылась широкая, неестественно радушная улыбка.
— Братан! Привет! Мам, ты тут… — Он шагнул вперёз, как будто собирался обнять Сергея, но, встретив его каменный взгляд, остановился. Улыбка не исчезла, но стала напряжённой. — Что случилось-то? Ты звонил, я сразу сорвался. Ребята, — он кивнул арендаторам, — всё в порядке, это мои родные. Разойдитесь.
Кирилл и девушка, с явным облегчением, скрылись в большой комнате, прикрыв за собой дверь.
— Алёша, — тихо, но очень чётко произнесла Анна Петровна. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к грязному линолеуму на полу.
— Мам, привет! Как дела? Я забегу как-нибудь, навестить… — начал было Алексей, но Сергей перебил его.
— Закрой дверь.
Алексей, всё ещё улыбаясь, толкнул дверь. Щёлкнул замок. В прихожей стало тихо, только из-за двери комнаты доносился приглушённый гул музыки.
— Объясни, — сказал Сергей, не повышая голоса. Он держал в руках синюю папку с договором. — Объясни, что это. И объясни, почему наша мать три месяца живёт в кладовке у Нины Ивановны.
Улыбка наконец сползла с лица Алексея. Он вздохнул, провёл рукой по волосам, принял вид озабоченного, делового человека.
— Серёж, давай без сцен. Ты же не маленький. Мы всё делали по закону. У мамы было право проживания, да. Но она сама создавала невыносимые условия. Постоянные скандалы, истерики. Катя с ребёнком просто не могла там находиться! У Костика из-за нервной обстановки начались проблемы, врач сказал — нужен покой. Мы были вынуждены съехать, снять жильё. А на ипотеку и аренду нужны деньги. Мы с Катей решили — раз мама не хочет жить в мире, квартиру надо сдать, чтобы хотя бы покрывать расходы. Это же логично!
Он говорил быстро, убедительно, с такими искренними интонациями в голосе, что на мгновение Сергею даже показалось — а вдруг это правда? Вдруг мать, сломленная одиночеством, и впрямь стала неадекватной?
Но тут он посмотрел на неё. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и смотрела на Алёшу не со злобой, а с каким-то бесконечным, щемящим пониманием. Она понимала, что он лжёт. И понимала, что он будет лгать всегда. В её глазах не было истерики. Там была тихая, вселенская усталость.
— Она создавала условия? — повторил Сергей. — Алёш, я только что был в кладовке у Нины Ивановны. Там два на полтора метра. Мама спит на раскладушке. Ты называешь это «невыносимыми условиями»?
Алексей заёрзал, его глаза забегали.
— Ну, она же сама туда пошла! Мы ей предлагали варианты! Пансионат хороший, я узнавал! За её счёт, между прочим! Из её же доли от аренды! Она отказалась! Упёрлась! Ну что мы могли сделать?
— Ты мог не выгонять её из собственной квартиры! — голос Сергея впервые сорвался, загремел в тесной прихожей. — Ты мог не менять замки! Ты мог не сдавать её дом каким-то оборванцам, которые гадят в каждом углу!
— Не гадят, это временный беспорядок! — огрызнулся Алексей, и в его тоне тоже появились нотки злости. — И не её дом, Сергей! Наш дом! Твой и мой! Мы юридически правильно всё оформили! А она… она просто прописана! У неё право пользования, но не собственности! Мы действовали в рамках закона!
— В рамках какого закона? — холодно спросил Сергей. — По статье 35 Жилищного кодекса выселение гражданина, отказавшегося от предложенного благоустроенного жилья, допускается только по решению суда. Ты имел решение суда, Алёш? Покажи мне его.
Алексей побледнел. Он этого не ожидал. Он думал, что брат будет кричать, эмоционировать, а не сыпать статьями.
— Мы… мы не выселяли. Она сама ушла. Добровольно.
— После того как ты поменял замки и пригрозил вызовом полиции? Это называется «принуждение к отказу от права пользования жилым помещением». Это уже другая статья. Уголовного кодекса.
В прихожей повисла тяжёлая, звенящая тишина. Алексей смотрел на брата, и в его глазах читался уже откровенный страх. Но страх быстро сменился привычной наглостью.
— Ой, брат, ну ты даёшь! Уголовка! На родного брата собираешься заводить дело? Из-за какой-то старухи, которая сама во всём виновата? Да ты посмотри на неё! Она же уже не в себе! Она тебе тут такого наговорит!
Сергей сделал шаг вперёд. Всего один шаг. Но Алексей невольно отпрянул к стене.
— Ты сейчас замолчи, — тихо прошипел Сергей. — И слушай. Завтра к девяти утра эта квартира будет полностью освобождена от арендаторов. Ты вернёшь сюда мать. Ты привезешь сюда все её вещи, которые выкинул. Ты сделаешь здесь нормальный ремонт и наведёшь порядок. И ты будешь платить ей компенсацию за моральный вред и незаконное лишение жилья. Размер компенсации мы обсудим. Всё остальное — вопросы раздела имущества, твои доли — мы решим позднее и только через суд. Понял?
Алексей выпрямился. Страх ушёл, его сменило злое, обиженное высокомерие.
— Ага, понял, царь! Ты тут ничего решать не будешь! У меня есть договор! У меня есть собственность! Иди в суд, попробуй что-то доказать! А эту… — он резким движением головы указал на мать, — можешь забрать к себе. Наслаждайся.
Он потянулся к замку, чтобы открыть дверь и выйти. Но Сергей был быстрее. Он снова шагнул вперёд, перекрыв путь.
— Алёша, ты меня не понял, — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни гнева. Была лишь абсолютная, ледяная уверенность. — Это не просьба. Это приказ. Если завтра к девяти здесь будет хоть один чужой человек, я лично, по служебному положению, инициирую проверку на предмет организации в этой квартире притона. Понимаешь? А потом мы поговорим о мошенничестве при заключении договора дарения под влиянием обмана. У меня уже есть кое-какие мысли и кое-какие знакомые в следственном комитете. Ты хочешь, чтобы твой сын видел, как папу ведут в наручниках?
Алексей замер. Его лицо исказилось. Он смотрел то на непроницаемое лицо брата, то на потолок, то снова на брата. Он видел, что это не блеф. Капитан Волков говорил на своём языке — языке силы, закона и неотвратимости.
