Запах больничных коридоров – смесь хлорки, дешевого кофе и застарелого страха – Арсения чувствовала кожей. Она сидела на жестком пластиковом стуле у палаты №412, сжимая в руках кожаную сумку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Вадима привезли сюда два часа назад. Гипертонический криз в тридцать пять – это было страшно, но ожидаемо. Он горел на работе, строил карьеру, тащил на себе все, пока она, «хрупкая Сеня», создавала ему идеальный тыл.
Медсестра вынесла его вещи в пластиковом пакете.
– Положите в тумбочку или заберите домой, – бросила она, торопясь на пост.
Арсения машинально взяла тяжелый пиджак. Из внутреннего кармана выпал бумажник, пара визиток и ключ. Он звякнул о кафельный пол, и этот звук показался Арсении неестественно громким в стерильной тишине отделения. Она наклонилась, подобрала его и замерла.
Ключ был не от их квартиры. Не от дачи. К нему на толстом кольце был прикреплен нелепый, погрызенный по краям резиновый дельфин. Розовый, с наивными черными глазками-бусинками. Вадим ненавидел такие безделушки. «Пылесборники для инфантильных особ», – говаривал он, выкидывая даже сувенирные магниты, присланные ее мамой.
Арсения повертела ключ в руках. Пальцы нащупали на брелоке гравировку с обратной стороны: «ЖК Изумрудный, корп. 2, кв. 84».
Холод в животе разрастался медленно, как пятно чернил на белой скатерти. «Изумрудный» находился на другом конце города, в престижном районе, где метр жилья стоил как их общая квартира в ипотеке. Вадим никогда не упоминал об объектах в той стороне.
Она вошла в палату. Муж лежал под капельницей, бледный, с закрытыми глазами. Его лицо, всегда волевое и чуть надменное, сейчас казалось чужим, вылепленным из серого воска. Арсения подошла к кровати и положила ключ на тумбочку, прямо перед его носом.
– Вадим, – тихо позвала она.
Он открыл глаза. Увидев жену, попытался улыбнуться, но взгляд тут же упал на дельфина. Зрачки мужчины расширились, а рука, к которой была подведена трубка капельницы, дернулась.
– Это... это от сейфа, Сеня, – голос его был хриплым, безжизненным. – Клиент подарил... шутка такая. Не бери в голову.
– Клиент подарил ключ от квартиры в «Изумрудном»? – Арсения сама удивилась тому, как ровно звучит ее голос, пока внутри все рушилось с грохотом. – Я проверила адрес на брелоке, Вадим. Зачем ты врешь? Тебе же нельзя волноваться.
– Сеня, уйди, – он отвернулся к стене, тяжело дыша. – У меня давление. Ты хочешь, чтобы я прямо здесь...
– Я хочу знать, чей это дельфин?! – она сорвалась на шепот, придвигаясь ближе. – Вадик, посмотри на меня.
В этот момент в палату, не стучась, вошла Маргарита Степановна. Свекровь выглядела так, будто собралась на прием к английской королеве: идеальная укладка, брошь на лацкане дорогого пальто. Она бросила взгляд на Арсению, потом на ключ с дельфином. В ее глазах на мгновение мелькнула паника, которую она тут же прикрыла маской ледяного гнева.
– Арсения, ты в своем уме?! Человеку нужен покой, а ты устраиваешь сцены из-за какой-то побрякушки? Дай сюда!
Свекровь протянула руку к ключу, но Арсения оказалась быстрее. Она сцапала брелок, чувствуя, как резина дельфина неприятно липнет к влажной ладони.
– Нет, Маргарита Степановна. Сначала я съезжу по этому адресу. И если там ничего – я вернусь с извинениями.
Арсения вышла из палаты, игнорируя крики свекрови за спиной. Она шла к выходу, почти бежала, не замечая, как охранник недоуменно смотрит ей вслед. В голове стучало только одно: восемьдесят четвертая квартира.
Когда она вызвала такси и назвала адрес, водитель мельком глянул на нее в зеркало.
– Там шлагбаум, девушка. Вас пропустят?
– У меня есть ключ, – ответила она, глядя на розового дельфина, который теперь казался ей маленьким розовым чудовищем, готовым сожрать ее жизнь.
Подъезжая к элитному комплексу, Арсения увидела во дворе детскую площадку, огороженную кованым забором. Там играли дети. Она вышла из машины, подошла к подъезду и приложила «таблетку» от домофона, которая висела на том же кольце. Писк. Замок щелкнул, открывая путь в неизвестность.
Лифт поднял ее на восьмой этаж. Дверь квартиры №84 была из тяжелого светлого дуба. Арсения вставила ключ. Он повернулся дважды, мягко, без единого скрипа. Хозяин явно заботился об этом замке.
Она толкнула дверь и вошла в прихожую. Пахло корицей, яблоками и чем-то очень знакомым – детской присыпкой. На полу стояли маленькие кроссовки со светящейся подошвой. В коридор выбежал мальчик лет четырех, удивительно похожий на Вадима в детстве – те же вихры, тот же упрямый разрез глаз.
