Дождь лупит по крыше такси с настойчивостью, достойной лучшего применения, а дворники отбивают ритм — вжик-вжик, вжик-вжик. Гипнотический метроном. В салоне пахнет дешевым ароматизатором «Морской бриз», мокрой шерстью моего пальто и немного — старой кожей обивки.
Я сижу на заднем сиденье, прижав колени к груди, насколько это позволяет пространство эконом-класса. Мне тридцать пять лет. У меня должность руководителя отдела маркетинга, ипотека, которую я гашу с опережением, и абонемент на пилатес. Но прямо сейчас, в этот самый момент, мне снова пять.
В ушах всё ещё звенит мамин голос. Он имеет удивительное свойство — проникать сквозь любые ментальные барьеры, находя ту самую кнопку с надписью «Ты недостаточно хороша». Очередной семейный ужин закончился раньше времени. Я не доела фирменную утку, не дослушала лекцию о том, что «часики тикают», и просто сбежала, хлопнув дверью.
Сбежала, чувствуя себя маленькой, обиженной, абсолютно беззащитной девочкой, которую несправедливо поставили в угол.
— Сильно зарядил, да? — голос водителя звучит глухо, словно из-под толщи воды.
Я вздрагиваю и поднимаю глаза. В зеркале заднего вида ловлю взгляд мужчины лет пятидесяти. У него густые седые брови и добрые морщинки вокруг глаз. По радио тихо, обволакивающе играет саксофон. Кажется, это что-то из классики, может быть, Колтрейн. Этот джаз странным образом сочетается с красными огнями стоп-сигналов, которые расплываются на мокром стекле в эффектное боке.
— Простите? — мой голос хрипит, я откашливаюсь.
— Дождь, говорю, сильный, — спокойно повторяет он, плавно поворачивая руль. Машина скользит сквозь потоки воды, словно батискаф. — Мой Бублик сейчас с ума сходит.
Я моргаю, пытаясь переключиться.
— Бублик?
— Ага. Спаниель мой. Старый уже, ворчливый. Грозы боится до жути, а просто дождя — почему-то стесняется. Забивается под диван, только нос торчит и хвост дрожит. Жена ему туда плед подкладывает и лакомство. Говорит: «Ничего, Бублик, это город просто умывается, не бойся».
Я представляю себе старого спаниеля, торчащего из-под дивана с лакомством в зубах. Картинка настолько уютная и теплая, что ком в горле, который душил меня последние полчаса, начинает медленно растворяться.
Водитель продолжает говорить. Он не лезет мне в душу, не спрашивает, почему у меня размазана тушь и почему я села в машину с таким лицом, будто только что проиграла войну. Он просто заполняет пространство своим спокойным баритоном. Рассказывает, как Бублик ворует тапки, как сложно найти нормальный корм и как уютно пахнет дома, когда жена печет шарлотку в такую погоду.
Я слушаю его и смотрю на огни города. Вжик-вжик.
Дыхание выравнивается.
С каждым километром, отделяющим меня от родительского дома, я возвращаю себе себя.
Я смотрю на свои руки. Это руки взрослой женщины. Я сама вызвала это такси. Я сама еду в свою собственную квартиру, где меня ждут мои книги, мой чай и моя тишина. Я имею право не быть идеальной дочерью. Я имею право быть уставшей, несогласной, другой.
История про собаку стала тем самым заземлением, которое было мне нужно. Я больше не пятилетняя девочка в углу. Я пассажир, который едет домой сквозь ночной шторм.
Мы тормозим у моего подъезда. Дождь чуть стих, превратившись в мелкую морось.
— Приехали, — говорит водитель, оборачиваясь. — Вы там... это. Чайку горячего выпейте. С мятой хорошо помогает.
Я впервые за вечер улыбаюсь — искренне, хоть и слабо.
— А вы передавайте привет Бублику. Спасибо вам.
Я выхожу из теплого салона в прохладу ночи. Воздух пахнет мокрым асфальтом и озоном. Этот запах смывает остатки обиды. Я делаю глубокий вдох.