Шкаф в квартире свекрови стоял в дальней комнате, той самой, что когда-то была кабинетом её покойного мужа. Старый, советский, с резными дверцами и запахом нафталина. Мне выделили в нём ровно одну полку. Одну. На пятерых человек в трёхкомнатной квартире, где мне с первого дня дали понять, что я здесь гостья. Нежеланная, между прочим, гостья.
Замуж за Виталика я вышла в двадцать три года. Познакомились мы на работе, он тогда только устроился к нам в отдел продаж, а я сидела в бухгалтерии. Высокий, улыбчивый, с ямочками на щеках. Цветы носил, стихи читал. Я и растаяла, дура молодая. Мама моя сразу сказала, что парень хороший, но слабохарактерный. Я тогда обиделась, а зря.
Свадьбу сыграли скромную, в кафе на окраине города. Маргарита Павловна, свекровь моя будущая, сидела за столом с таким лицом, будто лимон жевала. Ни разу за вечер не улыбнулась, даже когда молодые кричали «горько». А после свадьбы выяснилось, что жить нам негде. Вернее, есть где, но только у неё.
– Временно, – сказал тогда Виталик, – поживём у мамы, накопим на первый взнос, ипотеку возьмём.
Временно растянулось на семь лет.
Маргарита Павловна работала завучем в школе и привыкла командовать. Дома она тоже командовала. Когда вставать, что готовить, как стирать, куда ставить обувь. Виталик слушался её беспрекословно, а я пыталась приспособиться. Первое время даже получалось.
Дочку я родила через год после свадьбы. Назвали Машенькой, в честь моей бабушки. Свекровь хотела назвать Светланой, как её мать, но тут уж я упёрлась. Единственный раз за все годы, когда я настояла на своём. Маргарита Павловна мне этого не простила.
Маша росла тихой, спокойной девочкой. Училась хорошо, не хулиганила. Свекровь её любила, но как-то странно любила. С претензией, что ли. Постоянно делала замечания, сравнивала с соседскими детьми, ставила в пример каких-то мифических отличников из её школы.
– Вот Петрова из восьмого «Б», – говорила она за ужином, – на олимпиаде по математике первое место заняла. А Маша даже таблицу умножения толком не знает.
Маше тогда было шесть лет.
Я молчала. Виталик молчал тоже. Он вообще всегда молчал, когда дело касалось его матери. Словно язык проглатывал.
Та самая полка в шкафу досталась мне не сразу. Первые полгода я жила из чемодана. Буквально. Свекровь говорила, что в шкафах нет места, что надо разобрать старые вещи, что как-нибудь потом освободим угол. Потом так и не наступало.
Однажды я не выдержала и попросила Виталика поговорить с матерью. Он поговорил. После этого разговора Маргарита Павловна демонстративно выбросила три своих старых платья и освободила мне ровно одну полку. Узкую, нижнюю, ту, где раньше лежали какие-то тряпки.
– Вот, – сказала она, – пользуйся. Больше места нет.
Я сложила туда самое необходимое. Остальное так и осталось в чемодане под кроватью.
Годы шли, ничего не менялось. Виталик получал повышения, зарплата росла, но денег на первый взнос почему-то не накапливалось. Куда они девались, я так и не поняла. Он отдавал матери на хозяйство, покупал какие-то вещи себе, ездил с друзьями на рыбалку. А ипотека всё откладывалась и откладывалась.
Маше исполнилось семь, потом десять, потом тринадцать. Она выросла в этой квартире, привыкла к бабушкиным придиркам, научилась не обращать внимания. Я тоже научилась. Почти.
А потом случилось то, что случилось.
Мне тогда было тридцать семь. Обычный вторник, середина апреля. Я вернулась с работы раньше обычного, потому что отпросилась в поликлинику, но очередь оказалась небольшой, и я управилась быстро.
Дверь в квартиру была открыта. Не нараспашку, но приоткрыта. Из дальней комнаты доносились какие-то звуки. Я зашла тихо, разулась и пошла посмотреть, что происходит.
Маргарита Павловна стояла у того самого шкафа с резными дверцами. Моя полка была открыта, и свекровь методично выбрасывала мои вещи в большой чёрный мешок. Один за другим. Свитера, блузки, платья.
– Что вы делаете? – спросила я.
Голос у меня охрип, будто простудилась.
Она даже не обернулась.
– Порядок навожу, – ответила она спокойно, – здесь столько хлама накопилось. Неприлично.
– Это мои вещи!
– Твои? – она наконец повернулась ко мне. – А где доказательства? Ты здесь семь лет живёшь на птичьих правах. Ни копейки за квартиру не платишь, а ещё претензии предъявляешь.
