Тишина в комнате нарушалась лишь мерным постукиванием иглы швейной машинки — тихим, почти гипнотическим ритмом, который уже два года был для Ларисы не просто звуком работы, а чем-то большим: дыханием её жизни, её спасением. Каждый стежок — это не просто нитка, протянутая сквозь ткань. Каждый стежок — это день, прожитый достойно.
Каждый стежок — это хлеб для Кирилла, это крыша над головой, это возможность смотреть в зеркало и не видеть в отражении женщину, которая сдалась. Она наклонилась над юбкой цвета спелой вишни — заказ для постоянной клиентки, Натальи Сергеевны, которая всегда платила вовремя и никогда не торговалась. Лариса любила работать с натуральными тканями: лён, хлопок, шёлк. Они дышали под пальцами, отзывались на прикосновение, не скользили, как синтетика, не предавали в самый ответственный момент.
Вишнёвая юбка лежала на столе, как обещание чего-то светлого — может, весны, которая вот-вот ворвётся в город сквозь серые январские стёкла, а может, просто надежды, что сегодня пройдёт спокойно. Кирилл сидел за своим письменным столом у батареи, склонившись над тетрадкой. Ему было девять, и он уже научился не шуметь, когда мама шьёт.
Иногда он поднимал голову, смотрел на неё и улыбался — тихо, почти незаметно, но Лариса всегда чувствовала этот взгляд. Это было их молчаливое соглашение: «Я не мешаю тебе работать, а ты потом почитаешь мне перед сном». Так они жили уже давно — она и сын. Олег появлялся всё реже, его присутствие становилось всё более призрачным, как запах духов, который долго не выветривается из квартиры после ухода человека. Но сегодня он стоял в дверях детской, и это было странно — он почти никогда не заходил сюда без дела.
— Родители завтра приедут, — сказал он, не отрывая глаз от экрана телефона.
Лариса оторвалась от машинки. Педаль замерла под ногой, игла застыла над тканью. В комнате повисла пауза — та самая, в которой ещё ничего не произошло, но уже всё изменилось.
— Надолго? — спросила она, хотя уже знала ответ. Она видела его по глазам — по тому, как он избегал её взгляда, по тому, как пальцы нервно пролистывали ленту соцсетей.
— Дней на двенадцать. Отцу путёвку дали в санаторий, процедуры там, но без проживания. Им нужно где-то жить, пока он ходит на лечение.
Она отпустила педаль. Нитка натянулась и с тихим щелчком оборвалась — тонкий, почти невесомый звук, но в тишине комнаты он прозвучал как выстрел. Лариса сжала в руке край юбки, которую подшивала. Хотела сказать многое. Хотела напомнить, что эту квартиру снимают они вдвоём, но последние три месяца платит только она — с тех пор как Олег уволился «временно» с логистической фирмы, чтобы «найти что-то получше». Хотела сказать, что у неё горят сроки: три пары штор к пятнице, два платья на переделку к понедельнику, ещё и свадебное платье подружки невесты — тот самый срочный заказ, за который обещали хорошие деньги, но который требовал недели кропотливой ручной работы. Хотела сказать, что швейная машинка стоит в детской не потому, что ей негде больше работать, а потому что только здесь, у окна, достаточно света для тонкой работы с кружевом и бисером. Хотела сказать, что двенадцать дней — это почти две недели, а за две недели можно потерять клиентов, сорвать сроки, заработать репутацию ненадёжного мастера. Хотела сказать, что это её пространство — единственное, что у неё осталось после всего.
Но Кирилл сидел за столом и делал уроки. Лариса видела, как он насторожился, как плечи его напряглись, как карандаш замер над тетрадным листом. Он слишком много слышал в этой квартире — разговоры, которые не предназначались для детских ушей, тишину, которая была громче слов, обещания, которые так и не сбылись. Она не хотела добавлять к этому ещё один конфликт. Не сейчас. Не при нём.
— Хорошо, — сказала она.
