Алиса положила вилку на край тарелки. Тонкий звон металла о фарфор.
— Мам, а тебе не обидно?
Я подняла голову. Двадцать три года — острые скулы, уверенный взгляд, ухоженные ногти с бежевым покрытием. Она выросла.
— Что не обидно?
— Ну, что ты ничего не достигла.
Воздух застрял в горле.
Денис — двадцать лет, мой младший — сидел напротив, ковырял курицу. Широкие плечи, модная щетина. Он поднял глаза и кивнул. Просто кивнул, будто сестра сказала что-то очевидное.
— Я имею в виду, — Алиса постучала ногтями по столу, — мама Кати — директор школы. Мама Лёши — адвокат. А ты... Ну, ты понимаешь.
Я понимала.
Часы на стене тикали. Гул холодильника. Запах жареной курицы с травами — я готовила три часа, хотела порадовать детей. Они приехали на выходные. Редкость теперь.
Виктор снял очки и начал протирать стёкла. Пятьдесят один год, седина на висках, сутулость от работы за компьютером. Двадцать шесть лет вместе. Он молчал.
— А что я должна была достичь? — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидала.
— Мам, ну не начинай. — Алиса закатила глаза. — Я не хочу тебя обидеть. Просто... Все мои подруги говорят о своих мамах — карьера, проекты, достижения. А я что скажу? Что ты двадцать лет просидела дома?
Рука застыла над тарелкой. Вилка в пальцах вдруг стала тяжёлой.
— Я не сидела дома.
— Ну да, — Денис усмехнулся. — Ты возила нас на секции. Это, типа, работа?
Я посмотрела на сына. Его я кормила грудью до полутора лет. Не спала ночами, когда резались зубы. Учила читать, считать, плавать. Возила на шахматы в другой конец города — три пересадки, два часа в один конец.
— Это не работа, — сказала я тихо. — Это была жизнь.
Алиса вздохнула. Снисходительно — такой вздох я слышу всё чаще.
— Мам, мы не критикуем. Мы просто... ну, не понимаем. Папа работал, строил карьеру. А ты? Неужели тебе не хотелось чего-то большего?
Виктор надел очки. Посмотрел на меня. И отвёл взгляд.
Я встала.
— Куда ты? — Алиса нахмурилась. — Мы же разговариваем.
— На балкон. Мне нужен воздух.
Вышла. Закрыла дверь. Прислонилась к перилам.
Город внизу жил своей жизнью. Машины, голоса, чей-то сигаретный дым снизу. Вечернее солнце. Горшки с петуниями, которые я высадила в мае.
Двадцать лет я была «просто мамой». Возила, готовила, проверяла уроки, разбирала конфликты, лечила простуды, сидела у кроватей, читала сказки. Отдала им всё.
А они видят пустоту.
Я сжала перила. Металл холодный под пальцами.
Из кухни донёсся смех. Дети что-то обсуждали. Наверное, уже забыли про разговор. Для них это было ничего — простой вопрос. Для меня — приговор.
За спиной открылась дверь.
— Марин.
Виктор. Его голос — тот же, что двадцать шесть лет назад. Мягкий. Осторожный. Избегающий острых углов.
— Они не хотели обидеть.
Я не обернулась.
— Я знаю.
— Они молодые. Не понимают.
— А ты? — я повернулась. — Ты понимаешь?
Он стоял в дверях. Очки отражали закатный свет.
— Марин, давай не будем...
— Не будем что?
Он вздохнул. Снял очки. Потёр переносицу.
— Я устал. Давай поговорим завтра.
И ушёл.
Я осталась одна. С петуниями. С городом внизу. С вопросом, который дети задали так легко, будто спрашивали о погоде.
«Почему ты ничего не добилась?»
Потому что выбрала вас.
Но они этого не знали. И, кажется, не хотели знать.
В кухне повисла тишина. Только гул холодильника — дети уже разошлись по комнатам.
***
Три часа ночи. Дети уехали — Алиса к себе на съёмную квартиру, Денис в общежитие. Виктор храпел в спальне.
Я сидела на кухне. Не могла уснуть.
Часы на стене — те самые, что повесили сюда двадцать лет назад, когда переехали в эту квартиру. Денису было несколько месяцев. Алисе — три года.