Я стояла как вкопанная и смотрела, как мои вещи летят в мусорный мешок. Там было платье, которое я купила на первую зарплату. Там была кофта, которую связала мама. Там были фотографии маленькой Маши, которые я хранила в коробочке на той же полке.
– Мать мужа выбросила мои вещи из шкафа, – подумала я тогда, – и даже не считает нужным извиниться.
Я развернулась и вышла из комнаты. В прихожей меня затрясло. Руки дрожали, когда я доставала телефон и набирала номер Виталика.
– Привет, – ответил он бодро, – что случилось?
– Твоя мать выбрасывает мои вещи.
Пауза.
– В каком смысле?
– В прямом. Приезжай домой.
Он приехал через час. К тому времени Маргарита Павловна уже вынесла мешок с моими вещами на мусорку во дворе. Я сидела на кухне и пила холодный чай. Плакать не хотелось. Хотелось что-то сломать.
Виталик зашёл на кухню, посмотрел на меня, потом на мать, которая невозмутимо чистила картошку у раковины.
– Мам, – сказал он, – это правда?
– Что именно?
– Что ты выбросила Лизины вещи.
Маргарита Павловна пожала плечами.
– Там был хлам. Старьё. Моль бы завелась.
– Там были мои вещи! – не выдержала я. – Мои личные вещи! Фотографии дочери!
– Не кричи, – оборвала меня свекровь, – соседи услышат.
Я посмотрела на Виталика. Ждала, что он скажет что-нибудь. Встанет на мою сторону. Хоть раз в жизни защитит меня перед своей матерью.
Он молчал.
– Виталик, – сказала я, – ты что-нибудь скажешь?
Он переступил с ноги на ногу. Почесал затылок.
– Ну, мам, ты это... Надо было спросить сначала.
Вот и вся защита. Надо было спросить. Сначала.
Я встала из-за стола.
– Маша у подруги ночует, – сказала я, – заберу её завтра утром. А вечером мы уезжаем.
– Куда? – удивился Виталик.
– К маме.
Он открыл рот, закрыл. Снова открыл.
– Лиза, ну ты чего... Из-за каких-то тряпок...
– Каких-то тряпок, – повторила я, – понятно.
Собирать мне было особо нечего. Чемодан из-под кровати, сумка с документами, Машины школьные принадлежности. Всё уместилось в две руки.
Маргарита Павловна не вышла проводить. Стояла у окна на кухне и смотрела во двор, будто там происходило что-то интересное. Виталик топтался в прихожей.
– Лиза, подожди, давай поговорим...
– О чём?
– Ну... о нас. О семье.
– Семья, – я усмехнулась, – это когда муж защищает жену. А не когда он молчит, пока его мать выбрасывает её вещи на помойку.
Я вышла и закрыла за собой дверь.
К маме мы с Машей добрались поздно вечером. Она жила в небольшом городке в трёхстах километрах от областного центра. Однокомнатная квартира в хрущёвке, пенсия библиотекаря, но зато тишина и покой.
– Проходите, – сказала мама, открыв дверь, – я уже постелила.
Она не стала расспрашивать. Всё поняла по моему лицу.
Маша восприняла переезд спокойно. Ей давно не нравилось жить с бабушкой Ритой, как она называла свекровь. Слишком много правил, слишком много придирок. У бабушки Тони, моей мамы, было тесно, но зато уютно.
Виталик звонил каждый день первую неделю. Просил вернуться, обещал поговорить с матерью, клялся, что всё изменится. Я слушала и не верила. Семь лет обещаний научили меня не верить.
На вторую неделю звонки стали реже. На третью он позвонил один раз и сообщил, что подаёт на развод.
– Мама считает, что так будет лучше, – сказал он.
– Для кого?
– Для всех.
Развод оформили быстро. Делить было особо нечего. Квартира принадлежала свекрови, машина была записана на Виталика, накоплений не имелось. Мне достались только Машины алименты, которые бывший муж платил первые полгода исправно, а потом стал задерживать.
Мама помогала как могла. Я устроилась работать в местную бухгалтерию, зарплата была меньше, чем в городе, но на жизнь хватало. Маша пошла в новую школу, нашла подруг, привыкла.
Жили мы втроём в той самой однушке. Тесно, конечно, но дружно. Мама спала на диване в комнате, мы с Машей на раскладушках. По вечерам пили чай с вареньем и смотрели сериалы по старенькому телевизору.
А потом случилось неожиданное.
Маме от её тётки досталась квартира. Та самая тётка, которую мы видели раз в пять лет на семейных праздниках, вдруг вспомнила о нас и переписала свою двушку на маму. Сама тётка уехала к сыну в другой город и возвращаться не собиралась.