Олег кивнул и ушёл, даже не заметив, как она смотрела ему вслед — долго, без злости, но с той болью, которая уже стала привычной, как старая заноза под кожей. Лариса вдела новую нитку в иголку, но руки дрожали, и она никак не могла попасть в ушко. Три раза. Четыре. Пятый. Нитка путалась, обрывалась, ускользала из пальцев. Она отложила работу, подошла к окну. За стеклом медленно кружились первые январские снежинки — крупные, пушистые, совсем не похожие на грязный мокрый снег, который обычно бывает в городе в это время года. «Почему я сказала „хорошо"?» — спросила она себя. И тут же ответила: потому что так легче. Потому что спорить устала. Потому что каждый раз, когда она пыталась отстоять своё, Олег смотрел на неё с той смесью раздражения и недоумения, будто она требовала невозможного. «Это же мои родители», — говорил он всегда. И в этих словах не было места для вопроса: «А ты для меня кто?»
На следующий день они приехали к обеду — ровно в двенадцать тридцать, как будто специально выбрали время, когда Лариса должна была быть дома, но ещё не успела подготовиться. Она только начала раскраивать новый заказ — лёгкое летнее платье из батиста для молодой мамы из соседнего дома. Дверной звонок прозвучал резко, настойчиво. Лариса вытерла руки о фартук, поправила волосы, которые давно нужно было подстричь, и открыла дверь.
Валентина Степановна вошла первой — полная, плотная женщина лет шестидесяти пяти, одетая в тёмно-синее пальто с меховым воротником и неизменную брошь в виде цветка на груди. Её лицо было ухоженным, но неестественно гладким — следствие регулярных походов в косметологический кабинет районной поликлиники. Она остановилась в прихожей, глубоко вдохнула и принюхалась, как сыщик на месте преступления.
— Ларочка, у вас так душно. Окна когда проветривали?
— Сегодня утром, — ответила Лариса, принимая у неё тяжёлую сумку.
— Надо чаще, милая. А то запах какой-то затхлый стоит. Сырость, наверное. В старых домах это всегда проблема.
Борис Михайлович прошёл мимо, не сказав ни слова. Высокий, сутулый, с редкими волосами, зачёсанными набок, он держал в руках потрёпанную кожаную сумку — ту самую, с которой ходил на работу тридцать лет назад. Его лицо было непроницаемым, но Лариса знала: молчание Бориса Михайловича опаснее любых слов его жены. Он мог простоять час у окна, глядя на двор, а потом одним замечанием разрушить весь день.
Валентина Степановна сняла пальто, повесила его на вешалку — не туда, куда показала Лариса, а на самый видный крючок, вытеснив оттуда куртку Кирилла. Потом прошла на кухню и остановилась у плиты. Провела пальцем по столешнице, поднесла его к глазам.
— Ну и пыли-то сколько. Олег, ты бы жене помогал, она же одна не справляется.
Лариса стояла в дверях, сжимая в руках своё собственное пальто — то самое, которое сняла час назад, чтобы освободить место для гостей. Она не знала, что ответить. Олег сидел за столом и листал телефон.
— Мам, проходи, присядь, — сказал он наконец. — Сейчас чай поставим.
— Да я сама, сама, — Валентина Степановна уже открывала шкафчики, доставала чашки. — Вот эту не надо, она сколотая. Ларочка, у вас что, нормальной посуды нет?
Лариса повесила пальто на свободный крючок. Это была её квартира. Вернее, съёмная — двухкомнатная «хрущёвка» на пятом этаже панельного дома у станции метро «Проспект Ветеранов». Но последние три месяца арендную плату вносит она одна. Сто двадцать тысяч рублей в месяц — почти вся её выручка от шитья. Она снимала эту квартиру два года назад, когда поняла, что больше не может жить с родителями Олега под одной крышей после рождения Кирилла. Тогда Валентина Степановна неделю не разговаривала с ней, а Борис Михайлович сказал: «Неблагодарная. Мы же помогали». Но Лариса настояла. Это был её первый и, пожалуй, единственный настоящий бунт.
— Валентина Степановна, я сейчас постелю вам в комнате, — сказала она, направляясь в спальню.
— Не беспокойся, милая. Мы люди простые, нам много не надо.
Но простота Валентины Степановны была обманчива. Она умела превратить любое пространство в своё за считанные часы — не грубостью, не требованиями, а тихой, незаметной оккупацией. Переставленная чашка, сложенная по-другому посуда, свёрнутый коврик у ванны — всё это были не жесты заботы, а метки территории. Как у кошки, которая точит когти о мебель: «Это моё».
