В полумраке деревенского храма, согнутый не столько годами, сколько навалившейся бедой, застыл Макар Иванович. В дрожащих пальцах старика оплывали две свечи. Он беззвучно шевелил губами, и слезы, не встречая преград, чертили дорожки на его лице.
— Макар Иванович, — осторожно тронул его за плечо церковный служка, Степан. — Примите мои соболезнования. Тяжкий крест...
Степан на секунду замялся, глядя на огоньки в руках старика, и не удержался:
— Простите, а почему две? Вроде бы одну душу поминаем.
— Первая — Катеньке, внучке моей, — голос деда шелестел едва слышно, как сухая листва. — А вторая — мне.
Степан опешил, округлив глаза: — Да что вы такое говорите? Вы же живой, слава Богу!
— Живой. Пока еще, — глухо отрезал старик. — Но это дело поправимое, в любой час может случиться. Бывай, Степа.
Макар с трудом развернулся и побрел к выходу. Сил не было, опускались руки. Завтра нужно предать внучку земле, а дальше — пустота. В свои семьдесят пять он остался на пепелище: жена, верная Софья, уже десять лет как в могиле, за ней ушел сын Гриша, разбился на машине. Осталась только невестка Нина, но с той Макар никогда не ладил. Городская фифа, падкая до чужих денег и ленивая до работы, она жила за счет Гришиного бизнеса, а после его гибели, начала пить...
И довольно скоро в доме воцарился такой беспорядок, что органы опеки вмешались без лишних разговоров. Родительских прав ее лишили, а Катюшу, тогда еще совсем девчонку, определили к деду. Макар Иванович оформил опекунство и увез внучку в деревню. Там, среди тишины и простых забот, девочка словно расцвела. Она стала для него светом в окошке, смыслом каждого утра, радостью, ради которой хотелось жить дальше.
И случилась беда. Сердце у шестнадцатилетней девочки оказалось слабым: пошла к реке прогуляться и упала замертво на берегу. Врачи «скорой» примчались быстро, да только руками развели — мгновенная смерть.
После этого Макар для себя все решил. Смысла коптить небо в одиночку он не видел. План был прост: похоронить единственную родную душу и следом самому отправиться на погост.
«Постучусь к Господу, — рассуждал он. — Авось, не прогонит бывшего милиционера». Почти все сбережения ушли на достойные проводы Кати, себе он отложил лишь на самый скромный гроб.
Стояла испепеляющая жара. Голова кружилась так, словно вот-вот оторвется от тела. Чтобы набраться сил перед страшным днем прощания, дед лег пораньше, и то ли от духоты, то ли от горя, провалился в тяжелый, вязкий сон.
Ему явился покойный сын.
— Здравствуй, батя! — голос Гриши прозвучал пугающе четко.
У Макара зашлось сердце, он с надеждой подался вперед:
— Здравствуй, сынок! Ты за мной пришел? Заберешь к себе?
Григорий отвел глаза:
— Нет, отец. Рано тебе. Ты еще мои земные долги не закрыл. Внучку найди.
— Да ты что, Гриша, — запричитал во сне старик. — Померла наша Катюша, не уберег я ее. Разве оттуда вам не видно?
Сын покачал головой:
— Нет, батя. Та, что умерла — не внучка тебе.
Сказал — и растворился во мраке, будто его и не было. Макар звал, кричал, но тьма лишь сгущалась. Проснулся он в холодном поту от собственного крика.
«Бред какой-то, прости Господи, — бормотал он, вытирая лоб. — Как это Катя — не внучка? Моя она кровь, и быть того не может иначе».
Списав все на нервный срыв и больное воображение, Макар проглотил таблетку и снова забылся тревожным сном.
Утро встретило его мелким, нудным дождем. Небо плакало вместе с ним. После отпевания процессия потянулась на кладбище. Местные бабы затянули скорбный плач, а Макар, шатаясь на ветру, держался из последних сил. Он не мог поверить, что сейчас, через несколько минут, крышка гроба захлопнется навсегда.
Когда могильщики взялись за веревки, нервы старика не выдержали.
— Стойте! — крикнул он с неожиданной силой. — Я проститься хочу еще раз.
Мужики переглянулись, но спорить не стали. Макар, семеня ногами, подошел к гробу. Девушка лежала в белом, словно невеста, спокойная и красивая.
— Лебедушка моя... Катюша... — прошептал он, склоняясь над телом.