Квартира была старенькая, но крепкая. Два этаж кирпичного дома, высокие потолки, большие окна. Требовался ремонт, но не капитальный. Обои переклеить, полы покрасить, сантехнику заменить.
Мы переехали туда через три месяца после развода. Мама настояла, чтобы квартира была оформлена на меня.
– Мне много не надо, – сказала она, – а тебе с Машкой жить.
Я долго отказывалась, но мама была упрямая. В итоге так и сделали. Двушка стала моей. Первое собственное жильё за всю жизнь.
Ремонт мы делали своими силами. Точнее, помогал мамин сосед, дядя Коля, который раньше работал строителем. Он научил меня клеить обои, менять розетки и даже укладывать ламинат. Руки у меня оказались не такими кривыми, как я думала.
Маша тоже помогала. Красила батареи, мыла окна, выбирала шторы. Ей нравилось, что у нас теперь своя комната, своя кухня, свой балкон. Не надо было просить разрешения, чтобы открыть холодильник или включить телевизор.
Жизнь постепенно налаживалась. Я получила повышение на работе, Маша перешла в выпускной класс. О Виталике мы почти не вспоминали. Он звонил иногда, но разговоры были короткими и формальными. Про алименты я уже не спрашивала, всё равно толку не было.
А примерно через год после развода мне позвонила свекровь. Бывшая свекровь.
Я даже не сразу узнала голос. Он был какой-то другой. Тише, мягче. Без привычных командных ноток.
– Елизавета, – сказала она, – это Маргарита Павловна.
Я чуть телефон не выронила.
– Слушаю.
– Мне нужно с тобой поговорить. Лично.
– О чём?
Пауза. Долгая, неловкая.
– О жизни. Приехать можешь?
Я не собиралась ехать. После всего, что было, меньше всего мне хотелось видеть эту женщину. Но любопытство взяло верх. Что такого могло случиться, чтобы гордая Маргарита Павловна сама попросила о встрече?
Приехала я через неделю. Договорились встретиться в кафе рядом с её домом. Я пришла первая, села у окна, заказала чай.
Маргарита Павловна появилась минут через десять. Я её не сразу узнала. Похудела, осунулась. Под глазами тёмные круги, волосы неухоженные. Одета была просто, без обычного лоска.
– Спасибо, что приехала, – сказала она, садясь напротив.
Я молча кивнула.
Она долго мяла салфетку, не решаясь начать. Я не торопила. Пусть сама подбирает слова.
– Виталик женился, – наконец сказала она, – полгода назад.
– Я знаю. Маша рассказывала.
– На этой... Алине. Молоденькая такая, двадцать пять лет. Работает продавцом в магазине косметики.
Я пожала плечами. Какое мне дело?
– Она меня выгнала, – выпалила Маргарита Павловна.
Вот оно что.
– Как выгнала?
– Квартира-то на Виталике записана была. Я её ему подарила пять лет назад, чтобы налоги не платить при наследстве. А теперь он... Они... Короче, сказали, что им места мало. Что мне надо куда-то переехать.
Я слушала и не верила. Та самая квартира, в которой я прожила семь лет на птичьих правах. Та самая полка в шкафу. Те самые вещи, выброшенные в мусорный мешок.
– И куда же вы переехали?
– Снимаю комнату у знакомой. Но это временно, она сама скоро съезжает.
Маргарита Павловна посмотрела на меня. В глазах что-то такое... Не слёзы, но близко.
– Елизавета, – сказала она, – я знаю, что между нами было не всё гладко. Но я подумала... Может, ты могла бы мне помочь?
– Помочь?
– У тебя же квартира есть. Я слышала от Виталика. Может, я могла бы пожить там немного? Временно. Пока не найду что-то своё.
Я отпила чай. Он уже остыл.
Год назад эта женщина выбросила мои вещи на помойку. Называла их хламом. Говорила, что я живу на птичьих правах. А теперь сидела передо мной и просила пустить её в мой дом.
– Маргарита Павловна, – сказала я, – вы помните тот день? Апрель, вторник. Я вернулась с работы раньше и застала вас у шкафа.
Она опустила глаза.
– Помню.
– Помните, что сказали тогда? Что это хлам. Что я живу на птичьих правах. Что не заплатила ни копейки за квартиру.
Молчание.
– Я семь лет готовила, убирала, стирала. Терпела ваши замечания, ваши придирки. Ни разу не повысила голос, ни разу не ответила грубостью. Думала, что вы когда-нибудь примете меня. Не как невестку, хотя бы как человека.
Маргарита Павловна сжала салфетку в кулаке.
– Я была не права, – произнесла она тихо, – признаю.
– Признаёте. Сейчас, когда вам некуда идти.
– Лиза...
– Нет, – я покачала головой, – не надо. Я не собираюсь мстить. Это не в моём характере. Но и помогать вам у меня нет ни желания, ни возможности.
