Дверь вагона метро с шипением отъехала в сторону, и Света буквально выпорхнула на платформу, едва сдерживая улыбку. Внутри всё пело. Сегодня был тот самый день, когда сбываются надежды. Утром начальник, хмурый и вечно недовольный Николай Борисович, неожиданно похвалил ее отчет и намекнул, что в отделе грядут перемены и её перспективы «очень даже ничего». Эти слова грели сильнее, чем духота подземки. Света летела по эскалатору вверх, обгоняя усталую толпу.
На повороте лестницы, у самого выхода на улицу, сидел он. Завсегдатай. Мужик лет пятидесяти, в стёганой, грязной лоснящейся куртке, с лицом землистого оттенка. Он не просил, он бубнил одно и то же, как заведенный: «Помогите, кто чем может, на билет до дому…»
Рядом, на замызганной газетке, лежало несколько желтых монет. Два года назад, когда она только приехала в этот каменный колодец из своего тихого городка на Волге, эти типажи вселяли в неё страх. Не жалость, а именно страх. Их наглые, выжидающие взгляды, их умение встать точно на пути, их шепоток, обрывающийся, если не последует звона мелочи в пластиковый стаканчик. Она тогда лезла в сумку, торопливо, сгорая от стыда, выуживала пятак или десятирублевку, только чтобы поскорее отвязались, только чтобы этот взгляд перестал её сверлить. Она и тогда знала, что процентов девяносто из них – профессионалы, для которых это работа, часто более доходная, чем её тогдашняя зарплата секретарши. Но провинциальная робость не давала ей просто пройти, оттолкнув плечом.
Теперь она была другой. Город отшлифовал её, снял ранимый слой. Она заматерела, как старая мозоль.
Света на ходу ловко сменила траекторию, увернулась от протянутой руки, даже не замедлив шага. Её настроение, подброшенное утренним намёком начальника, не испортилось. «Иди работай, блин», – пронеслось где-то на задворках сознания, и тут же забылось.
Она выскочила из подземного чрева на свет, зажмурилась от резкого солнца и почти побежала в сторону огромного торгового центра, сиявшего на противоположной стороне площади стеклом и алюминием. Время сжималось, как пружина. Через три часа, не больше, с автовокзала должны были приехать её родители. Не просто в гости, а с первым визитом в её столичную жизнь. А у неё, кроме сыра и яиц в холодильнике, да банки кофе не было ничего. Мысль о том, чтобы вести их в кафе, даже не рассматривалась: мама сочла бы это расточительством и личным оскорблением. Нужно было готовить, накрывать стол, делать вид, что она тут нормально питается.
Света уже почти влетела в прохладный вестибюль, как её путь мягко, но настойчиво преградили.
– Девушка, милая, простите за беспокойство.
Перед ней стояла пожилая женщина. Не попрошайка, ну, никак не попрошайка. Самая что ни на есть типичная, милая бабушка. Аккуратный, чуть вылинявший синий платочек, завязанный под самым подбородком, старенькое, но чистое драповое пальто, стоптанные, но ухоженные ботинки. В глазах не наглость, а какая-то растерянная, щемящая доброта.
– Девушка, извините, я вас задержу на минуточку, – голос у неё был тихий, виноватый.
Света автоматически натянула вежливую улыбку.
– Что случилось?
– Да вот беда у меня, – вздохнула бабушка, и её глаза как будто затуманились. – Сегодня поминальный день у меня. Сорок дней… как мужа похоронила. Люди соберутся, а у меня… – она нервно поправила платочек. – Пенсия маленькая, всё на похороны ушло. Вон, кое-что купила.
Она показала на тощий полиэтиленовый пакет, в котором угадывалась картонка молока, свёрток с чем-то и пара морковок.
– Стыдно перед людьми, девушка. Очень стыдно. Может, вы бы мне… колбаски купили? Хоть самую малость? А то поминальная трапеза должна быть… Ну, если не можете, я понимаю, ничего страшного.
И она посмотрела на Свету такими ясными, беспомощными глазами, что у той в груди что-то ёкнуло. Старушка была похожа на её собственную бабушку из родного волжского городка. Такую же беспомощную перед лицом какой-нибудь житейской катастрофы, вроде сломанного крана.