— Ты… ты сволочь, — глухо выдавил он.
— Да, — спокойно согласился Сергей. — Но я сволочь, которая только что осознала это. А ты — сволочь, которая всегда ею был. Завтра. Девять утра. Не опоздай.
Он отступил от двери, давая брату проход. Алексей, швырнув на него полный ненависти взгляд, выскочил на лестничную площадку. Его быстрые шаги затихли внизу.
Сергей обернулся к матери. Она стояла на том же месте, глядя в пустоту.
— Пойдём, мама. Сегодня ночуешь у меня. Завтра… завтра вернёмся сюда.
Она молча кивнула и взяла свою сумку. Она не спрашивала, что было в разговоре. Она, кажется, всё поняла и без слов. Они вышли из квартиры, оставив за спиной чужие вещи, чужие запахи и гулкую, враждебную тишину. Битва только начиналась, и Сергей понимал — самое трудное было впереди. Нужно было идти в свой дом, к своей жене. И этот разговор мог оказаться куда сложнее, чем с братом.
Дорога до его дома заняла около сорока минут. Городские огни сменялись освещёнными магистралями, затем тёмными участками новостроек, и, наконец, они въехали в тихий, охраняемый коттеджный посёлок «Лесная Гавань». Сергей молчал всю дорогу, обдумывая каждый шаг, каждое слово, которое предстояло сказать. Анна Петровна тоже не произносила ни слова. Она лишь смотрела в окно на проплывающие мимо высокие заборы, стилизованные под старину фонари и внушительные фасады домов, её лицо оставалось бесстрастным.
Сергей остановил машину у ворот одного из таких домов — двухэтажного, из коричневого клинкерного кирпича, с панорамными окнами и покатой крышей. Он купил его три года назад, взяв огромную ипотеку, о которой мать даже не знала. Ей он говорил, что «взял хорошую квартиру в ипотеку». Она ни разу не была у него в гостях. Сначала он был слишком занят обустройством, потом… потом как-то не складывалось. Лида всегда находила причину: то ремонт не закончен, то гости, то она плохо себя чувствует.
Он нажал на брелок, массивные кованые ворота плавно разъехались. Он завёл машину на территорию, на освещённую плиточную парковку, и заглушил двигатель.
— Вот и дом, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал нормально.
Анна Петровна посмотрела на освещённый фасад, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на робость, даже на испуг. Этот дом был для неё символом другой, чужой жизни её сына. Жизни, в которой для неё не было места.
Он вышел, открыл ей дверь, помог выйти. Холодный ночной воздух укутывал их, из-за забора доносился лай соседской собаки. Он провёл мать по дорожке к крыльцу, достал ключ и открыл тяжелую дубовую дверь.
Внутри пахло свежим кофе, дорогими духами Лиды и слабым ароматом мебельного воска. В просторной прихожей горел мягкий свет бра. На полках аккуратно стояли сувениры из их путешествий, на вешалке висела норковая шуба Лиды.
— Раздевайся, мама. Сейчас… сейчас всё устроим, — сказал Сергей, снимая своё пальто.
Он помог ей снять платок и старый свитер, повесил на вешалку. Она стояла в своём скромном, вылинявшем домашнем платье, теряясь на фоне мраморного пола и светлой мебели, как птица, залетевшая в чужую, слишком роскошную клетку.
Из глубины дома послышались лёгкие, быстрые шаги. Из гостиной вышла Лида.
Она была в дорогом бардовом кашемировом халате, её светлые волосы были убраны в небрежный, но стильный пучок. На лице — следы ночного крема. Она улыбалась, но улыбка не дотягивала до глаз, которые сразу же, с холодной аналитичностью, оценили ситуацию. Её взгляд скользнул по Сергею, задержался на его красных, уставших глазах, затем перешёл на Анну Петровну. На её бедное платье, стоптанные тапочки, на ту самую пластиковую сумку в руках. Улыбка на лице Лиды не дрогнула, но в глазах что-то замкнулось, стало каменным.
— Серёж, ты где пропадал? Звонил начальник смены, спрашивал… — начала она и тут же сделала паузу, будто только что заметила свекровь. — Ой, Анна Петровна! Какая неожиданность… Здравствуйте. Вы… как вас занесло в такую даль?
Голос её был сладковатым, вежливым, но в нём не было ни капли тепла. Это был голос хозяйки, вынужденной принимать непрошеного гостя.
— Лида, — сказал Сергей твёрдо, вставая между женщинами. — Мама поживёт у нас некоторое время. Случилось… случилось неприятность в её квартире.
— Неприятность? — Лида приподняла тонко выщипанные брови. — Что-то с соседями? Топит?
— Нет. Её выгнали. Выгнали Алёша с Катей. Сдали квартиру внаём.
Лида на секунду замерла. В её глазах промелькнула целая буря эмоций: удивление, быстрое соображение, досада, а затем — холодное, прагматичное принятие факта. Она не стала притворяться шокированной. Она слишком хорошо знала своего шурина и его жену.
— Боже мой, — произнесла она без особого сочувствия, скорее как констатацию. — Ну что же, такое бывает. Вам, наверное, нужно отдохнуть, Анна Петровна. Выглядите вы… утомлённой.
— Спасибо, Лидочка, — тихо ответила Анна Петровна, опуская глаза. — Я… я не хочу вас беспокоить. Может, мне где-нибудь в уголке…
— Не говори глупостей, мама, — резко оборвал её Сергей. Он почувствовал, как его начинает бесить эта показная, ледяная вежливость жены. — Лида, освободи, пожалуйста, гостевое спальное место на втором этаже. И принеси маме что-нибудь из твоего халата, тапочки. Её вещи… её вещи остались там.
Лида кивнула, не меняя выражения лица.
— Конечно. Проходите, Анна Петровна, я вам покажу. Только тише, пожалуйста, Настенька уже спит.
Она повернулась и пошла вверх по широкой лестнице из светлого дерева. Анна Петровна робко последовала за ней, держась за перила, будто боялась поскользнуться на глянцевой поверхности. Сергей видел, как его мать, всегда державшаяся с достоинством, съёжилась, стараясь казаться меньше, незаметнее, чтобы не задевать своим присутствием эту выстроенную, хрупкую идиллию.