Он потянулся дрожащей рукой поправить складку на платье и вдруг нащупал что-то плотное. Пальцы сами собой извлекли находку. Это была не записка, а маленькое фото. Со снимка на него лукаво смотрела незнакомая светловолосая девочка лет десяти.
Макар побледнел так, что стал одного цвета с покойной. Он ухватился за край гроба, чтобы не упасть.
«Откуда это здесь? — мысли заметались в голове испуганными птицами. — Неужели сон был вещим? Может, положить обратно? От греха... Пусть все идет, как идет».
Но внутренний голос, голос совести и долга, хлестнул его наотмашь:
"Как ты смеешь? Сын просил тебя! Как потом в глаза ему посмотришь?"
Он замер.
«И то верно, — вдруг успокоился Макар, пряча фотографию в карман. — Разберусь. Я хоть и старый пень, а оперский нюх не пропил. Рано мне еще на тот свет, погожу пока».
С этой секунды в нем что-то переменилось. На поминках он сидел прямой и неподвижный, как изваяние, сжимая в кармане карточку. Соседи косились на него и шептались:
— Совсем дед плох стал. С каким-то портретом носится, спрашивает у всех, кто таков.
— А что ты хотела? — отвечали другие. — Один остался. Вот кукушка и поехала, мается, как шатун, места не находит.
«Пусть болтают, — думал Макар, слушая пересуды. — Горько это, но доля правды в их словах есть».
Попытки найти того, кто подложил снимок в гроб, оказались тщетными. Женщины, обмывавшие и одевавшие покойную, лишь испуганно крестились и разводили руками. Домой Макар Иванович вернулся совершенно разбитым, мечтая лишь об одном — упасть на кровать и провалиться в глубокий сон без сновидений. Но сон не шел к нему. В тишине пустой избы мысли роились, жалили, не давали покоя.
— Не нашел я никого… — с досадой прошептал старик в темноту.
«Ищи, старый, не смей раскисать, — жестко одернул его внутренний голос. — Сына уже не воротишь, так хоть внучку настоящую разыщи, выполни волю покойного».
Макар сидел, уставившись в одну точку, и чувствовал, как к горлу подступает ком. Зацепок не было. И тут его словно током ударило. Нина! Вдова Григория. Она единственная ниточка, связывающая его с прошлым сына. Отношения у них всегда были натянутые, виделись они последний раз девять лет назад, на похоронах Гриши. Высокомерная, напыщенная особа даже не подошла тогда к свекру.
А сейчас неприязнь к ней вспыхнула с новой силой. Каким же надо быть человеком, чтобы проигнорировать похороны собственной дочери? Однако выбора не было. Утром Макар уже сидел в электричке. Полтора часа дороги пролетели незаметно под стук колес и тяжесть воспоминаний. Пока ноги носят, он сделает все, чтобы успокоить душу сына. Адрес он помнил хорошо: элитная новостройка, где Гриша когда-то с гордостью купил просторную квартиру.
Макар нажал на звонок. Один раз, другой, третий… Наконец замок щелкнул, и дверь распахнулась. То, что предстало перед глазами бывшего участкового, повергло его в шок. На пороге качалась опустившаяся алкоголичка, в которой с трудом угадывались черты человека. Опухшее, синюшное лицо, узкие щелки вместо глаз, сальные космы. На костлявом теле висели грязные тряпки, отдаленно напоминающие халат.
— Вы... Нина? — с трудом выдавил Макар, едва сдерживая тошноту. Узнать в этом чучеле прежнюю ухоженную модницу было невозможно.
Существо сфокусировало на нем мутный взгляд и хрипло каркнуло, обдав старика волной густого перегара:
— Ну, Нинка я. И чё? Ты откуда вылез, дед?
«Господи помилуй, — ужаснулся про себя Макар. — До белой горячки допилась, даже не узнает. Как же Катенька с ней жила? Это же ад кромешный». Он собрал волю в кулак и произнес твердо:
— Разговор есть.
— Чего-о? — взвизгнула хозяйка. — Ты меня ради трепа с койки поднял в такую рань?
Возмущение захлестнуло Макара. Он шагнул вперед и, схватив женщину за плечи, встряхнул ее: — Очнись ты, баба! Глаза протри! Я Макар Иванович, отец мужа твоего!
Нина вытаращилась на него, силясь сообразить, что происходит.