Встала. Открыла верхний шкаф — тот, куда никто не заглядывает. Банки с вареньем, старые формы для выпечки, какие-то коробки.
И папка. Картонная, потёртая, с логотипом издательства «Слово».
Я достала её. Руки дрожали.
Двадцать пять лет. Четверть века эта папка лежала здесь. Я не открывала её ни разу за последние лет десять. Может, пятнадцать.
Положила на стол. Развязала тесёмки.
Контракт. Пожелтевшая бумага, напечатанный текст, пустая строка для подписи. «Главный редактор детской литературы. Оклад... Обязанности...»
Я провела пальцем по буквам. Они выцвели, но всё ещё читались.
Двадцать три года мне тогда было. Столько, сколько Алисе сейчас.
Под контрактом лежала фотография. Я — молодая, в строгом платье, с блокнотом в руках. Редакционная планёрка. Кто-то щёлкнул на память.
Смотрела на себя и не узнавала. Эта девушка с горящими глазами, с планами, с амбициями. Куда она делась?
На дно кухонного шкафа. Между вареньем и формами для кексов.
Я закрыла папку. Но не убрала. Положила перед собой на стол.
На соседней полке, за стеклянной дверцей буфета, висел фартук. Белый, заляпанный разноцветными пятнами. Детские рисунки маркерами — цветы, солнце, криво написанное «МАМА». Алиса рисовала в шесть, Денис добавлял свои каракули в четыре.
Я хранила его. Не знаю зачем. Как доказательство. Или как напоминание.
Они не помнят этот фартук. Не помнят, как рисовали. Не помнят, как я носила его каждый день, готовя им завтраки, обеды, ужины. Тысячи завтраков. Тысячи обедов.
А помнят только то, чего нет. Карьеру. Достижения. Статус.
Было уже почти четыре.
Я сидела в темноте и смотрела на папку с контрактом. На фартук за стеклом.
И думала о том дне, когда всё могло пойти иначе.
***
Двадцать пять лет назад. Осень, две тысячи первый год.
Кабинет главного редактора пах старой бумагой и крепким кофе. Высокие потолки, стеллажи до потолка, книги везде — на полках, на столе, на подоконнике. Тяжёлый дубовый стол, за которым сидел Павел Андреевич — седой, с густыми бровями, в вязаном жилете.
— Садись, Марина.
Я села на краешек стула. Блокнот прижала к груди.
Он смотрел на меня поверх очков. Тех самых очков, которые постоянно сползали на кончик носа.
— Ты работаешь у нас сколько? Год?
— Полтора.
— Полтора, — он кивнул. — И за эти полтора года ты сделала больше, чем Семёнова за десять. Серия «Сказки народов мира» — твоя идея. Переиздание Чуковского с новыми иллюстрациями — тоже твоя. Тираж вырос на треть.
Сердце стучало быстрее обычного.
— Семёнова уходит на пенсию. — Он снял очки, положил на стол. — Мне нужен новый главный редактор детского направления. И я хочу, чтобы это была ты.
Дыхание перехватило. Как сегодня вечером, на кухне.
— Я?
— Ты.
— Но мне двадцать три...
— И что? — он усмехнулся. — Мне было двадцать пять, когда я стал заведующим отделом. Возраст — не аргумент. Талант — аргумент. А у тебя он есть.
Он протянул мне папку. Картонную, с логотипом издательства.
— Контракт. Посмотри, обдумай. Оклад хороший, перспективы — лучше. Через пять лет можешь стать директором направления. Через десять — кто знает.
Я взяла папку. Пальцы дрожали.
— Но у меня... — я запнулась. — Я недавно вышла замуж. И мы планируем детей.
Павел Андреевич откинулся в кресле.
— Марина, я не буду тебе врать. Эта работа — не с девяти до шести. Командировки, выставки, переговоры. Если хочешь достичь чего-то серьёзного — придётся выбирать. Не сразу, но придётся.
— Выбирать между чем?
Он помолчал.
— Между карьерой и всем остальным. Так устроен мир. Несправедливо, но честно.
Я шла домой с папкой под мышкой. Ноябрьский ветер бил в лицо, но я не чувствовала холода. Голова гудела.