Когда они скрылись на втором этаже, Сергей прошёл в кухню-столовую, открыл холодильник, налил себе стакан холодной воды и выпил залпом. Лёд обжёг горло. Он поставил стакан на столешницу из чёрного гранита и закрыл глаза. За спиной послышались шаги.
— Можешь объяснить, что это значит? — услышал он голос Лиды. Она спустилась и стояла в дверном проёме, скрестив руки на груди. Вся её сладковатая вежливость испарилась, как будто её и не было.
— Я же объяснил. Алёша выгнал мать и сдал её квартиру.
— Её квартиру? — Лида сделала ударение на слове «её». — Насколько я помню, квартира оформлена на вас двоих. Вы собственники. И если Алексей, как совладелец, принял решение сдать свою долю для извлечения дохода, это его право. Почему мы должны разгребать последствия его семейных конфликтов?
Сергей медленно обернулся. Он смотрел на свою жену — красивую, умную, расчётливую женщину, с которой прожил одиннадцать лет. И впервые видел её такой… чужой.
— Ты слышала себя, Лида? «Последствия его семейных конфликтов»? Речь идёт о моей матери. Её выбросили на улицу. Она три месяца жила в кладовке у соседки!
— И почему она сразу не пришла к нам? — парировала Лида, не моргнув глазом. — Почему ждала три месяца? Может, не такая уж она и беспомощная? Может, просто решила сыграть на твоих чувствах, раз уж с Алёшей не вышло?
Сергей почувствовал, как кровь ударила в виски. Он сделал шаг к жене.
— Ты сейчас это серьёзно? Ты видела её? Видела, в чём она пришла? Это игра?
— Я вижу, что она пришла прямо к тебе на работу, в отдел, где ты начальник смены! Очень удобно, не правда ли? Устроить спектакль на глазах у всех твоих подчинённых! Теперь ты, рыцарь в сияющих доспехах, обязан её спасать, а мы все будем ходить вокруг неё на цыпочках!
— Хватит! — его голос прозвучал как хлопок, громко и резко в тишине огромного дома. — Я не буду это обсуждать. Мама остаётся здесь. Пока я не верну ей её жильё и не восстановлю справедливость. Ты можешь принять это — хорошо. Не можешь — это твои проблемы.
Лида побледнела. Она не привыкла к такому тону. За все годы брака он уступал ей в бытовых вопросах, считая их мелочами. Но сейчас это было не бытовой вопрос.
— Очень хорошо, — сказала она ледяным тоном. — Тогда давай обсудим практические моменты. Кто будет за ней ухаживать? Я работаю, у меня свои дела. Настя ходит на дополнительные занятия, ей нужна тишина и покой для учёбы. Кто будет готовить отдельно, потому что я сомневаюсь, что наша еда ей подходит? Кто будет стирать её вещи? Где она будет находиться днём, когда все разъезжаются? Ты думал об этом? Или ты просто привёз проблему сюда, чтобы почувствовать себя героем, а решать её буду я?
Каждый её вопрос был как удар бича. Он не думал об этом. Всё его существо было занято яростью, стыдом и одним желанием — исправить содеянное. Бытовуха, о которой она говорила, казалась ему мелочью на фоне нравственной катастрофы.
— Я найму сиделку, если нужно, — сказал он, но в голосе уже звучала неуверенность.
— На какие деньги, Сергей? — Лида усмехнулась. — У нас ипотека на этот дом, кредит на мою машину, учёба Насти в частной гимназии, её будущая поездка на языковые курсы. Ты собираешься тратить наши общие деньги на сиделку для твоей матери, у которой есть своё жильё и которая, по-твоему же мнению, должна туда вернуться? Или ты заставишь платить Алёшу? Ты видел его сегодня. Он заплатит?
Она была права. Чёртовски, мерзко права в своих расчётах. Он стоял, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Он мог приказать подчинённым, мог напугать брата, но не мог заставить свою жену полюбить его мать. И не мог одним махом решить все финансовые и бытовые проблемы, которые обрушились на них.
— Лида, она моя мать, — сказал он уже без прежней уверенности, почти умоляюще.
— И это даёт ей право разрушить нашу жизнь? — спросила Лида тихо. — Мы строили это годами, Сергей. Всё, что у нас есть. И теперь из-за твоего чувства вины и твоего подонка-брата я должна превратить свой дом в приют и ухаживать за женщиной, которая всегда смотрела на меня сверху вниз, считала меня не парой для тебя?
— Она никогда тебя так не считала!
— О, считала! — в голосе Лиды впервые прорвалась давно копившаяся горечь. — «Хорошая девочка, но не из нашей среды», «Серёже нужна поддержка, а не красота», «Главное — чтобы семью ценила». Я всё слышала, Сергей! Я не глухая! И знаешь что? Я построила тебе эту семью! Я создала этот дом! А она… она просто существовала там, в своём прошлом, со своими воспоминаниями о твоём отце-герое. И теперь её прошлое ворвалось к нам. И я не хочу его здесь видеть.
Она выдохнула, отступила на шаг, снова взяв себя в руки. Её лицо снова стало холодной, красивой маской.
— Она может переночевать. Неделю. Максимум две. За это время ты решаешь вопрос с квартирой. Договорись с Алёшей, выкупи его долю, сделай что угодно. Но я не собираюсь жить в одном доме с твоей матерью. Это моё условие.
Она повернулась и пошла наверх, к их общей спальне, оставив его одного в сияющей, стерильной кухне. Он услышал тихий щелчок замка.
Сергей опустился на стул и закрыл лицо руками. Чувство вины, ярости и полного бессилия накатило новой, ещё более мощной волной. Он сражался на одном фронте, но не заметил, как открылся другой, куда более опасный — в его собственном доме.
Тихий шорох заставил его вздрогнуть. Он опустил руки. В дверном проёме стояла Анна Петровна. На ней был длинный, слишком большой для неё бардовый халат Лиды. Она смотрела на него большими, печальными глазами. Она всё слышала.
— Сереженька… — начала она шёпотом. — Я уйду завтра утром. Я не хочу… Я не хочу быть причиной ссор. У Нины Ивановны мне было нормально. Я…
— Молчи, мама, — перебил он её, и голос его сорвался. В нём звучала усталость всего мира. — Никуда ты не уйдёшь. Это мой дом. И ты будешь здесь столько, сколько нужно. Ложись спать. Завтра будет новый день.