— А-а-а, это ты… — процедила она сквозь гнилые зубы. — Чего надо, старый пень? Говори и проваливай.
Макара передернуло от омерзения, нервы не выдержали, и он закричал:
— В кого ты превратилась, Нина?! Ты же на зверя дикого похожа! Дочь родную в последний путь проводить не приехала! Совесть совсем пропила? Стыдоба!
— Рот закрой, не смей меня учить! — неожиданно громко заорала Нина. — Не на ту напал!
«А вот теперь узнаю прежнюю хамку», — с горечью отметил Макар.
— Не приехала, говоришь? — продолжила она с ехидной ухмылкой. — А чего мне там делать? Катька не дочь мне, а так, приблуда. Померла — и черт с ней. Меньше жрать будет.
Макар застыл с открытым ртом, пытаясь осознать услышанное. Слова падали тяжкими камнями, придавливая к земле. Заметив его оцепенение, Нина расхохоталась ему в лицо — злым, пьяным смехом:
— Что, съел, дед? Думал, сынок твой герой-любовник? А он пустышкой был! Бесплодный, как пень! Даже ребенка мне заделать не смог. Тряпка…
Всю свою жизнь, все семьдесят пять лет, Макар Иванович следовал нерушимому правилу: слабых, женщин и детей пальцем не трогать. Но в эту секунду, глядя на хохочущее пьяное лицо, оскорбляющее память его сына, он понял, что сейчас нарушит свою клятву.
Макар Иванович сносил оскорбления в свой адрес молча, стиснув зубы, но когда грязный поток брани коснулся покойного сына, терпение лопнуло. Григорий был для него святыней, настоящим мужчиной, и позволить этой женщине топтать его память старик не мог. Его рука взметнулась сама собой, и звонкая пощечина обожгла левую щеку невестки.
Нина отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Спесь с нее слетела мгновенно, она испуганно затараторила, понизив голос:
— Ты чего, дед, белены объелся? Я же правду сказала! Не нравится — твои проблемы, но врать-то мне зачем?
Макар сам опешил от своей вспышки, глядя на трясущуюся ладонь. Слава богу, ударил не сильно, с ног не сбил. Но страх перед собственным гневом мерк перед ледяным ужасом от услышанной новости о внучке.
— Врешь ты, Нинка, — глухо, с надрывом произнес он. — Не верю. Катя — наша, родная.
— Веришь, не веришь — дело хозяйское, а бумаги в шкафу лежат, — огрызнулась она. — Детдомовская она. У Гришки твоего бзик был на детях. «Семья без ребенка — не семья», — все долбил мне. А я пустая оказалась, не могла родить. Вот он и придумал взять сироту. Катьке год был.
Макар схватился за голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чудовищная правда придавила его бетонной плитой. «Не родная… Чужая кровь… За что, Господи?» — билось в висках.
Он поднял на невестку потухший взгляд:
— Почему молчали столько лет? Зачем скрывали?
— Так мы и девчонке не говорили. Документы спрятали подальше, и шито-крыто. Будто сами родили, — Нина широко, до хруста в челюсти, зевнула. — Мне эта Катька вообще до лампочки была. У мужа тогда деньги водились, он нянек нанял, я к ней и не подходила.
Она почесала спутанные волосы и злобно зыркнула на свекра:
— Всё, дед, утомил ты меня. Вали отсюда. Трубы горят, похмелиться надо срочно. Проваливай, пока ветер без камней.
Цинизм этой женщины поражал. Бог с ней, что Катя приемная, но такое отношение к ребенку — это за гранью человеческого понимания. Может, и к лучшему, что Бог не дал ей своих детей — таким, как она, матерью быть противопоказано. Но как Григорий, его умный мальчик, мог связать жизнь с этой хищницей? Теперь ни сына, ни внучки, а эта... живет и коптит небо.
«Нет, я это так не оставлю, — решил про себя Макар, сжимая кулаки до побеления костяшек. — Не уйду, пока не вытрясу из нее всё до последней капли».
— Ну чего застыл? Выметайся! — взвизгнула Нина, видя, что гость не двигается с места.
— Не уйду, — отрезал Макар. — Я знаю, что у Григория есть свой ребенок. Родной.
Он надеялся, что эти слова собьют с нее спесь, но эффект оказался обратным. Нина лишь нагло ухмыльнулась, обнажая ряд гнилых желтых зубов:
— Ишь ты, сыщик нашелся. Знаешь, значит…
— Говори! — рявкнул Макар.