Виктор ждал дома. Мы тогда снимали однушку на окраине — маленькую, с тараканами, но свою. Он сидел на кухне, пил чай.
— Ну что? — спросил он, увидев моё лицо. — Что случилось?
Я положила папку на стол. Рассказала всё.
Он слушал молча. Потом взял папку, пролистал контракт.
— Хорошие условия.
— Да.
— Но?
Я села напротив. Посмотрела на него.
— Он сказал, что придётся выбирать. Между карьерой и детьми.
Виктор нахмурился.
— Это он так сказал?
— Не прямо. Но смысл такой.
Он помолчал. Потёр переносицу — тем же жестом, что и сейчас, двадцать пять лет спустя.
— Марин, ты хочешь детей?
— Хочу. Ты же знаешь.
— И я хочу. — Он взял меня за руку. — Но я хочу и чтобы ты была счастлива. Если эта работа...
— Я не знаю, — перебила я. — Не знаю, что меня сделает счастливой.
Мы сидели на той маленькой кухне. За окном темнело. Где-то играла музыка — соседи сверху.
— Можно попробовать совместить, — сказал Виктор. — Другие же как-то справляются.
— Как?
— Няни. Помощники. Моя мама могла бы помогать.
Я представила. Чужой человек с моим ребёнком. Я на работе до ночи, дома только на выходных. Первые слова, первые шаги — всё мимо меня.
— Не хочу, — сказала я тихо.
— Что не хочешь?
— Чтобы мои дети росли с нянями. Я хочу быть рядом. Сама.
Виктор погладил мою руку.
— Тогда, может, подождать? Годик-два поработаешь, потом...
— Годик-два — и мне тридцать. Потом ещё подождать — и тридцать пять. А потом уже поздно.
Он молчал.
— Мне нужно выбрать, — сказала я. — И я выбираю детей. Наших детей.
— Ты уверена?
— Да.
Неправда. Я не была уверена. Но сказала «да», потому что так было правильно. Так мне казалось тогда.
Контракт остался неподписанным. Папка легла на полку. Потом переехала в шкаф. Потом — на самый верх, за варенье и формы для кексов.
А через два года родилась Алиса.
И всё закрутилось.
***
Две тысячи шестой год. Зима. Три часа ночи.
Детская комната. Ночник в форме звезды бросал мягкий свет на стены. Над кроваткой крутился мобиль — слоники и жирафы.
Денис орал.
Ему было четыре месяца. Колики. Или зубы. Или просто так — младенцы иногда орут просто так, без причины.
Я качала его на руках. Вперёд-назад, вперёд-назад. Ноги гудели. Глаза жгло от недосыпа.
— Ш-ш-ш, маленький. Ш-ш-ш.
Он не слышал. Или слышал и игнорировал. Крик такой — высокий, пронзительный. Сквозь стены, сквозь уши, сквозь мозг.
Алиса спала в соседней комнате. Ей три года. Скоро проснётся от крика брата, и тогда будет двое орущих детей вместо одного.
Виктор — в командировке. Третья за месяц. Проект важный, говорил он. Без меня не справятся. Вернусь через неделю.
Неделю. Семь ночей. Одна.
Я села в кресло, не переставая качать. Денис чуть притих, потом завёлся снова.
— Пожалуйста, — прошептала я. — Пожалуйста, просто поспи.
Он не слышал.
Комната плыла. Стены покачивались. За окном — ничего. Только свет ночника, крик и бесконечное качание.
Пахло детским кремом и молоком. Срыгнул — опять менять футболку. Третья за ночь.
Я посмотрела на часы. Три двадцать. Через три часа вставать, кормить Алису, вести в садик. Потом обратно — кормить Дениса, укладывать, стирать, готовить. И снова ночь. И снова этот крик.
Слёзы покатились сами.
Я плакала тихо, чтобы не разбудить дочь. Качала сына и плакала. От усталости. От одиночества. От того, что никто не видит.
Денис вдруг замолчал. Посмотрел на меня своими тёмными глазёнками.
— Ма, — сказал он. Первый раз.
Не «мама». Просто «ма». Звук, который мог значить что угодно.
Но я услышала: «Мама».
