Мужчина на каталке смотрел на меня мутными глазами. Седые волосы, заострившееся лицо, трясущиеся руки. Я читала его карту: Морозов Иван Петрович, 56 лет, инфаркт миокарда, состояние критическое.
— Доктор… — прохрипел он. — Помогите…
Я посмотрела на него. И узнала.
Двадцать лет назад этот человек швырнул мне в лицо слова, от которых я хотела умереть.
— Доктор, — позвала медсестра. — Будем оперировать?
Я молчала. Пять секунд. Десять.
— Татьяна Ивановна?
— Да, — выдохнула я. — Готовьте к операции.
Иван закрыл глаза. Не знаю, узнал ли он меня. Но я помнила всё.
20 лет назад. Роддом.
Я только родила. Лежала в палате, смотрела в окно. Иван должен был приехать за мной через час.
Он приехал с сумкой из секонд-хенда.
— Что это? — я вытащила кофточку. Она пахла чужим порошком и сигаретами.
— Детская одежда.
— Ваня… это же б/у…
— И что? Нормальные вещи. — Он швырнул сумку на кровать. — Или ты думала, я буду покупать новое? На один месяц?
— Но…
— Никаких «но». Коляску тоже возьмём б/у. И кроватку. Только идиоты покупают новое.
Я смотрела на него. На его дорогую импортную куртку. На часы. На золотую печатку на среднем пальце.
— У тебя же есть деньги…
— Есть. Мои деньги. Которые я заработал. А эта…, он ткнул пальцем в сторону детской палаты, это ты родила. Девчонку. Не наследника.
Я не заплакала. Странно, но не смогла. Просто смотрела на него и думала: «Кто этот человек?»
Хорошо, что приехали мои сёстры. Они привезли новый конверт, распашонки, шапочку.
Иван поморщился:
— Транжиры.
Вот тогда я заплакала.
15 лет назад. Наша квартира.
Таня пришла из школы. Ей было десять. Она показала мне дневник — одни пятёрки.
— Мам, смотри! Учительница сказала, я лучшая в классе!
— Молодец, солнышко. — Я обняла её.
— А папа обрадуется?
Я посмотрела на мужа. Он сидел на диване с газетой в руках.
— Ваня, посмотри. Таня отличница.
Он не поднял глаз.
— И что?
— Как «и что»? Дочь старается…
— Бумажки, — бросил он., Пятёрки в началке, это не достижение. Вот заработает свои деньги, тогда поговорим.
Таня стояла рядом. Сжимала дневник. Губы дрожали.
— Танюш, не слушай. Папа устал просто.
Она кивнула. Ушла в свою комнату. Я слышала, как она плачет, но не иду. Потому что сама на грани.
Вечером Иван сказал:
— У Тани обувь износилась.
— Да, надо купить новую.
— Зачем? Отдай ей свои сапоги.
— Ваня, у неё тридцать второй размер. У меня — тридцать восьмой.
— Подложит стельки.
Я встала. Взяла кошелёк. Вышла из квартиры. Купила дочери новые ботинки на свою зарплату.
Когда вернулась, Иван спросил:
— Сколько потратила?
— Три тысячи.
— Идиотка. Могла за две взять на рынке.
Я ничего не ответила. Просто подумала: «Ещё немного времени. Таня вырастет. И я уйду от него».
Но не ушла. Потому что боялась. Съёмная квартира стоила двадцать тысяч. Моя зарплата — тридцать. На что жить?
Так я и терпела.
5 лет назад. Больница.
Таня лежала на каталке. Бледная, худая. Врач выходил из операционной.
— Всё прошло хорошо. Опухоль удалили. Доброкачественная.
Я расплакалась от облегчения.
Иван стоял рядом. Молчал.
— Ваня, слышал? Всё хорошо.
— Слышал.
— Ты… ты не рад?
Он посмотрел на меня.
— Она пропустит полгода учёбы. Экзамены на носу.
— Господи, она только из операционной!
— Ну и что? Это отменяет экзамены?
Я развернулась и ушла. Села рядом с Таней. Гладила её по руке.
А через два месяца Таня вернулась в школу. Бледная, слабая, но вернулась. Она готовилась к экзаменам. Сидела над учебниками до двух ночи.
— Танюш, ложись спать. Заболеешь опять.
— Не могу, мам. Я столько пропустила…
— Давай возьмём репетитора?
— А папа разрешит?
Я знала ответ. Но всё равно спросила Ивана.