— Плати — скажу, — захохотала она. — У меня горючее на исходе.
Лицо старика исказилось от гнева, рука невольно дернулась.
— Э-э, ты полегче! — взвизгнула Нина. — Еще раз тронешь — я заяву накатаю. Упекут тебя, старого хрыча, на нары, там и сдохнешь.
Она увидела, как Макар полез за кошельком, и загоготала еще громче. Не дожидаясь, пока он отсчитает деньги, она вырвала у него из рук несколько купюр и поспешно сунула в карман халата.
— Рассказывай, — процедил дед сквозь зубы.
— Слушай, раз уплачено, — Нина придвинулась ближе, довольная шелестом денег в кармане. — Была у твоего Гришки любовь школьная, Люськой звали, тьфу ты, Любкой Зайцевой. Когда они разбежались, он сопли на кулак наматывал, страдал.
— А почему расстались-то? — не понял Макар.
— Так я на горизонте нарисовалась! — самодовольно хмыкнула она. — А что? Мужик видный, перспективный, бизнес у него попер. Я дура, что ли, такое счастье упускать? Кто ж знал, что он потом все просрет.
Макар смотрел на нее с омерзением. «Какая же продажная шкура… Сломать чужие судьбы ради денег и даже глазом не моргнуть. Вот и расплата пришла». Нина перехватила его осуждающий взгляд и завелась еще больше:
— Чего зенки вылупил? Клянешь меня? Твой Гриша тоже не святой. Я ему фотки подсунула, липовые, будто Любка ему рога наставляет. Он и повелся как миленький, забыл свою ненаглядную в два счета. Так я ее и отшила. А потом... — она криво усмехнулась, — встретил он родственницу этой Зайцевой. Та и разболтала, что Любка от него родила, дочка растет. Гриша как с цепи сорвался. Адрес надыбал, полетел к ним, глаза выпучив. Ну и долетался — в аварию влетел и прямиком на тот свет.
Каждое ее слово было как удар ножом. Гнилая душа, черная, как смола. Макар затрясся всем телом, чувствуя, как пол уходит из-под ног.
— Ты убила его! — в отчаянии закричал он. — Своей ложью, своей алчностью! Ненавижу!
— Я убила? — фыркнула Нина с пьяным спокойствием. — А у него своей головы не было? Это он мне жизнь испоганил. В долги влез, оставил меня с голой задницей. Вот я и запила с горя. Теперь без водки никак, не вылезти уже.
Она обвела мутным взглядом комнату и махнула рукой в сторону двери:
— Всё, надоел ты мне, дед, сил нет. Вали отсюда, сказала. Мне лекарство принять надо, трясет уже всю.
Макар застыл, не в силах сделать и шагу.
— Ну, чего замер? Шевели поршнями, давай.
Макар сжался, чувствуя себя лишним в этом царстве перегара.
— Уйду я, не бойся, — тихо проговорил он. — Ты только скажи, где Люба Зайцева живет. Та, что от Гриши родила. Адрес мне нужен.
Нина поперхнулась и вытаращила глаза, издав удивленный свист:
— Ты меня с адресным бюро перепутал, дед? Понятия не имею, где она обитает, и знать не желаю. Усек?
Ответить на это было нечего. На ватных, непослушных ногах Макар вышел за дверь. Внутри все клокотало, мысли путались, а обида и гнев мешали дышать. Едва он спустился на пролет, как сердце сжало ледяными тисками. Старик осел на холодные ступени, судорожно ловя ртом воздух и запрокинув голову.
— Дедушка, вам плохо? — раздался рядом звонкий, взволнованный голосок.
Макар с трудом разлепил веки. Перед ним стоял мальчуган лет восьми и смотрел на него огромными, полными тревоги серыми глазами.
— Нет, сынок... Сейчас отпустит, спасибо тебе, — прошептал Макар, дрожащими пальцами нашаривая в кармане заветный пузырек.
Таблетка легла под язык привычной горечью. Он посидел немного, пережидая приступ.
«Вроде полегчало... Не время сейчас, смертушка, погоди, — беззвучно взмолился он. — Не спеши меня в гроб укладывать. Дай ошибку сына исправить, дай внучку найти. Вот разыщу ее, в ноги упаду, вымолю прощение за то, что росла сиротой при живой родне. Может, и простит нас, дураков. Тогда и помирать не страшно, и Гришина душа покой обретет».