Прижала его к груди. Он засопел, уткнулся в плечо.
— Я здесь, — прошептала я. — Я никуда не денусь.
И не делась.
Семь лет без отпуска. Без выходных. Без ночей, когда можно просто спать. Без книг, без фильмов, без подруг. Только дети, дом, дети, дом.
Виктор работал. Зарабатывал. Строил карьеру. А я строила их — Алису и Дениса. По кирпичику, по бессонной ночи, по проверенному домашнему заданию.
Они не помнят. Конечно, не помнят. Кто помнит то, что было в четыре месяца?
Но я помню.
Каждую ночь.
***
Две тысячи четырнадцатый год. Сентябрь. Первое сентября.
Школьный двор пах прелыми листьями и духами — много мам, много духов. Крыльцо украшено шарами. Транспарант: «С Днём знаний!»
Алиса — одиннадцать лет, белые банты, новая форма. Она шла впереди, и я видела её прямую спину, её уверенную походку.
— Мам, не иди так близко, — бросила она через плечо. — Неудобно.
Я отстала на пару шагов.
Вокруг — другие родители. Мамы в деловых костюмах, с телефонами у уха. Кто-то отдавал распоряжения, кто-то договаривался о встречах.
— Да, в три у Иванова, потом в пять совещание... Нет, успею, успею...
Я стояла в своих джинсах и простой блузке. Без телефона у уха. Без совещаний.
Алиса добежала до подружек, они обнялись, захихикали. Я осталась у ограды.
Телефон зазвонил.
— Алло?
— Марина? Это Светлана Игоревна из «Слова».
Сердце дрогнуло. Издательство. Тринадцать лет спустя.
— Да, слушаю.
— Марина, помнишь, я говорила про проект детских энциклопедий? Мы запускаемся. И мне нужен редактор. Человек с опытом, с пониманием аудитории. Я сразу подумала о тебе.
Горло сжалось. Я отошла от толпы, прислонилась к дереву.
— Светлана Игоревна, я... Я тринадцать лет не работала.
— Знаю. Но у тебя было чутьё. Лучшее, что я видела. Такое не пропадает.
Листья падали с клёна. Жёлтые, красные, оранжевые.
— Что за условия?
— Полная ставка. Офис в центре. Оклад — хороший, не обижу. Командировки редко, в основном работа с текстами.
Я закрыла глаза. Представила: офис, книги, планёрки. Я — редактор. Снова.
— Когда нужно решить?
— До конца недели. Марина, это хороший шанс. Не упусти.
Я повесила трубку.
Алиса бежала ко мне — лицо раскраснелось, глаза сияли.
— Мам! Меня выбрали в совет школы! Представляешь?
— Правда? — я обняла её. — Поздравляю, милая.
— Ты придёшь на собрание? В среду вечером?
Среда. Через два дня.
— Конечно, приду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она убежала обратно к подружкам.
Я стояла под клёном. Телефон в руке. Листья под ногами.
Если взять работу — не успею на собрания. На утренники. На конкурсы чтецов. На родительские комитеты. Денису восемь, ему ещё нужна помощь с уроками. Алиса — подросток, самый сложный возраст.
Сжала телефон так, что побелели костяшки.
В пятницу я позвонила Светлане Игоревне.
— Спасибо за предложение. Но я не смогу.
— Марина...
— Простите. Не сейчас.
Положила трубку. Посмотрела в окно. Алиса и Денис играли во дворе — догонялки, смех, визг.
Не сейчас.
Никогда.
Я знала это уже тогда. Но сказала себе: «Не сейчас». Так легче.
Прошло двенадцать лет. Дети выросли. И спросили: «Почему ты ничего не достигла?»
Потому что выбрала вас. Каждый раз — вас.
Но вы этого не помните.
***
Утро после ужина. Воскресенье.
Я проснулась раньше Виктора. На кухне всё ещё пахло вчерашней курицей.
Убрала со стола папку с контрактом. Положила обратно в шкаф.
Телефон молчал. Ни Алиса, ни Денис не написали. Не позвонили. Наверное, не считали нужным.
Открыла шкаф в прихожей. На верхней полке — коробка с грамотами. Достала, села на пол.