– Хорошо, – сказала Света. – Сейчас куплю. Подождите здесь.
Бюджет, и так рассчитанный до последней копейки, с тоскливым скрипом пересчитывался в голове. «Ладно, без колбасы обойдемся. Сделаю салат с курицей, её подешевле взять можно».
В отделе гастрономии она долго стояла перед витриной. Брать дешёвую, соевую для старушки было бы оскорбительно. Дорогой сервелат или пармскую Света и себе не позволяла. Остановилась на куске «Докторской», на килограмма полтора. Купила крупы, макарон и несколько банок с консервами. «Пусть уж люди нормально помянут», – подумала она с внезапной горечью.
Бабушка стояла на том же месте. Увидев пакет, она неожиданно прищурилась, и её доброе лицо на миг исказила стремительная гримаса – что-то между разочарованием и брезгливостью. Но уже в следующую секунду гримаса исчезла, растворилась в прежней благодарной улыбке. «Показалось», – решила Света.
– Вот, возьмите.
– Ой, спасибо вам, родная, спасибо огромное, – затараторила старушка, хватая пакет. Но не уходила. Она переминалась с ноги на ногу, её пальцы теребили край платочка. – Вы уж простите меня, глупую старуху… Всё до копеечки отдала, на эти самые… поминки. А жить-то после них тоже надо. Может… может, у вас ещё немножко найдется? Хоть на хлебушек? Совсем чуть-чуть?
Свету будто обухом по голове. Она смотрела на эту старушку, на её чистый платочек, и чувствовала, как закипает раздражение. Но отказать тоже было как-то… неловко. Как будто она пожалела хлеба.
Молча, стиснув зубы, она достала кошелек. Вытащила пятисотрублевую купюру. Это были деньги на фрукты для стола. «Куплю яблоки подешевле», – машинально подумала она.
Бабушка взяла деньги быстрым, цепким движением. Скомкала их в кулаке и не уходила. Она смотрела на кошелек, который Света не успела закрыть. Молчала. Давила этим молчанием. В воздухе повис привкус вымогательства.
– Знаете что, – голос Светы прозвучал неожиданно резко, даже для неё самой. – Я вам продукты купила, и деньги дала. Больше не могу. У меня самой гости через пару часов.
Лицо старушки мгновенно окаменело. Доброта с него испарилась, как лужица с раскаленного асфальта.
– Ну, как знаете, – сказала она ледяным тоном. – Спасибо, конечно.
Она развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, небрежно сунув купюру в карман пальто. Её походка была уже не старческой, а уверенной, даже резковатой.
Света стояла и смотрела ей вслед. Ощущение было такое, будто её обокрали. Не просто развели на деньги, а вымазали в чём-то вонючем. Она глубоко, с дрожью вдохнула и резко повернулась к дверям гипермаркета. «Забыть. Надо забыть и бежать покупать. Некогда мне..»
Родители приехали радостные, шумные, нагруженные деревенскими гостинцами: банками солений, вареньем, кругами домашней колбасы, от которой пахло дымком и чесноком.
– Дочка, родная! – обняла её мама. – Ой, да тут у тебя как… уютненько!
Света знала, что в её съемной однушке, заставленной дешевой мебелью, не было никакого уюта.
– Мам, я прости, я ничего не успела приготовить, хотела мясо…
– Да брось ты! – отмахнулась отец, Павел Семёнович, уже расставлявший по столу привезенные банки. – Мы что, в ресторан приехали? Мамка твоя всё мигом соорудит. Покажи-ка, где тут у тебя сковородки?
Мама, Галина Ивановна, действительно за полчаса сотворила на маленькой кухне чудо: жареная картошка с лучком, салат, нарезанная душистая домашняя колбаса, соленые огурчики. Сели за стол. Отец торжественно достал бутылку коньяка.
– Ну что, Светлана Павловна, – церемонно обратился он к дочери. – За твою столичную жизнь!
Они чокнулись. Света только пригубила, но от теплоты внутри, от их лиц, сияющих гордостью за неё, немного закружилась голова. Разговор тек плавно: о работе, о соседях, о ценах, о родне. Но Света заметила, что родители переглядываются, как заговорщики. Мама вся извивалась, будто сидела на иголках.