Она хотела что-то сказать, но увидела его лицо и лишь беззвучно кивнула. Развернулась и медленно, как очень старая женщина, пошла обратно наверх, в свою временную комнату.
Сергей остался сидеть в темноте, в которую постепенно погрузился первый этаж. Где-то наверху плакала его дочь, разбуженная ссорой родителей. За стеной, в их спальне, лежала его жена, которая ненавидела его мать. А в гостевой комнате, в чужих простынях, металась во сне женщина, которую он предал дважды: сначала позволив выгнать, а теперь не сумев защитить даже в собственном доме.
Он достал телефон. На часах было половина второго ночи. Он нашёл в контактах номер, подписанный «Колотов, адвокат», и набрал его. Тот, кого он считал другом, с кем вместе учился в академии, а потом тот ушёл в гражданскую практику.
Сигналы шли долго. Наконец, на том конце сняли.
— Серёга? — послышался хриплый, невыспавшийся голос. — Ты в курсе, который час? У меня завтра в восемь слушание…
— Дима, прости. Мне нужна помощь. Срочно. Семейное, жилищное, возможно, уголовное. Мать выгнали из собственной квартиры. Брат сдал её чужим. Есть договор дарения с правом проживания.
На том конце линии воцарилась короткая, но напряжённая пауза. Потом послышался вздох.
— Охренеть. Ладно. Завтра. В десять утра, мой офис. Привози все документы, которые есть. И маму, если сможет. Нужно её показания. И, Серёг… готовься. Такие дела редко заканчиваются миром. Особенно в семье.
— Я уже готов, — тихо сказал Сергей и положил трубку.
Он сидел в темноте ещё очень долго, глядя в чёрное зеркало ночного окна, где отражалось его собственное, искажённое тенью лицо. Готов ли он? Он не знал. Он знал только одно: пути назад больше не было.
Утро началось со звенящей тишины. Сергей, почти не спавший, спустился на кухню в шесть. Он молча сварил кофе, сделал два бутерброда. В семь на лестнице послышались шаги. Это была Настя. Его тринадцатилетняя дочь, обычно болтливая и весёлая по утрам, молча прошла на кухню. Её лицо было бледным, глаза опухшими. Она явно слышала ночную ссору.
— Пап, — тихо сказала она, не глядя на него, пока он наливал ей какао. — Бабушка у нас теперь жить будет?
— На некоторое время, зайка, — ответил Сергей, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У бабушки неприятности в квартире.
— Мама плакала ночью, — сообщила Настя, наконец подняв на него глаза. В них читались и упрёк, и страх, и растерянность. — Она сказала, что ты поставил крест на нашей семье.
Сергей сжал кружку так, что кофе расплескался на столешницу.
— Мама расстроена. Мы всё уладим. Бабушке нужна наша помощь сейчас. Ты же её любишь?
Настя пожала плечами, отводя взгляд.
— Она редко приезжала. Я её почти не знаю. А мама злится. Мне страшно, когда вы кричите.
Он хотел обнять её, объяснить, что взрослые иногда ошибаются, что бывают сложные ситуации. Но слова застряли в горле. Какие могли быть оправдания? Дочь видела, как рушится её мир, и он, её отец, был одной из причин этого разрушения.
В восемь появилась Лида. Она была безупречно одета для субботнего дня — дорогие джинсы, кашемировый свитер, лёгкий макияж. Её лицо было гладким, непроницаемым, как маска. Она поздоровалась с Настей холодным «доброе утро», сделала себе эспрессо в капсульной кофемашине и села за стол, уткнувшись в телефон. Она не посмотрела на Сергея, не спросила о его планах. Она просто игнорировала его существование.
В восемь тридцать на лестнице показалась Анна Петровна. Она была одета в своё скромное платье, сверху накинут тот самый бардовый халат. Она выглядела ещё более потерянной и усталой, чем вчера.
— Доброе утро, — тихо сказала она, остановившись у входа на кухню, будто не решаясь переступить порог.
— Доброе утро, бабушка, — отозвалась Настя, и в её голосе прозвучала искренняя, детская жалость.
Лида лишь кивнула, не отрываясь от экрана.
— Садись, мама, позавтракай, — сказал Сергей, пододвигая ей тарелку с бутербродами и наливая чай. — Через час мы едем.
— Куда? — спросила Анна Петровна робко.
— К адвокату. Нужно обсудить, как всё вернуть.
Лида негромко, но очень выразительно фыркнула. Сергей предпочёл сделать вид, что не заметил.
В девять тридцать они выехали. Настя ушла к подруге, Лида — на фитнес и, как она сказала, «по делам». Дом опустел, и от этого стало лишь легче дышать.
Офис адвоката Дмитрия Колотова находился в центре, в старинном, отреставрированном здании. Небольшой, но стильный кабинет с видом на реку. Сам Дима, однокурсник Сергея, за прошедшие годы растолстел, облысел, но взгляд у него остался острым, цепким, как у терьера.
— Ну, показывай, что у тебя там, — сказал он без лишних предисловий, усадив Анну Петровну в мягкое кресло и предложив ей воду.
Сергей выложил на стол всё, что успел собрать: свой экземпляр договора дарения долей, копии своих паспорта и свидетельства о рождении, квитанции об оплате коммунальных услуг за последние годы (их оплачивала мать), фотографии квартиры в её прежнем виде и те, что он сделал вчера на телефон — грязь, чужие вещи, навесной замок на кладовке. Распечатанную копию договора аренды от Алексея. И самое главное — краткую, написанную его рукой и подписанную матерью, объяснительную записку с хронологией событий.
Дима молча изучал документы минут десять, лишь изредка задавая уточняющие вопросы Анне Петровне тихим, спокойным голосом.
— Голосовали ли вы на общем собрании собственников по вопросу сдачи квартиры в аренду? — спросил он у Сергея.
— Нет. Меня даже не ставили в известность.
— Анна Петровна, когда вам предложили подписать договор дарения, вам объяснили, что вы теряете право собственности? Говорили ли о том, что вас могут впоследствии выселить?
— Говорили… — тихо начала она, — что это формальность. Чтобы квартира осталась в семье. Чтобы не было споров. Никто не говорил про выселение. Наоборот, обещали, что я всегда смогу там жить.
Дима кивнул, делая пометки.