Диплом первой степени по математике — Денис, пятый класс. Грамота за победу в конкурсе чтецов — Алиса, третий. Сертификат участника олимпиады по биологии. По химии. По литературе.
Я возила их на эти олимпиады. Вставала в пять утра, чтобы успеть на другой конец города. Ждала в коридорах, пока они писали. Радовалась каждой победе, утешала после поражений.
Что-то сжалось внутри. Глаза защипало.
Они не помнят. Почему они не помнят?
— Марин?
Виктор стоял в дверях. Заспанный, в старой футболке.
— Ты чего на полу?
— Смотрю. Просто смотрю.
Он подошёл, сел рядом. Поднял одну грамоту, прочитал.
— Денис тогда так радовался.
— Помнишь?
— Конечно.
На соседней полке, за стеклянной дверцей, виднелся тот самый фартук с детскими рисунками. Я хотела показать им. Но не стала.
Мы сидели на полу прихожей, среди детских побед. Которые теперь — просто бумажки в коробке.
— Витя.
— М?
— Почему ты вчера молчал?
Он не ответил сразу. Положил грамоту обратно.
— Не знал, что сказать.
— Они меня... — я запнулась. — Они меня обесценили. При тебе. А ты молчал.
— Марин, они не хотели обидеть. Правда.
— Это не ответ.
Он снял очки. Потёр переносицу.
— Я не знаю, как им объяснить. Они выросли в другом мире. У их друзей — работающие мамы. Для них это норма. А ты...
— Что я?
— Ты выбрала иначе. Они не понимают почему.
— А ты? Ты понимаешь?
Он посмотрел на меня.
— Я знаю, чем ты пожертвовала. Видел каждый день.
— Тогда почему не сказал им?
— Потому что... — он замялся. — Потому что это твоя история. Не моя. Я не хочу говорить за тебя.
Я встала. Ноги затекли от сидения на полу.
— Моя история, — повторила я. — Которую вы все предпочитаете не замечать.
— Марин...
— Двадцать лет, Витя. Двадцать лет я была невидимой. Для них — само собой разумеющееся. Еда на столе, чистая одежда, помощь с уроками — это же просто появляется, да? Из воздуха?
Он молчал.
— Ты строил карьеру. Они строили своё будущее. А я? Я строила их. Но это не считается достижением, верно?
— Считается, — тихо сказал он.
— Правда? Тогда почему никто ни разу не сказал спасибо?
Он не ответил. Потому что ответа не было.
Я ушла на балкон. Снова. Это становилось привычкой.
Город просыпался. Воскресное утро, люди с детьми в парке, собаки, велосипеды.
Телефон в кармане. Молчит.
Я могла бы позвонить сама. Сказать: «Давайте поговорим. Объясню вам, почему всё так вышло».
Но что-то во мне сопротивлялось. Почему я должна оправдываться? За что? За то, что выбрала их?
Нет. Пусть сами.
Если захотят — позвонят. Если нет...
Значит, нет.
Я положила телефон экраном вниз на перила.
Ветер качал петунии в горшках. Где-то внизу засмеялся ребёнок.
За двадцать три года у Алисы было всё: хороший дом, любящая мама, поддержка в любой ситуации. У Дениса — то же самое. Я не пропустила ни одного утренника, ни одного собрания, ни одного дня рождения.
И теперь они смотрят на меня и видят неудачницу.
Женщину без амбиций.
Пустое место на фоне «успешных» матерей.
Может, они правы. Может, я правда ничего не достигла. Кто я? Просто мама. Без должности, без офиса, без визитки.
Но если убрать всё это — должности, офисы, визитки — что останется?
Останутся ночи без сна. Останется тот фартук с детскими рисунками. Останутся грамоты в коробке. Останется контракт, который я так и не подписала.
Останусь я.
Только вот дети этого не видят.
Виктор вышел на балкон.
— Марин, я поеду к родителям. Мама просила помочь с компьютером.
— Езжай.
— Ты как?
— Нормально.
Он постоял ещё секунду. Потом ушёл.
Я слышала, как хлопнула входная дверь. Как завёлся мотор.
Осталась одна.
***
Месяц спустя.
Алиса не звонила. Денис написал один раз — попросил рецепт борща для девушки. Я отправила. Он ответил: «Спасибо».