– Паш, я уже не могу! – наконец, не выдержала она, шлепнув ладонью по столу. – Дочка, ты не поверишь!
Отец откашлялся, налил себе ещё коньяку, встал.
– Так. Для такого дела нужен новый тост. Дочь… Мы тебе квартиру купили.
Света поперхнулась.
– Что?
– Квартиру, – повторила мать, и слёзы блеснули у неё на глазах. – Однокомнатную. Мы… мы копили, с тех пор как ты уехала. Думали, поможем тебе тут зацепиться. Не в съемной же мыкаться всю жизнь.
– Вы… купили? Как? Где? – Света чувствовала, как немеют губы.
– Здесь, в городе, недалеко отсюда, – заулыбался отец. – Мы на прошлой неделе приезжали, документы подписывали. В гостинице жили, чтоб сюрприз не испортить.
Последующие полчаса прошли в визгах, объятиях, слезах. Света смеялась и плакала одновременно. Квартира! Своя! Не надо будет высчитывать каждый рубль, чтобы отдать за аренду.
– Всё, хватит слёз! – скомандовал отец. – Одевайся. Поедем, покажем тебе твои новые хоромы!
Квартира оказалась в спальном районе, в панельной девятиэтажке, но с чистой отделкой, с пластиковыми окнами. Район был тише, зелёнее, и до метро нужно было топать минут десять пешком, а потом ещё ехать две остановки. Мелочь. Сущая ерунда по сравнению с дарованной свободой.
Родители пробыли ещё неделю, помогая обживаться. Потом уехали, оставив после себя ощущение невероятного чуда. Жизнь Светы вошла в новое русло: она с упоением ходила по магазинам, покупая всякие мелочи для своего гнёздышка, без устали мыла и протирала всё, что можно было протереть.
Новый маршрут на работу стал привычным. И вот, возвращаясь как-то вечером, она заметила у соседнего подъезда припаркованный серебристый кроссовер. Дорогой такой, агрессивно-блестящий. Из его багажника что-то выгружала немолодая, но очень ухоженная женщина. Строгая стрижка с мелированием, хорошее пальто, брюки-дудочки, в руках – пакеты из премиального супермаркета, который Света обходила стороной. Женщина что-то недовольно крикнула дворнику, тыча пальцем в неубранную у лавочки ветку, и тот, закивав, бросился её убирать.
И вдруг, как удар током, что-то щёлкнуло в памяти. Это лицо. Если убрать макияж, натянуть на голову синий платочек, ссутулить плечи… Нет. Не может быть! Просто похожа. Та бабка была… другой. Она была жалкой, старой, беспомощной. А эта – энергичная, насыщенная злобой и самодовольством дама, явно не знающая проблем с деньгами.
Света медленно пошла к своему подъезду, но образ не отпускал. Она уже взялась за ручку двери, когда услышала за спиной смех. На лавочке у подъезда сидели две местные богини сплетен, тётя Валя и тётя Люда. Они знали всё и обо всех. Света с ними познакомилась, заезжая, они её подробно расспросили, кто да откуда.
– Здравствуй, красавица, – кивнула ей тётя Люда. – Обустраиваешься?
– Да вот, потихоньку, – улыбнулась Света. И, не выдержав, кивнула в сторону уехавшего кроссовера. – Скажите, а это… что за дама на дорогой машине? Местная?
Тёти переглянулись. На их лицах появилось знакомое по деревенским завалинкам, выражение сладкого предвкушения.
– А, это Нина Петровна наша, – сказала тётя Валя, причмокивая. – Живет тут давно. Царица, блин, местная.
– И на машине паркуется где хочет, – подхватила тётя Люда. – Попробуй ей слово сказать – такую истерику закатит. Мужиков, бывало, так отбривала, что те только чесались. Злющая, как оса голодная, но богатая. Трёшка у неё наверху, одна живет. Сын отдельно, у него своя квартира.
– Понятно, – Света почувствовала облегчение. Значит, не она. Просто похожа. – Я, наверное, перепутала.
– С кем это? – тётя Валя насторожилась, как гончая, учуявшая дичь.