— Хорошо. Теперь, — он откинулся в кресле, сложив руки на животе. — Ситуация, Сергей, дерьмовая, но не безнадёжная. Ты, как один из собственников, имеешь право оспорить действия другого собственника, если они нарушают твои права или права третьих лиц, в данном случае — матери. Но тут есть нюансы.
Он начал излагать всё по пунктам, чётко, как на лекции.
— Первое. Договор дарения с условием пожизненного проживания одаряемого — это законно. Условие о проживании — существенное. Его нарушение может быть основанием для отмены дарения полностью или в части. Но! Это нужно доказывать в суде. Нужно доказать, что действия Алексея (сдача квартиры, создание невыносимых условий) были направлены именно на то, чтобы вынудить мать отказаться от своего права. Это сложно.
— У нас есть её показания, есть свидетель — соседка, — сказал Сергей.
— Показания родственников в таких делах суд рассматривает скептически. Нужны более весомые доказательства. Переписка, аудиозаписи угроз, официальные жалобы в полицию или жилинспекцию. Вызывали полицию, когда шумели?
— Нет, — тихо ответила Анна Петровна.
— Жаловались куда-то письменно?
— Нет.
Дима развёл руками.
— Второе. Незаконное выселение. Факт смены замков без решения суда — это самоуправство, статья 330 УК РФ. Но опять же, нужно доказать, что это сделал именно Алексей с целью лишить мать доступа к жилью. Он может сказать, что замки меняли арендаторы для своей безопасности, а он не в курсе. Или что мать сама ушла, а ключи потеряла. Слово против слова.
Сергей чувствовал, как надежда начинает таять.
— То есть, выходит, он всё сделал чисто? Юридически безупречно?
— Не совсем, — адвокат постучал пальцем по договору аренды. — Вот здесь у него прокол. Он сдал квартиру целиком, не получив согласия второго собственника — тебя. Статья 246 ГК РФ. Распоряжение имуществом, находящимся в долевой собственности, осуществляется по согласию всех участников. Он этого согласия не получил. Ты можешь требовать признания этого договора недействительным в части, касающейся твоей доли. А раз договор недействителен, арендаторов можно выселить в судебном порядке. Это самая реальная и быстрая возможность вернуть квартиру.
— Но это не решает вопрос с матерью, — мрачно сказал Сергей. — Квартира вернётся в нашу общую собственность. Алексей останется совладельцем. Он снова сможет что-то выкинуть.
— Именно, — кивнул Дима. — Поэтому нужен комплексный подход. Параллельно с иском о признании договора аренды недействительным, мы подаём иск о признании брата утратившим право пользования жилым помещением вследствие недостойного поведения. И иск о взыскании компенсации морального вреда в пользу матери. Более того, — адвокат посмотрел прямо на Анну Петровну, — учитывая ваш возраст, состояние здоровья и факт того, что вы фактически лишились единственного жилья, можно ставить вопрос о признании вас нуждающейся в жилом помещении и требовать от Алексея предоставления вам альтернативного жилья или выплаты денежной компенсации, достаточной для его приобретения. Это уже по-серьёзному.
— Сколько времени это займёт? — спросил Сергей.
— От полугода до нескольких лет, если будут апелляции. И это будет стоить денег. Госпошлины, услуги экспертов, возможно, психолого-психиатрическая экспертиза для матери, чтобы подтвердить причинённый вред. Плюс мои услуги.
— Я заплачу.
— А ещё, — продолжил Дима, становясь серьёзнее, — это будет война. Не на жизнь, а на смерть. Алексей, почувствовав угрозу своей доли и деньгам, будет драться грязно. Он может пытаться признать мать недееспособной, чтобы оспорить все её показания. Может копать под тебя, Сергей. Использовать твоё служебное положение, чтобы давить. Он будет давить на мать, чтобы та отказалась от иска. Будет вовлекать других родственников, соседей. Ты готов к этому?
Сергей посмотрел на мать. Она сидела, сгорбившись, и смотрела в окно на текущую реку. Казалось, она даже не слушала. Вся эта юридическая казуистика была для неё чуждым, страшным миром.
— У меня нет выбора, — тихо ответил Сергей.
— Выбор всегда есть, — поправил его адвокат. — Можно попытаться о медиации. Договориться полюбовно. Предложить Алексею выкупить его долю по рыночной стоимости. Или продать квартиру целиком и разделить деньги, выделив матери отдельную, меньшую, но её собственную, квартиру. Это быстрее и менее болезненно для всех.
— У меня нет таких денег, чтобы выкупить его долю, — сказал Сергей, вспоминая разговор с Лидой об ипотеках и кредитах. — А он на мировую не пойдёт. Я его знаю. Он будет бороться до конца, чтобы не потерять лицо и доход.
— Тогда готовься к бою, — резюмировал Дима. — Первое, что нужно сделать уже в понедельник: подать заявление в полицию о самоуправстве (смена замков). Пусть возбуждают дело, это будет хороший рычаг давления. Параллельно я начну готовить исковые заявления. И, Анна Петровна, вам нужно будет пройти обследование у терапевта и невролога, зафиксировать все стрессовые состояния, нарушения сна, скачки давления. Это будет доказательством морального вреда.
Когда они вышли из офиса, был уже полдень. Сергей чувствовал себя не лучше, чем накануне. Перспектива долгой, изматывающей войны не вдохновляла. Он хотел всё решить быстро, силой, приказом, как на службе. Но здесь законы были другими.
— Сереженька, — тихо сказала мать, когда они сели в машину. — Может, не надо? Может, правда, продать и взять мне маленькую квартирку? Я не хочу, чтобы вы из-за меня с братом враждовали… Вы же родные.
— Мы уже не родные, мама, — горько ответил Сергей, заводя двигатель. — Родные так не поступают. А теперь поедем домой. Нужно поговорить с Лидой. Объяснить ей, что это надолго.
Он не видел её лица, но почувствовал, как она снова съёжилась на пассажирском сиденье, будто пытаясь стать меньше, незаметнее, чтобы не быть причиной новых бед.
Дома их ждал сюрприз. На столе в прихожей лежал ключ от машины Лиды и записка, написанная её размашистым почерком на листке из блокнота:
«Сергей. Я забрала Настю. Мы на неделю уезжаем к моим родителям в Сочи. Мне нужно время подумать. О нас. О твоих приоритетах. Не звони. Анне Петровне оставила еды в холодильнике».