— Нет, — отрезал он. — Не разрешу. Пусть сама готовится. Учителя на уроках всё объясняют.
— Она болела! Пропустила полгода!
— Её проблемы.
— Ваня, ну хоть немного помоги…
— Я не обязан спонсировать её лень.
— Это не лень! Это болезнь!
— Мне плевать. Не поступит — пойдёт работать. Хоть дворником. Хоть на трассе стоять. Мне без разницы.
Я выбежала на балкон. Села на холодный пол. Закурила — первый раз за десять лет.
И подумала: «Господи, как я его ненавижу».
5 лет назад. День экзамена.
Таня вернулась домой. Села на диван. Смотрела в пол.
— Не сдала?
Она кивнула.
— Три балла не хватило.
Я обняла её. Она не плакала. Просто сидела.
— Ничего, солнце. Через год попробуешь ещё раз.
— Мам… а папа…
— Забудь про него.
Но Иван уже стоял в дверях. Лицо красное, руки сжаты в кулаки.
— Не сдала?
Молчание.
— Я спрашиваю — не сдала?!
— Нет, — тихо ответила Таня.
Он шагнул к ней. Я встала между ними.
— Ваня, остановись.
— Отойди.
— Нет.
Он оттолкнул меня. Схватил Таню за плечи.
— Ты понимаешь, что ты — НИКТО?! Ты не смогла сдать тупые экзамены! У МЕНЯ не могло родиться такой бестолочи!
— Пап…
— Заткнись! Ты не моя дочь! Не можешь быть моей! — Он обернулся ко мне. — Нагуляла девку! Признавайся!
— Ты спятил?!
— Завтра же сделаем тест ДНК! И когда выяснится, что я прав, вы обе пойдёте вон! К твоей бабке-поломойке!
Он схватил Таню за волосы. Дёрнул. Она вскрикнула.
Я не помню, как взяла сковородку. Не помню, как замахнулась.
Помню только, как Иван упал на пол. Смотрит на меня. Глаза — круглые от шока.
— Ты… ты меня ударила…
— Да. И ещё раз ударю, если не отойдёшь от моей дочери.
Он встал. Вытер кровь с разбитой губы.
— Всё. Вы мне больше не нужны. Убирайтесь из моей квартиры.
— С удовольствием.
Мы собрали вещи за двадцать минут. Таня плакала тихо, в углу. Я звонила маме.
— Мам, можем к тебе приехать?
— Леночка, что случилось?
— Потом расскажу. Можем?
— Конечно. Приезжайте.
Мы вышли из квартиры. Иван стоял у окна. Спиной к нам.
— Пап, — позвала Таня.
Он не обернулся.
— Прости меня. Я правда старалась…
Молчание.
— Пап, ну пожалуйста…
— Убирайтесь, — бросил он, не оборачиваясь.
Таня шла по лестнице и плакала. Я держала её за руку. И думала: «Я убью этого ублюдка. Когда-нибудь. Но убью».
4 года назад. Квартира мамы.
Таня сидела за столом. Перед ней — гора учебников.
— Танюш, ложись спать. Уже три ночи.
— Ещё немного, мам.
— Ты так заболеешь опять.
— Не заболею. Я должна поступить. Обязана.
Бабушка принесла чай. Села рядом.
— Танюша, а зачем тебе это? Ну не поступишь — не страшно. Найдёшь другую дорогу.
— Баб… я должна доказать.
— Кому?
Таня подняла глаза. В них — слёзы.
— Ему. Что я не бестолочь. Что я чего-то стою.
Бабушка обняла её.
— Дурочка. Ты и так чего-то стоишь. Ты не должна ему ничего доказывать.
— Должна. Иначе он был прав.
Через год Таня сдала экзамены на 98 баллов. Поступила на бюджет. На хирургию.
Я плакала от счастья. Звонила ей по десять раз на дню.
— Мам, хватит, я на лекции!
— Прости, солнце. Я просто так горжусь…
А Иван не позвонил. Ни разу.
Сегодня. Операционная.
Я стояла над ним. Скальпель в руке. Ассистент рядом.
— Татьяна Ивановна, начинаем?
Я смотрела на его лицо. Он был под наркозом. Беззащитный. Я могла сделать всё что угодно.
Одно неверное движение — и он не проснётся.
Никто не узнает. Спишут на осложнения.
— Татьяна Ивановна?
Я сжала скальпель.
Вспомнила, как он сидел читал газету и даже не посмотрел в мою сторону.
