Катманду — древняя столица, где время течет по своим законам. Здесь царит атмосфера блаженства и легкой беспечности. Архаичный город, который словно живет в своем ритме, где прошлое и настоящее переплетаются так тесно, что уже не понять, где кончается одно и начинается другое.
Попав в этот водоворот, я буквально ожил, чувствуя себя в своей стихии, как будто обрел утраченный дом. Здесь я был собой — свободным, счастливым, безраздельно принадлежащим текущему мгновению.
Но этот момент умиротворения был лишь затишьем перед бурей. Где-то там, за горизонтом, дышала ледяным сном моя цель. Сердце билось как барабан, отбивая ритм заезженной пластинки— Эверест ждал.
В моем воображении я уже парил над его челом, но реальность была иной: прежде всего мне предстоял короткий, но смертельно опасный перелет в *Луклу, взгляд на исполина издалека.
Бетонка встретила нас предрассветной дрожью. Механик, невысокий непалец с кожей, будто выдубленной ветрами и солнцем в кожаную карту, молча кивнул. Весь немой посыл я прочел в его взгляде: «Удачи. Будь осторожен. Обязательно вернись».
Рычание двигателя разорвало утреннюю тишину. Металлическая птица затрепетала, застонала — и вот уже земля ушла из-под ног. Первое ощущение — невесомость, смешанная со священным трепетом. Непал раскрылся подо мной, ведическая мандала, вытканная из терракотовых крыш, золотых пагод и извилистых рек, блестящих на солнце, словно серебряные нити.
А потом начались горы.
Сначала — лишь холмы, покрытые изумрудными шапками лесов. Потом — первые великаны, и мое дыхание перехватило. Гималаи. Не просто горы, а костяк мира, обнаженный и вознесенный к небесам.
Солнце, только что вырвавшееся из плена горизонта, ударило по снежным пикам, и они вспыхнули ослепительным белым пламенем. Это был не свет — это была музыка, застывшая в кристаллах льда, оратория тишины и величия.
Но небесный собор вскоре сменился чистилищем.
Самолет нырнул в ущелье между двух исполинских хребтов — это был выносливый канадский DHC-6 Twin Otter, легкий транспортник, один из тех, что служат здесь крылатыми извозчиками. Скальные стены обступали нас вплотную; их черные базальтовые грани были так близко, что, кажется, протяни руку — и коснешься вечности. Внизу, в зеве пропасти, ревела бурная река Бхоте-Коси, пенная от ярости.
И тут случилось.
Резкий толчок, будто невидимый гигант ударил кулаком по корпусу. Самолет затрясся, как в лихорадке. Лопасти, издававшие ровный гул, завыли пронзительно, надрывно. Из кабины пилота донеслось отрывистое ругательство на непали.
— Вихрь! — крикнул он через плечо, лицо напряжено, но руки на рычагах тверды, как скала. — Держись!
Мы попали в воздушную яму, рожденную столкновением ветров с ледяных склонов. Машину швыряло из стороны в сторону. Мой желудок ушел в пятки, сердце застучало в висках, заглушая рев двигателя.
В окне мелькали то ослепительная лазурь неба, то черная, немилосердная скала, стремительно надвигающаяся. Мы падали. Нет, нас бросало вниз, в бездну, которая разверзлась под нами, готовая поглотить.
В эту секунду страх был не абстрактным. Он был вкусом меди на языке, холодным потом на спине, ледяными пальцами, сжимающими грудь. Я видел лицо второго пилота — молодого парня, его глаза широко раскрыты, губы плотно сжаты.
Мы все были на волосок от гибели. Мысли пронеслись последним, прощальным каскадом: мечты, которые не сбудутся; лица, которые больше не увидишь; вершина, которая так и останется недостижимой точкой на карте.
И в этот миг предельного ужаса я взглянул вниз.