Сергей стоял, сжимая в руке этот листок, и смотрел на пустой вешалок, где обычно висела шуба Лиды. В доме было тихо, пусто и невыносимо холодно, хотя отопление работало на полную мощность.
Война, о которой говорил адвокат, уже началась. И первый выстрел прозвучал не со стороны брата, а из его собственного дома.
Он стоял в прихожей, сжимая в руке тот листок, и время вокруг словно замерло. Звуки — тиканье напольных часов в гостиной, гул холодильника на кухне, собственное дыхание — отступили, превратившись в далекий фоновый шум. В ушах звенело. Бумага хрустела под его пальцами.
На неделю. К моим родителям. Не звони.
Каждое слово прожигало сознание, как раскаленная игла. Это не была эмоциональная вспышка, истерика, которую можно переждать и загладить. Это был холодный, расчетливый удар. Демонстрация силы. Лида взяла их дочь и уехала, оставив его наедине с выбором, который он, по её мнению, уже сделал. Выбором не в её пользу.
Он медленно поднял голову. В дверном проёме, ведущем из прихожей в гостиную, стояла Анна Петровна. Она видела, как он читал записку. Видела, как его спина напряглась, а плечи опустились под невидимой тяжестью. Её лицо исказила гримаса такой глубокой, безысходной вины, что ему стало физически больно смотреть.
— Это из-за меня, — прошептала она, и её голос был едва слышен в звенящей тишине. — Всё из-за меня. Я должна уйти. Сейчас же.
Она сделала нерешительный шаг назад, к вешалке, где висел её старый платок.
— Мама, стой, — сказал Сергей. Голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он разжал пальцы, разгладил смятый листок и положил его на консоль. — Никуда ты не пойдешь. Это её решение. Её способ давления. Она думает, что я испугаюсь и… и сдамся.
— Но Настя… Твоя дочь… — в глазах Анны Петровны стояли слёзы.
— Настя будет в порядке с бабушкой и дедушкой в Сочи, — он сказал это скорее для самоуспокоения, пытаясь заглушить жгучую боль в груди. Он представлял, как Лида сейчас, в самолёте, нашептывает дочери, какой её папа плохой, как он разрушил их семью. Эта картина была невыносима. — Это всё решается. Но не так. Не бегством.
Он снял куртку, повесил, потянулся к выключателю, чтобы зажечь основное освещение в гостиной, но передумал. Полумрак казался сейчас более уместным. Он прошёл на кухню, машинально открыл холодильник. На средней полке, аккуратно разложенные по контейнерам, действительно стояли порции еды: суп, котлеты, гарнир. Забота, превращённая в демонстративный жест: «Я исполнила свой минимум, теперь ты разбирайся».
Он захлопнул дверцу. Аппетита не было. Жаждала лишь одна потребность — действие. Нужно было что-то делать, двигаться, чтобы не сойти с ума от этой давящей тишины и чувства, что стены его собственного дома стали враждебными.
— Пойду… я приберусь наверху, в той комнате, — тихо сказала Анна Петровна, появившись на кухне. Она искала хоть какую-то возможность быть полезной, стать менее обузой.
— Не надо. Отдыхай. Садись. — Он указал на стул у острова. Сам сел напротив, обхватив голову руками. Через несколько секунд поднял взгляд. — Мама, слушай внимательно. То, что началось, уже не закончится быстро. Адвокат прав. Это война. И Лида… Лида просто первая перешла на сторону противника. Теперь она будет ждать, что я капитулирую. Верну всё как было, а тебя… отправлю куда подальше.
Он произнес это жестоко, но именно так, как чувствовал. Анна Петровна содрогнулась, но кивнула, принимая правду.
— Что будем делать? — спросила она просто. Не «что ты будешь делать», а «мы». Это крошечное слово стало для него каплей воды в пустыне.
— В понедельник я иду в отдел, пишу заявление о самоуправстве на Алексея. Дмитрий будет готовить иски. А сегодня… — он взглянул на часы, было около двух дня, — сегодня мы едем к тебе. Посмотрим, выполнил ли Алёша ультиматум. Если нет… тогда начнём действовать по-другому.
Дорога до старой квартиры прошла в том же тяжёлом молчании, но теперь в нём была не растерянность, а мрачная решимость. Сергей позвонил брату ещё из машины, но тот не взял трубку. На второй раз звонок пошёл сразу на отбой. Алексей заблокировал номер.
— Ничего, — пробормотал Сергей, паркуясь у знакомого подъезда. — Отыщем и так.
На лестничной клетке было тихо. Никакой музыки. Сергей нажал на звонок квартиры номер сорок два. Никто не ответил. Он постучал — сначала в дверь, потом, когда молчание затянулось, в стену рядом. Ни звука.
— Похоже, пусто, — сказал он и достал из кармана связку ключей. Среди них был уже не только старый, бесполезный ключ, но и новый, блестящий — мастер-ключ от дежурной части, который он, нарушая все инструкции, взял с собой на всякий случай.
Замок щёлкнул, дверь поддалась. В квартире стоял тот же тяжёлый, застоявшийся запах табака и немытой посуды, но теперь к нему примешивался резкий аромат химического освежителя, выливавшегося, видимо, литрами, чтобы заглушить вонь. В прихожей не было груды обуви и курток. Комната-гостиная оказалась пустой — исчез матрас, колонки, плакаты. На полу валялись только окурки и пятна. В маленькой комнате не осталось мониторов. Кухня была брошена в том же состоянии грязного хаоса.
Алексей выполнил приказ технически. Арендаторов выгнал. Но сделал это по-своему, по-хамски, оставив после себя помойку. На столе в кухне лежала одинокая записка, написанная на обрывке бумаги тем же подчерком Алексея, что и в детских школьных дневниках: «Ключи у меня. Забрал свои вещи. Разговор не окончен».
Сергей медленно обошёл все комнаты. Кладовка была открыта, навесной замок сломан. Внутри, на полу, в беспорядке лежали оставшиеся вещи Анны Петровны — те самые, которые не поместились в сумку: старые альбомы с фотографиями, коробка с письмами, несколько книг в потрёпанных переплётах. Всё было перевёрнуто, перерыто, будто кто-то в спешке искал что-то ценное.
Анна Петровна, войдя в квартиру, замерла на пороге. Она смотрела на это опустошение, на грязь на своих когда-то безупречно чистых полах, на пятна на стенах. Слёз не было. Было лишь оцепенение. Её мир, её прошлое, её память — всё было не просто отнято, а надругательски изгажено.