– Папа? – радостно крикнул ребенок, но, увидев чужую женщину, замер. – А где папа?
Следом из комнаты вышла молодая женщина в уютном домашнем кардигане. Она замерла, увидев Арсению, и ее лицо мгновенно стало белым, как мел.
– Вы... вы из службы доставки? – запинаясь, спросила она, хотя по лицу Арсении было ясно – она не за этим.
Арсения подняла руку, в которой все еще сжимала брелок с дельфином.
– Нет. Я жена Вадима. Настоящая.
Женщина в кардигане вдруг горько усмехнулась и, прижав к себе ребенка, произнесла:
– Настоящая? Странно. А Вадим сказал, что его жена умерла пять лет назад.
***
Слова женщины в кардигане ударили Арсению под дых сильнее, чем вид чужих детских кроссовок. Она непроизвольно сделала шаг назад, в прохладу подъезда, но рука, сжимающая злополучного дельфина, предательски дрогнула.
– Умерла? – Арсения переспросила это слово так, будто оно было на иностранном языке. – Значит, я – призрак. А мой муж, который сейчас лежит в палате с кризом, видимо, некромант.
Хозяйка квартиры, которую, как выяснилось из стопки квитанций на тумбочке, звали Юлия, быстро оглянулась на сына.
– Тема, иди в комнату, включи мультики. Маме нужно поговорить с тетей.
Мальчик послушно убежал, сверкнув подошвами кроссовок. Юлия вышла на лестничную клетку и плотно прикрыла дверь. В узком пространстве между лифтом и квартирой стало тесно от их общего, на двоих, несчастья.
– Слушайте... я не знаю, кто вы, – голос Юлии сорвался. – Вадим сказал, что его первая жена погибла в аварии семь лет назад. Он показывал фото... там памятник, цветы. Он помогает мне с сыном, он... он отец Артема. Мы не расписаны, он говорил, что после той потери не может снова пойти в ЗАГС, слишком больно.
Арсения почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Десять лет. Она десять лет вымеряла его давление, покупала ему лучшие витамины для репродуктивного здоровья, рыдала над отрицательными тестами, пока он «оплакивал ее» на другой стороне города, заказывая пиццу в этот уютный дом с запахом корицы.
– Фото памятника? – Арсения горько усмехнулась. – Он всегда был мастером фотошопа и планирования. А Маргарита Степановна? Она тоже «оплакивает» меня здесь, по четвергам?
Юлия опустила глаза.
– Бабушка Марго привозит Теме игрушки. Она говорит, что я – спасение для их семьи. Что Вадик только со мной ожил.
Картина сложилась окончательно. Свекровь не просто знала – она была режиссером этого погорелого театра. Пока Арсения в их общей ипотечной двушке на окраине экономила на сапогах, чтобы оплатить Вадиму очередной курс «чудо-таблеток», его мать благословляла его на жизнь в «Изумрудном».
– Вы понимаете, что эта квартира куплена на наши общие деньги? – Арсения сделала шаг к Юлии. – На те, что мы откладывали на дом у моря. На мою долю в родительской квартире, которую я продала, чтобы внести первый взнос за его «бизнес»?
– Я ничего не знала... – Юлия прижала руки к груди. – Он говорил, что он успешный консультант, что квартира в ипотеке на него...
– На него, – кивнула Арсения. – Только вот в браке все, что на «него» – это и на «меня». Как говорил один персонаж, за державу обидно. А в моем случае – за десять лет жизни, выброшенных в мусорное ведро.
В кармане Арсении завибрировал телефон. Маргарита Степановна. Свекровь звонила уже в двенадцатый раз. Арсения нажала «ответить» и включила громкую связь.
– Арсения! – голос свекрови звенел от ярости. – Немедленно вернись в больницу! Вадиму плохо, врачи говорят о риске инсульта. Если ты сейчас же не прекратишь этот цирк и не отдашь ключи, я...
– Что вы, Маргарита Степановна? – перебила ее Арсения, глядя прямо в глаза бледной Юлии. – Вычеркнете меня из списка живых еще раз? Я сейчас стою в «Изумрудном». У Юли. Тема очень похож на Вадима, вы правы. Только вот незадача – «мертвая жена» воскресла и очень хочет обсудить раздел имущества.
На том конце провода повисла тяжелая, ватная тишина. Было слышно только прерывистое дыхание свекрови.
– Ты... ты не посмеешь, – прошипела Маргарита Степановна. – Вадим болен. Ты его убьешь этим скандалом.
– Он уже мертв для меня, – отрезала Арсения. – А юридически – очень даже жив. И ему придется очень постараться, чтобы объяснить суду, откуда у «бесплодного» инвалида взялась вторая семья и неучтенная недвижимость.
Она сбросила вызов. Юля стояла, прислонившись лбом к холодному косяку двери.
– Что теперь будет? – тихо спросила она.
– Теперь? – Арсения посмотрела на ключ с дельфином. – Теперь я пойду к юристу. А вы, Юля, лучше соберите его вещи. Потому что этот «замок» скоро будет выставлен на торги.