И всё.
Виктор ездил к детям сам. Раз в неделю — к Алисе на кофе. По выходным — с Денисом в спортбар на футбол.
— Она спрашивала о тебе, — сказал он однажды.
— Что спрашивала?
— Почему не звонишь.
— Потому что жду, когда она поймёт.
— Что поймёт?
— Хоть что-нибудь.
Он не стал спорить.
Отношения стали холодными. Не ледяными, нет. Просто — прохладными. Как осенний вечер без куртки. Терпимо, но неуютно.
Я научилась с этим жить.
Однажды вечером нашла в интернете курсы редакторов. Записалась. Онлайн, по вечерам. Виктор удивился.
— Зачем тебе?
— Для себя.
— В сорок восемь?
— А что, поздно?
Он не нашёлся с ответом.
Я начала учиться. Впервые за двадцать лет — что-то для себя. Оказалось, чутьё никуда не делось. Павел Андреевич был прав.
Сегодня — воскресенье. Вечер. Я сижу на балконе с ноутбуком. Проверяю домашнее задание по курсу. Смешно — двадцать лет проверяла чужие задания, теперь проверяю своё.
Телефон вибрирует.
Алиса.
Сердце дрогнуло. Ответить?
Отвечаю.
— Мам, привет.
— Привет.
Пауза. Она явно не знает, что сказать.
— Как дела?
— Нормально. А у тебя?
— Тоже... Мам, я хотела... — она запнулась. — Папа сказал, ты на курсы пошла.
— Да.
— Это... это круто. Правда.
— Спасибо.
Ещё пауза.
— Мам, я не хотела тебя обидеть. Тогда, за ужином.
— Знаю.
— Просто... я не понимаю. Почему ты не работала? Я реально не понимаю.
Я смотрю на город внизу. Огни, машины, люди.
— Алиса, ты помнишь, как болела ветрянкой в семь лет?
— Смутно.
— Я сидела рядом с тобой десять ночей подряд. Мазала зелёнкой, читала сказки, держала за руку, когда было плохо.
— Я не помню.
— Я знаю. Ты и не должна помнить. Тебе было семь.
— К чему ты это?
— К тому, что это и есть моя работа. Была. Двадцать лет. Только её никто не видит, потому что хорошая мама — невидимая. Когда всё хорошо — это «само собой». Когда плохо — «а где была мама?».
Тишина на том конце.
— Я не прошу тебя понимать, — говорю я. — Ты поймёшь, когда у тебя будут свои дети. Или не поймёшь. Это не так важно.
— А что важно?
Думаю.
— Важно то, что я выбрала. Не пожалела. И продолжаю выбирать. Теперь — себя.
— Мам...
— Мне пора. Звони, если хочешь. Или не звони. Решать тебе.
— Мам, подожди...
Я не отключаюсь.
— Я... мне жаль. Что я так сказала. Про «ничего не добилась».
— Принято.
— Это всё? Просто «принято»?
— А что ты хочешь услышать?
Пауза.
— Не знаю.
— Вот когда узнаешь — позвони снова.
Отключаюсь.
Ноутбук показывает незаконченное задание. Петунии качаются на ветру. Город внизу живёт своей жизнью.
А я — своей.
Впервые за двадцать лет — своей.
Телефон молчит. Наверное, Алиса обиделась. Или думает. Или оба варианта сразу.
Я не знаю, что будет дальше. Помиримся ли мы по-настоящему. Поймут ли они когда-нибудь. Простят ли — если вообще есть что прощать.
Но я знаю одно: я двадцать лет жила для них. Теперь — моя очередь.
Может, поздно. Может, не очень.
Но я пробую.
И это уже достижение. Моё. Личное.
Которого никто не может обесценить.
Город внизу. Огни. Вечер.
Фартук с детскими рисунками всё ещё висит в буфете. Контракт — в шкафу. Грамоты — в коробке.
А я — на балконе. С ноутбуком. С курсами. С жизнью, которая всё ещё продолжается.
И с вопросом, который не даёт мне покоя:
Права я была, что промолчала двадцать лет? Или права дочь — что спросила?
Не знаю.
Впереди лучшее — оставайтесь со мной, подпишитесь!