— Ничего, — снова сказал Сергей, на этот раз обращаясь к ней. Он подошёл, взял её за плечи, заставил посмотреть на себя. — Ничего, мама. Мы это отмоем. Отремонтируем. Вернём. Это теперь только твоё. Только твоё.
Он говорил с такой свинцовой убеждённостью, что она, наконец, кивнула, словно пробуждаясь от кошмара.
— Но сейчас здесь оставаться нельзя, — продолжал он. — Нужен ремонт. Дезинфекция. Пока это делается, ты будешь жить у меня. А потом… потом видно будет.
Он позволил ей собрать оставшиеся личные вещи — альбомы, письма, книги. Всё остальное — мебель, бытовую технику, которую, видимо, прихватили с собой арендаторы или Алексей, — решено было считать потерянным. Когда они вышли, неся в руках две коробки с самым дорогим, Сергей снова закрыл дверь. Но теперь он знал, что это не конец, а только начало долгой осады.
Вечером, вернувшись в свой холодный, пустой дом, он накормил мать разогретым супом из лидиных контейнеров, устроил её в гостевой комнате и спустился в свой кабинет на первом этаже. Он закрыл дверь, сел за стол, включил компьютер. Первым делом написал официальное рапорт-заявление на имя начальника отдела о возбуждении дела по факту самоуправства (ст. 330 УК РФ) в отношении Алексея Волкова, приложив фотографии сменённых замков и объяснительную матери. Отправил копию на почту Диме.
Потом открыл интернет, начал искать проверенные бригады для срочного ремонта и клининга. Цены кусались. Он прикинул остаток по зарплатной карте, отложенные на отпуск деньги… Этого хватило бы на косметический ремонт и замену самой необходимой мебели. На всё остальное — нищенскую компенсацию матери, судебные издержки, возможные долги, если Лида решит всерьёз делить имущество — денег не было.
Он откинулся в кресле, уставившись в потолок. Чувство безысходности снова накатывало, густое и липкое. Он был капитаном полиции, умелым оперативником, но сейчас чувствовал себя загнанным в угол, бессильным перед лавиной бытовых, финансовых и эмоциональных проблем, которые обрушились на него разом.
В кармане завибрировал телефон. Незнакомый номер. Он снял трубку, ожидая очередной проблемы.
— Капитан Волков? — вежливый мужской голос.
— Да, я.
— Вас беспокоят из детской поликлиники №12. Вы являетесь отцом Волковой Анастасии Сергеевны?
Лёд пробежал по спине.
— Да. Что случилось? Она не в Сочи?
— Нет, сударь. Ваша супруга сегодня днём обратилась к нам. Девочка была осмотрена. Диагноз — острая аллергическая реакция неуточнённой этиологии, на фоне сильного эмоционального стресса. Состояние средней тяжести. Рекомендована госпитализация для наблюдения, но мать отказалась, подписала расписку и уехала, сказав, что будет наблюдать самостоятельно. Но согласно инструкции, мы обязаны уведомить второго родителя. Вы в курсе ситуации?
Сергей вскочил, с такой силой сжав телефон, что треснул пластиковый корпус.
— Какой стресс? Что с моей дочерью? Где они сейчас?
— Конкретных указаний на источник стресса в медицинских документах нет, но супруга на приёме упоминала о тяжёлой психологической обстановке дома. На данный момент, согласно записи, они должны быть в воздухе, рейс Москва–Сочи. Но учитывая состояние ребёнка, мы настоятельно рекомендуем вам связаться с супругой и убедиться, что девочке оказывается должный уход. При любом ухудшении — немедленно вызывать скорую.
Сергей поблагодарил автоматически, положил трубку. Руки дрожали. Острая аллергия на фоне стресса. Лида довела их дочь до больницы. И даже не сказала ему. И увезла её в самолёт, в другой город, рискуя её здоровьем.
Ярость, которую он сдерживал весь день, вырвалась наружу, слепая и всесокрушающая. Он швырнул телефон в стену. Тот разбился с глухим треском. Он схватил со стола тяжёлое пресс-папье и занёс, чтобы швырнуть его в монитор, но вовремя остановился, закусив губу до крови. Боль прояснила сознание.
Он тяжело дышал, опираясь руками о стол. Перед глазами стояло бледное, испуганное лицо Насти. Его девочка. Его малышка. Она плакала ночью, слыша ссору. А теперь её организм, не выдержав, дал сбой.
Он поднял разбитый телефон, вынул сим-карту, вставил в старый аппарат из ящика стола. Набрал номер Лиды. Как и ожидалось, — «абонент недоступен». Она была в воздухе.
Он написал SMS: «Только что узнал из поликлиники о состоянии Насти. Если с ней хоть что-то случится, я тебя уничтожу. Юридически и морально. Позвони, как приземлитесь».
Он не ждал ответа. Он вышел из кабинета, прошёлся по тёмному первому этажу, заглянул в комнату матери. Она уже спала, свернувшись калачиком на огромной кровати, будто пытаясь занять как можно меньше места. Её лицо во сне было безмятежным и бесконечно уставшим.
Он прикрыл дверь, поднялся на второй этаж, зашёл в комнату Насти. Здесь всё было так, как она оставила: учебники на столе, плюшевый мишка на кровати, постер любимой группы на стене. Он сел на край её кровати, взял мишку в руки и прижал к лицу. От игрушки пахло её духами, детским шампунем.
И тут, в тишине комнаты своей дочери, которую он, возможно, потерял, сильный, взрослый мужчина, капитан полиции, наконец сдался. Он сжал игрушку в руках, упёрся лбом в её мягкую спину, и его тело содрогнулось от беззвучных, тяжёлых, удушающих рыданий. Он плакал о матери, которую предал. О жене, которая стала врагом. О дочери, которую ранил. О брате, которого ненавидел. И о себе самом — о том человеке, которым он стал, слепом и самовлюблённом, позволившем всему этому случиться.
Слёзы текли долго, вымывая наружу всю накопленную за эти дни горечь, стыд и боль. Когда они иссякли, осталась лишь пустота и странное, леденящее спокойствие. Всё, что могло рухнуть, — рухнуло. Теперь нечего было бояться. Не на что было оглядываться.