Как назвал меня «бестолочью».
Как дёрнул за волосы….
— Доктор, вы в порядке?
Я вздохнула.
— Да. Начинаем.
Операция длилась четыре часа. Я работала как автомат. Точно, быстро, профессионально.
Когда закончили, ассистент сказал:
— Вы его спасли. Он выживет.
Я кивнула. Сняла перчатки. Вышла.
Через неделю. Палата.
Иван лежал на кровати. Бледный, худой. Я вошла с его картой.
— Как самочувствие?
Он поднял глаза. Узнал. Побелел ещё сильнее.
— Та-таня, дочь ?
— Татьяна Ивановна. Ваш лечащий врач.
Молчание.
— Ты… ты меня оперировала?
— Да.
— И… спасла?
— Это моя работа.
Он отвёл взгляд.
— Спасибо.
Я развернулась, чтобы уйти.
— Таня, подожди!
Я остановилась. Не обернулась.
— Прости. Я был… я был чудовищем. Полным дураком. Ты права была тогда. Я опоздал на двадцать лет. Но… можно я хотя бы попробую? Исправиться?
Я обернулась. Посмотрела на него.
— Знаете, Иван Петрович, когда вы лежали на операционном столе, я думала: «Как легко. Одно движение — и его не станет».
Он смотрел на меня. Глаза — широко распахнуты.
— Но я вас спасла. Не потому что простила. И не потому что вы — мой отец. А потому что я — врач. И я даю клятву спасать жизни. Любые. Даже тех, кто разрушил мою.
— Таня…
— Но это не значит, что я хочу вас видеть. Вы опоздали не на двадцать лет. Вы опоздали на всю жизнь.
Я вышла из палаты. Закрыла дверь.
И только в ординаторской разрыдалась.
Через месяц.
Мама позвонила мне вечером.
— Таня, к тебе тут кое-кто пришёл.
— Кто?
— Отец. Сидит на лестнице. Говорит, будет ждать, пока ты не приедешь.
Я вздохнула.
— Скажи, что я в командировке.
— Таня…
— Мам, пожалуйста.
Она помолчала.
— Он плачет, доченька. Сидит и плачет.
Я закрыла глаза.
— Не моя проблема.
Повесила трубку. Села на диван. Смотрела в потолок.
А через час всё равно поехала к маме.
Отец сидел на ступеньках. Седой, сгорбленный, с костылём. Когда увидел меня, попытался встать.
— Не надо, — сказала я.
Он сел обратно.
— Таня… я знаю, ты не хочешь меня видеть. Но я хотел отдать тебе это.
Он протянул конверт.
— Что это?
— Дарственная. На квартиру. Ту, где вы жили. Я переоформил её на тебя.
Я не взяла конверт.
— Мне не нужна ваша квартира.
— Пожалуйста. Это… это всё, что я могу.
— Вы думаете, квартира всё исправит?
Он покачал головой.
— Нет. Я понимаю. Ничего уже не исправить. Но… я хочу хотя бы это сделать. Для тебя. И для Лены.
Я смотрела на него. На этого старого, больного человека, который когда-то разрушил моё детство.
— Вы знаете, что самое страшное? — сказала я тихо. — Не то, что вы называли меня бестолочью. Не то, что отказывали в деньгах. А то, что когда я приносила пятёрки, вы даже не смотрели на меня. Мне было десять лет. И я думала: «Может, если я стану лучше, он меня полюбит». Но вы не любили. Никогда.
Иван плакал. Тихо, беззвучно.
— Прости…
— Я пыталась. Двадцать лет пыталась вас простить. Но не могу. Потому что вы украли у меня детство. И я никогда его не верну.
Я развернулась.
— Таня!
Остановилась.
— Можно… можно я хотя бы иногда буду звонить? Узнавать, как ты?
Я помолчала.
— Нет. Не надо.
И ушла.
Сегодня. Моя квартира.
Я сижу на кухне. Пью чай. Смотрю в окно.
На столе лежит конверт. Дарственная.
Я так и не взяла её. Но мама принесла.
— Танюш, возьми. Это твоё по праву.
Я открыла конверт. Прочитала.
Квартира правда переоформлена на меня.
Там, внизу, его почерк: «Прости меня. Пожалуйста. Папа».
Я смяла бумагу. Хотела выбросить.
Но не смогла.
Потому что я всё ещё та десятилетняя девочка, которая ждёт, когда папа посмотрит на её пятёрки.
И ненавижу себя за это.