– Да там, у гипермаркета, одна бабушка… попрошайничает, похожа немного.
Наступила пауза. Тёти снова переглянулись. И тётя Люда медленно, с наслаждением растягивая слова, сказала:
– А ты, деточка, не ошиблась.
Света замерла.
– Это… это она?
– Она самая, – кивнула тётя Валя, и её глаза злорадно блеснули. – Наша Нина Петровна. У неё, видишь ли, такое хобби. На машине уезжает в другой район, там переодевается, и давай лохматить таких, как ты, жалостливых. Не женщина, а оборотень.
У Светы перехватило дыхание. Она вспомнила то самое мгновенное изменение в лице, гримасу брезгливости к колбасе, цепкие пальцы, хватающие купюру.
– Но… зачем? – выдавила она. – У неё же всё есть!
– Зачем? – фыркнула тётя Люда. – А сыночку на что квартиру покупать? А внучков в частную школу водить? На одну пенсию, даже хорошую, не разгонишься. А так – дело верное. Люди жалостливые, бабуле всегда подадут. Она же не как эти бомжи у метро, она актриса, она образ создаёт. «Поминки», «больной внук», «на лекарства не хватает». Каждый день новая роль. И ведь ведутся, дураки, – добавила она уже с каким-то мрачным восхищением.
– И… никто ничего не может сделать? А если в полицию?
– А что полиция может ей предъявить? – развела руками тётя Валя. – Да и не в нашем районе она промышляет. Поехала, сделала дело, вернулась домой уважаемой женщиной.
Свету затрясло от бешенства, от ярости. Её обманули. Её, дуру, развели, как последнюю провинциалку. На её деньги, на деньги, отложенные на праздник для родителей, эта гадина, возможно, купила себе бутылку вина. Она чувствовала себя оскорблённой, униженной до самой глубины.
– Спасибо, – хрипло сказала она и пошла к двери подъезда.
Дома она долго ходила из угла в угол. Мысли крутились вокруг одного: отомстить. Но как? Пойти и наорать? Так она только себя выставит истеричкой. Написать заявление? Оснований ноль. Плюнуть и забыть? Не получалось. Обида сидела слишком глубоко.
Через несколько дней, в субботу, она снова увидела Нину Петровну. Та выходила из подъезда, уже не в драповом пальто, а в дорогой дублёнке, с ключами от кроссовера в руке. Света, на которую словно нашло затмение, резко шагнула ей навстречу.
– Здравствуйте, Нина Петровна.
Женщина подняла на неё удивлённые глаза.
– Здравствуйте. Мы знакомы?
– Нет. Но я вас знаю. Очень хорошо знаю. По вашей… второй работе.
Лицо Нины Петровны не дрогнуло. Только в уголках глаз зазмеились мелкие, опасные морщинки.
– Не понимаю, о чём вы. Отойдите, пожалуйста, вы мешаете.
– О чём? О поминках мужа. О колбасе, которая вам, видимо, не понравилась. Я вам колбасу покупала и пятьсот рублей давала. На хлебушек.
Наступила тишина. Нина Петровна медленно осмотрела Свету с ног до головы, оценивающе, как вещь на рынке.
– А-а-а, – протянула она, и в её голосе появились знакомые Свете по тому разговору у магазина слащавые, фальшивые нотки. – Это вы… Ну, что ж, спасибо вам ещё раз, милая. Очень выручили тогда старуху.
– Перестаньте! – взорвалась Света, не в силах сдержаться. – Вы – мошенница! Вы тут на машине разъезжаете, а людей обманываете, разыгрываете из себя нищую!
Голос её срывался, в горле першило. Нина Петровна выслушала её, не двигаясь. Потом её лицо исказила настоящая, не наигранная злоба. Та, о которой говорили соседки.
– А тебе-то что, суч.ка молодая? – зашипела она, и слащавости как не бывало. – Тебе жалко стало? Сама дала, я тебя не обворовывала. Что, на свою однушку ипотеку не потянешь, вот и злишься? Иди работай лучше, а не людей выслеживай!
– Я тебя… я тебя..! – выкрикнула Света, трясясь от бессилия. – Я везде напишу! В интернете прославлю!