Там, в расселине, на крошечном клочке земли, прилепилась, как ласточкино гнездо, деревушка. И на крыше одного из домов стоял ребенок. Маленькая фигурка в ярко-красном. Он махал нам. Махал обеими руками, будто стараясь передать через километры пустоты некое послание: «Я здесь! Я вижу вас! Летите!»
Этот алый мазок на фоне вселенской мощи гор стал точкой опоры. Паника отступила, уступив место странному, ледяному спокойствию. Я подумал: «Хорошо. Если это конец, то он будет на фоне красоты, о которой люди лишь молятся. И этот мальчик будет свидетелем».
Пилот сражался. Его движения были резкими, точными. Он не боролся с ветром — он вписывался в него, искал слабое место в его невидимой броне. Мотор взревел на пределе, лопасти, казалось, вот-вот оторвутся, но крылатая бестия дрогнула, выровнялась и, сделав последнее усилие, вырвалась из тисков ущелья.
Мы выплыли на солнечный свет, над хребтом. Тишина после рева оглушила. Внизу, в чаше долины, лежала Лукла — крошечный аэродром, полоска земли, вырубленная в склоне. Это была цель, спасение, жизнь.
И тут началось падение.
Самолет, еще минуту назад яростно сражавшийся, теперь сдался силе тяжести с удивительной покорностью. Лопасти превратились из ревущих мечей в лениво вздыхающие крылья. Мы не летели — тонули в разреженном воздухе, как камень в меду.
И вот, земля. Не гладь, а судорожный рывок.
Шасси ударилось о склон с глухим, органичным стоном, будто гора охнула от прикосновения инородного тела. Вторая точка касания — жестче, с яростным креном.
На миг мир перевернулся: в окне заплясало небо, а затем ворвалась ослепительная зелень склона и коричневая полоска взлетно-посадочной полосы Луклы — самой опасной в мире, втиснутой меж гор, как лезвие ножа. Металл скрипел, протестуя. Мое тело вдавило в кресло, ремни впились в плечи.
И — тишина.
Она наступила не после, а вместо. Оглушительная, абсолютная. Двигатели затихли, но в черепе еще гудел адский хор ветра, страха и перегруженных турбин. Я не дышал. Казалось, если сделать вдох, чары рухнут и хлипкий металлический кокон рассыплется в прах.
Дверь со скрипом откинулась — и ворвался мир.
Не картинка за стеклом, а целая вселенная ощущений. Воздух — не воздух, а лезвие. Холодное, острое, разреженное, режущее легкие с первой же попытки вдохнуть полной грудью. Но в нем — запах. Запах дымчатых можжевеловых дров, влажной земли после утреннего мороза, далекого снега и чего-то старинного, каменного, вечного. Запах Гималаев.
Я вывалился наружу, и ноги подкосились. Не от слабости — от невероятной, непривычной твердости земли. Она не дрожала, не колебалась, а стояла неколебимо, уходя в самую сердцевину планеты. Я схватился за холодный борт самолета, и ладонь ощутила живую вибрацию умирающего металла. Он дышал, остывая, как загнанный насмерть зверь.
Только позже, на самом восхождении, я осознал: этот адский гул и рев стали для меня первой, внешней оболочкой Эвереста. Броней из воющего ветра и лязгающего металла, за которой скрывалось его истинное нутро.
Оказалось, у горы есть свои звуковые слои. Сначала — насилие стихии, рвущее уши и разум. Потом, когда ты остаешься с ней один на один, оболочка слетает. И из-под гула проступает иной звук: тишина, но не отсутствие шума.
Глубокий, плотный, вибрационный гул самой планеты — скрежет ледников, ползущих по камню, стонание сжимающихся пород, свист разреженного пространства. Этот низкочастотный ропот и был ее настоящим голосом. Грохот самолета оказался всего лишь крикливой прелюдией к ее беззвучной песне.