– Но...
– У меня двухкомнатная квартира. Мы живём там втроём с мамой и дочкой. Места нет.
– Я бы на кухне...
Я вспомнила, как семь лет назад сама мечтала хоть о какой-то своей полке. Как спала с мужем в проходной комнате, потому что свекрови нужна была отдельная спальня. Как стояла в очереди в ванную каждое утро.
– Нет, – повторила я.
Маргарита Павловна долго молчала. Потом встала, накинула куртку.
– Что ж, – сказала она, – я поняла.
– Подождите.
Она замерла.
– Виталик обязан вам помогать. По закону. Вы его мать, он должен платить вам алименты, если вы нетрудоспособны.
– Я на пенсии.
– Вот именно. Обратитесь в суд. Пусть платит. И квартиру можно оспорить, если докажете, что подарили её под давлением или по ошибке.
Маргарита Павловна усмехнулась.
– Не буду я судиться с сыном.
– Как хотите. Но другой помощи от меня вы не получите.
Она ушла, не попрощавшись.
Я сидела в кафе ещё минут двадцать, допивала холодный чай. На душе было странно. Не радость, не злорадство. Скорее пустота. Как будто закрылась какая-то дверь, которая долго скрипела на ветру.
Домой я вернулась поздно вечером. Мама сидела на кухне, вязала носки. Маша делала уроки в своей комнате.
– Ну как? – спросила мама.
– Никак, – ответила я, – просилась пожить.
Мама подняла брови.
– И что ты?
– Отказала.
Мама кивнула.
– Правильно.
Я села рядом с ней, положила голову на стол.
– Мам, а я плохой человек?
– С чего вдруг?
– Не знаю. Она же старая, одинокая. Сын бросил. А я её выгнала.
Мама отложила вязание, посмотрела на меня.
– Лизок, – сказала она, – ты не выгнала. Ты просто не впустила. Это разные вещи.
Я подняла голову.
– Какая разница?
– Большая. Выгнать можно того, кто уже живёт. А она к тебе только просилась. И ты имела полное право отказать. После всего, что она тебе сделала.
Мама погладила меня по голове.
– Ты хороший человек, Лизок. Просто добрый. Но доброта не означает, что надо подставлять вторую щёку каждому, кто ударил по первой.
Прошло ещё несколько месяцев. Маша сдала экзамены, поступила в колледж. Я получила ещё одно повышение и теперь работала главным бухгалтером. Небольшая организация, но стабильная зарплата.
О Маргарите Павловне я больше не слышала. Виталик иногда звонил Маше, но редко. Новая жена родила ему сына, и на дочь от первого брака времени не оставалось.
Однажды летом мне позвонила бывшая соседка из того дома, где жила свекровь. Мы с ней иногда общались, она была хорошей женщиной.
– Лиза, – сказала она, – ты знаешь, что Маргарита Павловна в дом престарелых попала?
– Нет. Откуда?
– Виталик определил. Сказал, что не может за ней ухаживать, работа и всё такое.
Я помолчала.
– Как она там?
– Не знаю. Говорят, нормальный дом, не самый плохой. Но всё равно...
Вечером я долго сидела на балконе. Смотрела на закат, на облака, на ласточек, которые носились над крышами. Думала о жизни, о справедливости, о том, как всё странно устроено.
Маргарита Павловна когда-то выбросила мои вещи из шкафа. Теперь её собственный сын выбросил её из жизни. Та самая квартира, ради которой она годами изводила меня, досталась молодой жене, которая, скорее всего, выживет оттуда и саму молодую жену, когда та постареет.
А я сидела на балконе своей квартиры. Не роскошной, не большой, но своей. С мамой, которая вязала носки на кухне. С дочкой, которая красила ногти в своей комнате. С геранью на подоконнике и занавесками, которые я сама выбирала.
Мне было сорок лет. Впереди была целая жизнь.
Маша вышла на балкон, села рядом.
– Мам, о чём думаешь?
– О всяком, – улыбнулась я, – о хорошем.
Она положила голову мне на плечо.
– Знаешь, – сказала она, – я рада, что мы уехали тогда. От бабушки Риты. Здесь лучше.
– Я тоже рада.
– И спасибо тебе.
– За что?
– За то, что не сдалась. Папа всё время говорил, что ты слабая, что без него пропадёшь. А ты не пропала.
Я обняла её.
– Мы не пропали, – поправила я, – мы вместе.
Солнце село за крыши домов. Зажглись фонари на улице. С кухни потянуло ужином, мама готовила свои фирменные котлеты.
Я встала с кресла и пошла помогать накрывать на стол.
За окном начинался обычный летний вечер. Тёплый, спокойный, мой.