Лариса вошла в спальню — свою и Олега. Кровать с синим покрывалом, шкаф с зеркальными дверцами, на стене — фотография их свадьбы десятилетней давности. На фото они оба смеялись. Олег держал её за талию, а она смотрела на него с такой любовью, что сейчас, глядя на эту фотографию, хотелось плакать. Не от ностальгии — от боли за ту наивную девушку, которая верила, что любовь способна преодолеть всё.
Она сняла постельное бельё, достала чистое из шкафа. Хлопок с мелким цветочным принтом — Кирилл выбирал его сам в магазине. Олег зашёл следом, взял подушку.
— Ты где спать-то будешь? — спросила она тихо, чтобы Валентина Степановна не услышала из кухни.
— На диване на кухне. Ты с Кириллом в детской.
Она кивнула. Застелила кровать, разложила полотенца. Валентина Степановна появилась в дверях, оглядела комнату критическим взглядом.
— Ой, Ларочка, а шторы-то когда стирали? Совсем серые.
— Месяца три назад.
— Надо чаще, милая. Пыль оседает быстро. Особенно в городе. У нас в Пушкине воздух чище, там и стирать реже можно.
Лариса вышла из комнаты, прошла в детскую. Кирилл сидел за столом и рисовал — не уроки, а что-то своё: фантастический город с летающими машинами и садами на крышах домов. Лариса улыбнулась. Её сын всегда мечтал о другом мире — светлом, упорядоченном, где всё имеет своё место. Может, именно поэтому он так страдал от хаоса в их жизни.
Валентина Степановна зашла следом, оглядела углы.
— Ой, а это у вас что, швейная машинка? Прямо в детской?
— Да. Здесь у окна светло, мне удобно работать.
— Странно как-то. Ребёнку же мешает. И ткани эти повсюду. — Свекровь показала на рулон бежевой материи, лежавший на табуретке рядом. — Надо бы в другое место убрать. В коридор, например. Или на балкон.
Лариса сжала кулаки. Она чувствовала, как под кожей пульсирует вена на виске.
— Мне здесь удобно. Это моя работа. На балконе сыро, ткань отсыреет. В коридоре темно — я не смогу различить оттенки.
— Ну-ну, не обижайся, милая. Я просто к лучшему.
Но в её голосе не было ни капли сожаления. Только удовлетворение — тихое, почти незаметное, но Лариса почувствовала его, как холодок между лопаток.
Вечером, когда Кирилл лёг спать, Лариса попыталась доделать заказ. Юбку нужно было сдать завтра утром, но строчка никак не шла ровно — руки дрожали, мысли путались. Мальчик ворочался на кровати, а она боялась шуметь машинкой. Валентина Степановна заглянула в детскую, покачала головой.
— Ларочка, ты что, так поздно шьёшь? Ребёнок же спит, ты ему мешаешь.
— У меня заказ на завтра.
— Ну и что? Перенеси. Здоровье дороже. И сон ребёнка тоже. Мы в твои годы раньше ложились — и ничего, выросли нормальными людьми.
Лариса выключила машинку. Собрала ткань, сложила в угол. Легла рядом с Кириллом на узкой кровати. Мальчик сопел во сне, раскинув руки, как будто защищаясь от чего-то. Она лежала на самом краю, боясь пошевелиться. За стеной слышались голоса — Валентина Степановна что-то рассказывала Олегу на кухне. Слова не разобрать, но интонация была ясна: мягкая, заботливая, материнская. Та самая интонация, которой Лариса никогда не удостаивалась.
«Это её квартира, — думала она, глядя в потолок. — Точнее, съёмная, но она платит за неё последние три месяца. Она здесь работает, живёт, растит сына. А сейчас лежит на краю кровати и не может даже доделать заказ, который должен накормить их завтра».
Утром Валентина Степановна встала первой. Лариса проснулась от запаха жареной рыбы — резкого, въедливого, который моментально заполнил всю квартиру. Она села на кровати, сердце заколотилось. Рыба. Жареная. В её квартире. Она терпеть не могла этот запах — он въедался в ткани, в волосы, в кожу. А у неё в детской лежал рулон бежевой материи для штор — срочный заказ для кафе «Уют», который должен быть готов к пятнице. Одно пятно — и ткань пойдёт в утиль. Хозяйка кафе, строгая женщина лет пятидесяти, уже предупреждала: «Лариса, качество должно быть идеальным. Это же лицо заведения».