Вокруг засуетились. Непальские грузчики в потрепанных куртках и с безразличными лицами богов начали выгружать рюкзаки. Их движения были отработаны, быстры, лишены суеты. Для них это был не финал пограничного состояния между жизнью и смертью, а просто вторник. Их смех, резкий и гортанный, резал тишину.
Но я обернулся назад, к тому ущелью, что только что едва не стало нашей могилой. Солнце, поднявшись выше, золотило противоположный склон. Там, в сизой дымке, где нас швыряло как щепку, теперь парил коршун — черный символ на лазурном шелке неба. Без усилий. Спокойно. Насмешливо. «Добро пожаловать, — словно говорил его полет. — Вы справились. Пока что».
Грубое горловое пение ветра внезапно оборвалось, рассеченное чистым, ледяным и мелодичным звуком — точно удар хрусталя. Воздух, только что рвущийся в порыве, застыл в оцепенении. Рядом со стеной убогого аэропортного строения, смахивавшего на сарай, неподвижно стоял престарелый лама в бордовых одеяниях. В его опущенных руках блестели ритуальные колокольчики.
Он не смотрел на нас, только что сошедших с трапа. Его взгляд, мудрый и отрешенный, был устремлен на вершину, скрытую за дальними хребтами. Он тихо пел, благословляя горы, успокаивая духов, провожая и встречая путников. Его песнь была тонкой нитью, что связывала эту хрупкую обитель цивилизации с безмолвным, всевидящим миром льда и камня.
И тут до меня дошло. Это не просто посадка. Это — ритуал перехода. Мы не приехали. Мы прошли. Прошли через жерло ветра, через суд воздушной стихии. Лама благословлял не нашу удачную посадку, а наше вступление в иной мир. Мир, где человек — пылинка, а его амбиции — шепот против рева тысячелетних ледников.
Ко мне подошел Таманг шерпа, наш гид. Его лицо, обветренное и спокойное, как поверхность горного озера, тронула легкая улыбка.
— Сильный ветер сегодня, — сказал он просто, кивнув в сторону ущелья. — Гора проверяет. Если пропустила — значит, пока не против.
Он протянул чашку. Дымящийся сладкий чай с молоком. Горячая волна жизни растеклась по горлу, по желудку, отогревая ледяной ком страха, засевший внутри.
Я сделал последний глоток, поставил чашку и поднял глаза. Вверх, по тропе, что вилась из Луклы в облака. Там, в вышине, где зазубренный гребень хребта сливался с небом, лежала моя цель. Ее еще не было видно. Но я чувствовал ее. Как гигантский, спящий магнит. Как тихое, всепоглощающее притяжение.
Первый шаг по каменистой тропе прозвучал громче, чем удар шасси о землю. Это был не звук, а ощущение. Точка отсчета. Ноль. Отсюда начиналось все: боль, сомнение, восторг, преодоление. Отсюда начиналось восхождение.
Я вдохнул полной грудью лезвие гималайского воздуха и пошел навстречу белой безмолвной богине, что ждала, прикрытая вуалью облаков. Лукла, этот крошечный, дрожащий от пролетающих самолетов пятачок, осталась позади. Не как аэропорт. Как отработанная ступень — от нее зависело, преодолею ли я тяготение. Врата были пройдены. Стража — пропустила. Игра началась...
Что было дальше? Путь к вершине был полон испытаний. Продолжение истории — в книге «Эверест. Дотянуться до небес». Читайте онлайн по ссылке на Литрес
*Лукла (Lukla) — небольшой городок в районе Солукхумбу на востоке Непала. Это ключевой перевалочный пункт для туристов и альпинистов, направляющихся к Эвересту. Мировую известность ему принес аэропорт, считающийся одним из самых опасных в мире из-за короткой полосы (527 м) с крутым уклоном, начинающейся у обрыва и упирающейся в скалу.
#альпинизм #Эверест #высота #горы #Лукла #восхождение