Арсения уже вызвала лифт, когда дверь соседней квартиры открылась. На пороге стоял мужчина в форме курьера с огромной корзиной цветов.
– Доставка для Юлии от Вадима. Просили передать: «За то, что ты – моя единственная гавань».
Арсения посмотрела на цветы, потом на Юлию, и вдруг поняла: в этой корзине была спрятана еще одна тайна, о которой не знала даже «вторая жена». В записке под цветами виднелся краешек авиабилета.
Арсения смотрела на корзину с пышными гортензиями так, будто это была куча мусора. Записка с авиабилетом на послезавтра в Черногорию, торчащая из-под атласной ленты, стала финальным штрихом в картине ее десятилетнего самообмана.
– Единственная гавань? – Арсения перевела взгляд на Юлию, которая стояла ни жива ни мертва. – А я тогда кто, Юля? Испытательный полигон? Или дойная корова, на чьи взносы покупались эти «гавани»?
Юлия молчала, кусая губы. Она явно не была той стервой-разлучницей, которую рисуют в сериалах. Просто еще одна женщина, которой скормили сказку о трагическом прошлом, чтобы удобнее было строить настоящее.
Арсения подошла к корзине, вытянула билет и внимательно его изучила. Один конец. Без обратного. Вадим не просто жил на два дома, он готовился к окончательному побегу. Пока она планировала их совместное будущее и экономила на каждой мелочи, он методично выводил активы, чтобы раствориться в теплой стране с новой семьей.
– Знаете, что самое смешное? – Арсения горько усмехнулась, чувствуя, как внутри выгорает последняя жалость. – Он ведь сейчас в больнице. Маргарита Степановна там рыдает, пытаясь спасти его от инсульта. А он, оказывается, уже сидел на чемоданах.
Арсения достала телефон и набрала номер свекрови. Та ответила мгновенно, голос был сорван от крика.
– Ты... ты довольна?! – прохрипела Маргарита Степановна. – Вадиму хуже! Он пришел в себя, звал тебя, а я не знала, что сказать...
– Скажите ему, что Черногория отменяется, – ровным голосом произнесла Арсения. – Я стою перед его корзиной цветов с билетами. И передайте, что завтра утром я буду у нотариуса. Поскольку наш «общий бизнес» оформлен на меня, а квартира в «Изумрудном» куплена в браке – я наложу арест на все, до чего дотянутся мои руки.
– Ты не имеешь права! Это его деньги! – взвизгнула свекровь.
– Это наши деньги, Маргарита Степановна. По закону, который ваш сын так неосмотрительно игнорировал. И если он выживет – а он выживет, такие люди слишком любят себя, чтобы просто умереть, – то выходить ему будет некуда. Ни к «мертвой» жене, ни к «единственной гавани».
Арсения положила билет обратно в корзину и повернулась к выходу. Юлия сделала слабую попытку ее остановить:
– А как же Артем? Он ведь ни в чем не виноват...
– Я тоже была ни в чем не виновата, Юля, когда десять лет верила в его бесплодие, – Арсения уже нажала кнопку лифта. – Разбирайтесь со своим «героем» сами.
Выйдя на улицу, Арсения глубоко вдохнула холодный вечерний воздух. Она шла по двору, и ее каблуки четко выстукивали по асфальтированной дорожке ритм новой, пока еще пугающей свободы. Она чувствовала странную легкость, будто с плеч сняли тяжелый, набитый чужим враньем рюкзак.
Вечером она вернулась в их пустую квартиру. Села на кухне, не включая свет. В темноте очертания привычных вещей – любимой кружки мужа, его кресла – казались театральным реквизитом. Десять лет она строила храм, который оказался картонным фасадом.
Арсения открыла сумку и достала розового дельфина. Покрутила его в руках, глядя на нелепые глазки-бусинки. Эта копеечная игрушка разрушила ее мир, но одновременно и спасла. Она не знала, что будет завтра, как она будет делить счета и видеть лицо Вадима в суде. Но одно она знала точно: больше никто не посмеет считать ее мертвой, пока она дышит.
Она положила дельфина на край стола и вышла из кухни, плотно прикрыв за собой дверь. Завтра будет долгий день. Первый день ее настоящей, а не придуманной кем-то жизни.
Арсения смотрела в окно на огни города, и впервые за долгое время ей не хотелось плакать. Внутри было пусто и тихо, как в доме после генеральной уборки, когда весь хлам уже вынесен на помойку, а новые вещи еще не куплены.
Она вдруг поняла, что все эти годы любила не Вадима, а ту картинку, которую он ей старательно рисовал. Она любила свою преданность, свою жертвенность, свою роль «идеальной жены». Оказалось, что декорации могут стоять годами, но стоит дунуть ветру правды – и ты остаешься на пепелище.
Самое горькое было не в измене и не в тайном ребенке. Самое страшное заключалось в том, что она сама позволила себе ослепнуть, игнорируя звоночки, которые звенели все эти годы. Она выбрала верить, потому что так было проще. Но теперь время простых решений закончилось.