Она быстро оделась, вышла на кухню. Свекровь стояла у плиты, переворачивала куски скумбрии в сковороде. Борис Михайлович сидел за столом, читал газету. Олег пил кофе.
— Доброе утро, Ларочка! — Валентина Степановна улыбнулась, но в глазах не было тепла. — Я решила вам завтрак приготовить. Мужчинам нужна сытная еда с утра. Рыба — это белок, это полезно.
Запах ударил в нос. Лариса сглотнула ком в горле.
— Валентина Степановна, я обычно не жарю рыбу. Запах сильный. Он въедается в ткани.
— Ничего страшного, проветрим. Зато полезно. Витамины. Омега-три. Ты бы тоже ела, а не пила этот кофе. От кофе стареют.
Лариса открыла окно на кухне настежь. Холодный январский воздух ворвался в комнату, сбивая дым от сковороды. Она прошла в детскую, открыла и там окно — хоть немного выветрить. Но запах уже вполз повсюду, как невидимый гость, которого никто не приглашал.
Кирилл выглянул из детской, поморщился.
— Фу, как воняет.
— Кирилл! — одёрнула его Лариса.
— Ничего, ничего, — засмеялась Валентина Степановна. — Дети правду говорят. Но рыба полезная, мальчик должен расти здоровым. Не как некоторые, на кофе и бутербродах.
После завтрака Лариса убирала со стола. Валентина Степановна ходила по квартире, заглядывала в углы.
— Ларочка, а вот тут у вас пыль. И тут тоже. Надо бы пропылесосить.
— Я вчера пылесосила.
— Ну значит, плохо. Сейчас я покажу, как надо.
Свекровь достала пылесос из кладовки — ту самую, где Лариса хранила свои запасы ткани. Она начала убирать, зашла в детскую, начала двигать мебель. Передвинула табуретку с рулоном ткани, сдвинула машинку к стене.
— Так-то лучше. А то прямо посреди комнаты всё стоит. Ребёнку негде играть.
Лариса вошла следом, увидела, как свекровь переставляет её вещи — те самые, которые она расставляла годами, создавая вокруг себя пространство, где могла дышать.
— Валентина Степановна, мне неудобно будет работать. Машинка должна стоять у окна — свет падает под нужным углом.
— Ничего, приспособишься. Зато порядок.
Лариса молча вернула табуретку на место, поставила машинку как было. Валентина Степановна покачала головой, но ничего не сказала. Только вздохнула — тот самый вздох, который говорил больше любых слов: «Неблагодарная. Не ценит заботу».
Дни шли, и границы стирались всё больше. Валентина Степановна начала «помогать» — то переложит носки в шкафу «по цветам, как положено», то выкинет «ненужные» журналы с выкройками, которые Лариса собирала годами. Борис Михайлович молча наблюдал, но его молчание было одобрительным — он кивал, когда жена делала что-то «полезное», и это одобрение было страшнее любых слов.
На третий день произошёл первый настоящий конфликт. Ларисе нужно было отвезти заказ в ателье — две пары штор и три юбки. Она сложила всё аккуратно в большую сумку из плотной ткани (сшила сама, специально для перевозки заказов), оделась.
— Ларочка, ты куда? — спросила Валентина Степановна с кухни.
— В ателье. Заказ сдать.
— А обед кто готовить будет? Мужчины же голодные. Олег после собеседования вернётся — он же силы тратит.
Лариса застыла у двери. Собеседование. Третье за две недели. Ни одного звонка с ответом.
— Валентина Степановна, я работаю. Мне нужно ехать.
— Ну так приготовь хоть что-то. Или я, что ли, должна? Я же гостья здесь.
Олег вышел из ванной, услышал разговор.
— Мам, мы сами что-нибудь сделаем. Не переживай.
— Какой ты сам, сынок, — вздохнула свекровь, и в этом вздохе была целая вселенная упрёка. — Жена должна о семье заботиться. Это её обязанность.
Лариса вышла, хлопнув дверью. В ателье сдала заказ, получила деньги — восемь тысяч рублей. Хозяйка, Нина Петровна, посмотрела на неё внимательно.
— Лариса, ты бледная какая-то. Всё в порядке?
— Да, нормально.
— Новые заказы возьмёшь? Тут три платья на переделку. Срочно — к корпоративу.