Он вышел из комнаты Насти, умыл лицо ледяной водой в ванной, спустился в кабинет. Включил компьютер. Открыл новый документ и начал печатать. Заголовок: «Детальный план действий».
Пункт первый: ремонт в квартире матери. Бригада, материалы, график.
Пункт второй: юридическое преследование Алексея. Координация с адвокатом.
Пункт третий: консультация с семейным юристом относительно прав отца и возможных действий в ситуации с вывозом ребёнка.
Пункт четвёртый: финансовый аудит. Пересчёт всех активов, долгов, оценка возможности продажи или сдачи в аренду этого дома.
Пункт пятый: поиск временной работы для матери или оформление для неё положенных льгот и пособий.
Пункт шестой…
Он писал до глубокой ночи, заполняя страницу за страницей. Это был не план мести. Это был план выживания. План восстановления того, что ещё можно было восстановить. И план защиты тех, кого он ещё мог защитить.
За окном давно стемнело. Где-то над облаками летел самолёт, увозящий часть его жизни. Где-то в городе его брат, наверное, праздновал небольшую победу или строил новые козни. А здесь, в тихом доме, двое сломленных людей пытались найти в себе силы для следующего дня. И первый шаг был сделан. Шаг в бездну, из которой уже не было возврата. Но иного пути не оставалось.
Дело слушалось в районном суде почти четыре месяца. Четыре долгих месяца подготовки, судебных заседаний, проволочек, ходатайств от стороны ответчика. Алексей и Катя наняли дорогого адвоката — щеголеватого молодого человека в безупречном костюме, который сыпал статьями и пытался представить Анну Петровну капризной, конфликтной старухой, а свои действия — вынужденной мерой в рамках права собственности.
Но у Сергея и Дмитрия Колотова была подготовка. Досье, собранное по крупицам. Показания Нины Ивановны, которая, рыдая от волнения, рассказала суду о том, как Анна Петровна появилась на её пороге. Заключение терапевта и невролога о стойком ухудшении здоровья истицы на фоне психотравмирующей ситуации. Фото- и видеофиксация состояния квартиры до и после арендаторов. И главное — заключение психолого-психиатрической экспертизы, которая однозначно установила: на момент подписания договора дарения Анна Петровна, хоть и была дееспособна, находилась в состоянии повышенной внушаемости и доверчивости по отношению к сыновьям, что было использовано для введения её в заблуждение относительно последствий сделки.
В зале суда, на последнем заседании, царила напряжённая тишина. Сергей сидел рядом с матерью, твёрдо держа её холодную, исхудалую руку в своей. Напротив, за столом ответчиков, Алексей выглядел натянуто-спокойным, но нервно постукивал ручкой по блокноту. Катя, опустив взгляд, щёлкала ногтями по крышке телефона. Их адвокат зачитывал очередные возражения, пытаясь оспорить выводы экспертизы.
Председательствующий судья — женщина лет пятидесяти с строгим, непроницаемым лицом — выслушала стороны и дала последнее слово для прений.
Адвокат Алексея снова заговорил о священном праве собственности, о злоупотреблении правом со стороны истицы, о том, что его клиенты — добропорядочные люди, которые лишь хотели улучшить жилищные условия для своей семьи и были вынуждены защищаться от неадекватного поведения пожилой родственницы.
Затем слово дали Дмитрию. Он говорил чётко, без пафоса, ссылаясь на доказательства, на нарушения процедуры, на злонамеренный обман. Он просил суд признать договор дарения недействительным, обязать ответчиков выплатить значительную компенсацию морального вреда и компенсировать судебные издержки.
И вот судья обвела зал взглядом и спросила:
— Истец, сторона истицы, вам есть что добавить к прениям? Последнее слово.
Анна Петровна тихо покачала головой, сжав пальцы Сергея. Тогда он медленно поднялся. Он не готовился говорить. Все юридические аргументы были исчерпаны. Но он должен был сказать это. Не как истец по доверенности, не как капитан полиции. Как сын.
— Ваша честь, — начал он, и его голос, обычно такой твёрдый, слегка дрогнул. — Я не буду повторять доводы своего представителя. Они изложены в материалах дела. Я хочу сказать только одно. Перед вами сидит моя мать. Анна Петровна Волкова. Она проработала главным бухгалтером сорок один год. Она воспитала двух сыновей одна, после того как наш отец погиб на службе. Она отдала нам всё. Всё, что у неё было. Своё время, свои силы, свою любовь, свою квартиру.
Он сделал паузу, глотая ком в горле. Зал замер.
— А мы… мы взяли это. Взяли, как должное. Потом взяли её жильё, обманом превратив его в свою собственность. А когда она стала неудобной, мешающей нашему комфорту и нашим планам, мы… — его взгляд упал на Алексея, который сидел, отвернувшись к окну, — мы просто выбросили её. Как старую, ненужную вещь. Я не говорю «они». Я говорю «мы». Потому что я видел, как начиналось это беззаконие. Я слышал намёки, видел недовольство. И я… я отвёл глаза. Я был слишком занят своей карьерой, своим благополучием, чтобы вникнуть. Я предал её молчанием. И потому я несу такую же ответственность, как и мой брат.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже судья перестала перебирать бумаги.
— Мы пришли сюда не за её квартирой, — продолжил Сергей, и теперь его голос приобрёл металлическую твёрдость. — Квартиру мы уже вернули. На свои деньги, своими силами. Мы пришли за её достоинством. Которое у неё отняли. За её покой, который растоптали. За те месяцы страха и унижения, которые она пережила. Этого уже не исправить. Никакие деньги не вернут ей веру в собственных детей. Но суд может хотя бы констатировать: то, что с ней сделали, — преступно. Не только по букве закона. По совести. А совесть, ваша честь, — последнее, что остаётся у человека, когда всё остальное уже отнято. У неё это отняли. Я прошу суд вернуть ей это. Хотя бы в форме вашего решения.
Он сел. Его ладони были мокрыми от пота. Рядом мать тихо плакала, не поднимая головы.
Судья удалилась в совещательную комнату. Ожидание длилось чуть больше часа. Для Сергея оно показалось вечностью. Он не смотрел в сторону брата. Между ними пролегла пропасть, через которую уже не было мостов.
Когда судья вернулась и все поднялись для оглашения решения, в воздухе повисло напряжение, которое можно было резать ножом.