– Пиши, милочка, пиши, – Нина Петровна уже открывала дверь машины. – Попробуй, посмотрим, чья возьмёт. Ты на меня заявить не сможешь, а я на тебя запросто. За клевету! А теперь отвали от моей машины.
Она села в машину, демонстративно захлопнула дверь и, взревев двигателем, вырулила со стоянки, чуть не задев Свету зеркалом.
Света стояла посреди двора, уничтоженная, раздавленная. Её праведный гнев разбился о броню цинизма и беспринципности. Она медленно поплелась домой.
Но на этом история не закончилась. Прошло ещё пару недель. Света потихоньку отходила, стараясь не думать о соседке. Как-то вечером раздался звонок в дверь. На пороге стояла тётя Люда, возбуждённая, с горящими глазами.
– Светка, ты дома? Быстро собирайся, одевайся потеплее! – прошептала она.
– Что случилось?
– Экскурсию для тебя устраиваем! Нина-то наша Петровна сегодня особенно старается! Мы на такси! Быстро!
Света, ошарашенная, накинула куртку. Тётя Люда уже ждала её во дворе с тётей Валей. Они втолкнули её в подъезжающее такси.
– Водитель, на площадь у ТЦ «Континент», знаешь? Там фонтан. Только не прямо к нему, а рядом, чтобы не видно было.
Таксист, привыкший ко всему, кивнул. Ехали молча. Тёти перемигивались. Припарковались в сторонке, за рекламным щитом. Там вышли.
– Вон, смотри, – тётя Валя ткнула пальцем.
Возле фонтана, на холодном камне, сидела знакомая фигура в синем драповом пальто и платочке. Нина Петровна. Вернее, её «горемычная» ипостась. Рядом лежала картонка с криво написанными словами: «Помогите на лекарства внуку. Инвалид с детства». Она что-то тихо всхлипывала, протягивая стаканчик прохожим. Люди останавливались, подавали. Вид у неё был и вправду жалкий, беспомощный. Изумительная актриса.
– Ну что, – прошептала тётя Люда. – Убедилась?
Света кивнула, сжимая кулаки.
– Теперь смотри дальше, – сказала тётя Валя.
Они простояли за щитом еще минут двадцать. Наконец, Нина Петровна поднялась, отряхнулась, быстрыми шагами, совсем не старушечьими, направилась в сторону от фонтана, к стоявшему в переулке серебристому кроссоверу. Она села в него, сняла платок, поправила волосы. И тут же из-за угла, как по команде, вышел молодой парень в форме участкового. Он подошёл к машине, постучал в стекло. Нина Петровна опустила его.
– Нина Петровна, здравствуйте, – громко, на всю улицу, сказал участковый. – На вас поступило заявление за профессиональное попрошайничество. Нельзя тут. Прошу вас проследовать со мной для составления протокола.
– Что? Что за чушь! – завопила Нина Петровна своим обычным, злым голосом. – Я тут просто сидела, отдохнуть присела! Это клевета!
– Сидели с табличкой и стаканчиком для денег, – невозмутимо продолжал участковый. – Это квалифицируется как нарушение. Плюс оскорбление представителя власти. В машину, пожалуйста, поедем в отдел.
Она кричала, отбивалась, но участковый был непреклонен. Через пару минут машина с Ниной Петровной внутри и с мигалкой на крыше тронулась.
Тётя Люда тяжело вздохнула, довольная.
– Ну, хоть немного, да насолили царице. Наш участковый, Славик, он племянник Валентины. Мы ему всё рассказали, он долго думал, но видя, что народ реально злится на её выходки в других районах, решился. Протокол, штраф… Может, одумается.
– Хотя… – усмехнулась тётя Валя, – вряд ли. Шкура толстая.
Света смотрела вслед удаляющейся машине. Злости уже не было. Город учил её жестоким урокам. Что нельзя доверять никому, что даже справедливость иногда требует таких же грязных, подлых методов.
Нина Петровна отделается штрафом. Она снова сядет в свой кроссовер и поедет в другой район и будет снова играть свою роль. А она, Света, будет жить в своей квартире, добираться на работу с двумя пересадками. Они существовали в параллельных мирах, которые лишь изредка, с противным скрежетом, сталкивались.