Слезы, горячие и соленые, текли по морщинам. Плакал он от бессилия и жалости к упущенным годам. Кое-как поднявшись, Макар вышел из подъезда и тяжело опустился на первую же лавочку.
«Где искать эту Любу? Город огромный, все равно что иголку в сене ловить», — отчаяние снова накрыло его волной.
Но тут внутренний голос, закаленный годами службы, рявкнул на него: «Ты чего раскис, Макар? Дело великое задумал, а сам нюни распустил? А ну соберись! Сын смог найти, и ты сможешь. Ты мент бывший или кто?»
«И то верно, — подумал старик, вытирая глаза. — Обязан найти».
Мысли заработали четче. С кого начать? Старых сослуживцев почти не осталось — кто на погосте, кто на пенсии доживает. И тут в памяти всплыло имя. Егор, напарник боевой. Его сын, Игорек, вроде бы по стопам отца пошел, в полиции служит.
С трудом, с пересадками, Макар добрался до ближайшего отделения полиции. Было воскресенье, день тихий и сонный. За стеклом дежурной части скучал молодой сержант Котов, целиком поглощенный игрой в телефоне.
Макар постучал в окошко, прерывая его важное занятие. — Сынок, помоги старику. Мне Игорь нужен. Захаров Игорь. Он у вас в органах работает.
Дежурный лениво поднял глаза, в которых читалась лишь досада:
— Ты смеешься, что ли, отец? Знаешь, сколько в городе отделов? И сколько там Игорей? Где я тебе его искать буду? К тому же выходной сегодня, начальства нет. Один следователь на дежурстве, и тот на выезде. Завтра приходи, когда все на местах будут. Давай, не задерживай, на выход.
— Можно я следователя подожду? Спрошу у него, может, знает? — с надеждой попросил Макар.
— Нет, нельзя. Посторонним здесь сидеть не положено. Иди, говорю, — голос Котова стал металлическим и равнодушным.
— Но... — Макар задохнулся от обиды. Слова застряли в горле. Он развернулся и, шаркая, побрел к выходу.
— Господи, за что мне это? Чем прогневил? — вырвался у него стон, когда тяжелая дверь захлопнулась за спиной.
Сил больше не было. Ноги подкосились, и мир вокруг померк. Макар сполз по ступенькам крыльца и провалился в темноту.
Очнулся он от того, что в глаза бил яркий свет. Проморгавшись, понял — солнце пробивается сквозь больничные жалюзи. Кто-то мягко коснулся его руки.
— Степан Афанасьевич! Очнулся, глаза открыл! — раздался женский голос и цокот каблуков.
— Отлично, Людочка, иду.
— Я в больнице, доктор? — слабо спросил Макар, разглядывая белый потолок и склонившегося над ним седовласого мужчину.
— Да, милейший... Макар Иванович, вы о себе совсем не думаете? — врач смотрел строго, но с сочувствием. — Мотор ваш совсем износился. Очередной криз. Скажите спасибо, что полuцейский вовремя подоспел, иначе бы мы с вами сейчас не разговаривали.
В голове у Макара прояснилось, воспоминания о неудачном визите в участок нахлынули разом. Он попытался приподняться.
— Мне в полuцию надо... — хотел крикнуть он, но вышло лишь хриплое сипение.
— Бог с вами, какая полuция? — возмутился доктор. — Вам лежать надо, покой абсолютный!
— К черту покой! — глаза старика лихорадочно заблестели. — Найдите мне того полицейского, что "скорую" вызвал! Заклинаю вас, Христом Богом молю!
Врач, заведующий кардиологией Степан Афанасьевич Кравцов, даже отшатнулся от такого напора. Спорить с этим одержимым дедом было себе дороже — еще один приступ спровоцирует.
— Ладно, ладно, сделаю! — примирительно поднял он руки. — Только успокойтесь, прошу вас, не волнуйтесь так.
Поняв, что его услышали, Макар Иванович обессиленно откинулся на подушку и отвернулся к стене.
Тишина больничной палаты давила на плечи, и к горлу снова подступил предательский ком. Макар стиснул зубы. Не время для слабости, нельзя раскисать. Он обязан выстоять, обязан довести дело до конца.
«Смотри, Гриша, я не сдаюсь, — шептал он в темноту побелевшими губами. — Костлявая уже заносила косу, да я увернулся. Все ради тебя, сынок». В шелесте ночного ветра за окном ему почудился родной голос: «Горжусь тобой, батя. Ты справишься. Верю».
Утром дверь палаты приоткрылась, впуская молодого мужчину в форме. Степан Афанасьевич сдержал слово.
— Разрешите, Макар Иванович? — Входите, — сердце старика екнуло в предчувствии. — Старший следователь Игорь Захаров, — представился гость.
«Игорек… Живой, настоящий», — пронеслось в голове. Макар рванулся навстречу, забыв про капельницы, но полuцейский мягко, но настойчиво усадил его обратно.
— Лежите, вам нельзя волноваться. Рассказывайте, чем могу служить.
Искренность и боль в рассказе старика пробили профессиональную броню. Захаров слушал внимательно, не перебивая, и в его взгляде читалось неподдельное сочувствие.
— Вы простите нас, Макар Иванович, — тихо сказал он, когда дед замолчал. — За дежурного того простите. Форма не должна убивать в человеке человека. Я займусь вашим делом лично. Найду Любовь Зайцеву и девочку. Как что узнаю — сразу к вам.
— Спасибо тебе, Игорек, — голос Макара дрогнул. — Раньше я бы и сам горы свернул, да вот, видишь, запчасти износились. Боюсь одного — уйти, не успокоив душу сына.
— Отдыхайте, — твердо пообещал Захаров. — Отец много про вас рассказывал, вы свое отработали. Теперь наш черед. Клянусь, я сделаю все возможное.
Время тянулось как резиновое. Макар ждал звонка, понимая умом, что так быстро дела не делаются, но сердце все равно требовало новостей. Сон сморил его только глубокой ночью, а едва занялась заря, на пороге снова возник Игорь. Дед даже умыться не успел.
— Как самочувствие? — с порога спросил следователь.
— Жить буду, Бог миловал, — отмахнулся Макар. — Ты не томи. Нашел?
Захаров замялся, отвел взгляд, и у старика внутри все оборвалось. Дурной знак.
— Говори правду, Игорь, — потребовал он жестко. — Не щади. Я все выдержу, мне терять нечего. Что с Любой?
— Нашел я ее, Макар Иванович, — вздохнул полицейский. — Только поговорить не удастся. Пять лет уже как в земле лежит. Сердце отказало, острая недостаточность.
Старик ссутулился, по щекам, не спрашивая разрешения, потекли слезы. Игорь присел на край койки, накрыл своей ладонью сухую руку деда.
— А девочка? — с надеждой прошептал Макар. — Тоже ушла?
— Нет. Жива. Маргарита. Ей семнадцать сейчас. После смерти матери родни не нашлось, определили в детский дом.
— Маргарита… — попробовал имя на вкус дед, и лицо его просветлело. — Красиво как. Почти ровесница Катюше, чуть постарше…
Игорь, видя, как оживился старик, поспешил добавить ложку дегтя:
— Только девочка сложная. Характер колючий, из детдома бегает постоянно. Ловят, возвращают, а она опять. Сейчас она там, на месте. Я сегодня же поеду, поговорю с ней аккуратно.
— Отставить, — вдруг твердо произнес Макар, и в голосе его звякнул металл бывшего участкового. — Не надо тебе ехать. Я сам. Сам должен увидеть, сердцем почувствовать — моя ли кровь.
— Куда вам? — испугался Захаров. — Вы же на больничной койке!
— Выписывают меня сегодня. Врач обещал. Хватит бока пролеживать, так и зачахнуть недолго. Не переживай, Игорек, ты и так сделал для меня больше, чем кто-либо. Спасибо тебе.
— Макар Иванович, она подросток трудный, с ней сладу нет, — не унимался следователь. — Может, не стоит сразу-то?
Дед грустно улыбнулся:
— Трудный подросток, говоришь? Это, парень, не страшно. Страшно — это на могилы детей ходить. А с живыми мы как-нибудь договоримся. Не дай тебе Бог узнать то, что я узнал.
После ухода Игоря в немощное тело будто вдохнули новую жизнь. Врачи только руками разводили, оформляя выписку: показатели улучшились чудесным образом. Цель — вот лучшее лекарство. Макар чувствовал, как за спиной вырастают крылья. Он спешил к внучке.
Вероятно, с таким же безумным сердцебиением когда-то мчался к дочери его сын Григорий.
И вот он уже стоит, с трудом переводя дух, у серого, облупившегося фасада казенного дома. Следователь Захаров сдержал обещание: он подготовил почву, избавив старика от унизительных объяснений и бюрократии. На крыльце Макара уже встречала женщина в строгом костюме.
— Здравствуйте, Макар Иванович, — приветливо кивнула она. — Я Елена Юрьевна, директор. Игорь мне все объяснил. Пойдемте, не будем терять времени.
Дед удивленно посмотрел на нее, благодарно улыбнулся и поспешил следом. Но то, что ждало его в кабинете, затмило все переживания последних дней. Радость накрыла его горячей волной, едва он переступил порог. За столом сидела щуплая, угловатая девчонка с короткой стрижкой — совсем еще подросток.
Когда она обернулась на скрип двери, Макар едва не осела на пол. Ему показалось, что разум играет с ним злую шутку. На него смотрели глаза Гриши. Тот же разрез, тот же пронзительный, небесно-голубой цвет.
«Твоя. Родная кровь», — без тени сомнения шепнул внутренний голос. Ошибки быть не могло. Эти глаза он узнал бы из миллиарда.
Девушка медленно встала, неуверенно глядя на посетителя.
— Вы кто? — тихо спросила она.
— Я Макар Иванович... Дед твой, — выдохнул он и сам испугался своих слов. Еще недавно, хороня Катюшу, он и помыслить не мог, что судьба подарит ему шанс произнести это снова.
Маргарита смотрела недоверчиво, молчала, не зная, как реагировать.
— Я понимаю, дочка, трудно это осознать, — заговорил Макар, боясь спугнуть момент. — Жизнь твоя не так должна была сложиться, но ты уж поверь старику. Просто прими это сейчас. А со временем, глядишь, и простишь нас с отцом. Вот, погляди...
Он дрожащей рукой протянул ей старую фотографию Григория. Рита впилась взглядом в снимок.
— Похожи... — только и смогла вымолвить она.
— Еще как похожи! Одно лицо! — просиял Макар, крепко сжимая ее тонкую ладонь в своей.
Полгода пролетели как один миг. На свое восемнадцатилетие Рита приняла, возможно, самое важное решение — впустить деда в свою жизнь. Ведь, по сути, после смерти матери у нее не было никого ближе. Она поступила в медицинский, но каждую свободную минуту старалась проводить в поселке. Деревенская тишина и простор полюбились ей так же сильно, как когда-то самому Макару Ивановичу.
Сегодняшний день был для старика особенным. Даже нудный, моросящий с утра дождь не мог смыть улыбку с его лица. Рита приехала на каникулы. Когда она вбежала в дом, дед кинулся обнимать ее, забыв про возраст.
— Осторожнее, дедуля! — засмеялась Маргарита. — Цветы помнешь.
— Цветы? — растерялся Макар. — Это мне?
— Нет, — серьезно ответила внучка. — Папе. Давай сходим к нему?
У Макара перехватило дыхание. Впервые она назвала Григория отцом. Это было настоящим чудом, исцелением для израненной души. — Конечно, родная, пойдем. Заодно и Катюшу проведаем, — засуетился он.
На сельском погосте царила тишина, нарушаемая лишь шорохом дождя по листве да редкими криками птиц. Григорий и Катя — та, что хоть и не была родной по крови, но стала родной по духу, — покоились под одним памятником.
— Здравствуй, папа, — прошептала Рита.
Она бережно уложила букет на мокрый гранит и провела пальцами по портрету, вглядываясь в родные черты. Ей казалось, что глаза на фото ожили, что отец вот-вот заговорит. И где-то на тонком, незримом уровне так оно и было. Григорий, наконец обретший покой, посылал весточку в мир живых.
«Спасибо, батя. Люблю тебя и горжусь», — отчетливо прозвучало в голове у Макара.
Он не смог ответить вслух, горло сдавил спазм. Старик лишь поднял мокрое от слез лицо к небу. И в ту же секунду, словно по заказу, дождь прекратился. Тучи разошлись, и яркий солнечный луч ударил в землю, озаряя кладбище золотым светом.
— Слышит он тебя, Рита, — тихо сказал дед. — Видишь, как небеса откликнулись? Посмотри вокруг.
— Вижу, — кивнула девушка.
Она крепко прижалась к плечу деда и поцеловала его в морщинистую щеку. — Мы теперь вместе, дедушка. Всегда будем вместе, — твердо пообещала она. — Все только начинается. И завтра будет новый, светлый день.