Лариса кивнула, взяла ткани. Вернулась домой к обеду. В квартире пахло жареным луком и рыбой — опять. Валентина Степановна стояла у плиты.
— Пришла наконец. Я уже сама всё приготовила. Ты бы хоть заранее говорила, что уходишь.
Лариса прошла в детскую, положила новые заказы на табуретку. Остановилась. Рулон бежевой ткани исчез.
— Валентина Степановна, а где ткань была? Бежевая, для штор в кафе.
— А, эту? Я убрала. Она же пылилась. Сложила в шкаф.
— В какой шкаф?
— В шкаф в спальне. Аккуратно, не переживай.
Лариса открыла шкаф в спальне. Рулон лежал на верхней полке, придавленный стопкой одеял. Она достала его, развернула. Ткань помялась, на ней остались глубокие заломы — такие, что отпарить будет почти невозможно.
— Валентина Степановна, это заказ. Его нельзя было мять. Это натуральный лён — он мнётся моментально.
— Ой, ну извини, милая. Я же не знала. Отпаришь — и всё. Утюг есть же.
Лариса зажала ткань в руках. Хотела крикнуть. Хотела сказать: «Это не ваша квартира! Это не ваши вещи! Вы не имеете права!» Но Кирилл сидел на кухне, ел суп. Она глубоко вздохнула, пошла в детскую. Включила утюг, начала отпаривать заломы. Руки дрожали. Каждый разглаженный залом давался с трудом — как будто она разглаживала не ткань, а собственную душу, измятую чужими руками.
Вечером того же дня произошла сцена с лампой. Борис Михайлович сидел на кухне, читал газету при верхнем свете. Прищурился, отложил страницу.
— Олег, а у мальчика там лампа на столе есть?
— Есть, настольная.
— Можно к нам переставить? А то при люстре читать неудобно, глаза устают.
Лариса замерла у двери детской. Кирилл сидел за столом и учил стихотворение — завтра контрольная по литературе. Без лампы он будет щуриться, а у него и так слабое зрение.
— Кириллу лампа нужна. Уроки делает.
— Ну один вечерок дашь, — вмешался Олег. — Кирилл может и при люстре позаниматься. Не избаловывай его.
— Нет, — сказала Лариса твёрдо. — Это его вещь. Ему нужна. И это его комната.
Борис Михайлович пожал плечами, снова взялся за газету. Олег посмотрел на жену с лёгким раздражением, но промолчал. Лариса зашла в детскую, закрыла дверь. Села на край кровати. Руки дрожали. Даже вещи сына теперь не принадлежат им. Даже свет, который падает на его учебник, — не их.
На пятый день Лариса не выдержала. Вернувшись из магазина с нитками и фурнитурой, она зашла в прихожую — и замерла. На ногах у Валентины Степановны были её туфли. Коричневые, на низком каблуке, которые Лариса носила на встречи с клиентами — они были удобными, но при этом достаточно элегантными. Туфли, которые она покупала на последние деньги два года назад, когда только начинала шить на заказ.
— Валентина Степановна, это мои туфли.
Свекровь опустила глаза, улыбнулась виновато.
— Ой, Ларочка, прости. Просто примерила. Хотела посмотреть, удобные ли. У меня такие же были когда-то. Почти точная копия.
— Это моя обувь. Вы не спросили.
— Ну да, ну да. Не сердись. Я же ничего плохого.
Валентина Степановна сняла туфли, поставила обратно на полку. Но Лариса видела: подошва была грязной. Свекровь ходила в её туфлях по улице. Возможно, за хлебом или в аптеку — неважно. Важно было другое: граница была пересечена окончательно.
— Это мой дом, — сказала она тихо, но чётко.
— Что ты сказала, милая?
— Мой дом. Моя обувь. Мои вещи. Мои правила.
Валентина Степановна выпрямилась, посмотрела на неё холодно.
— Ларочка, мы здесь гости. Мы не напрашивались. Олег сам пригласил. Если тебе так тяжело нас терпеть — скажи прямо. Мы уедем. Не проблема.
— Меня никто не спросил.
— Что — не спросил?
— Олег не спросил, хочу ли я, чтобы вы жили здесь двенадцать дней. Не предложил, не обсудил. Просто объявил.
Свекровь скрестила руки на груди.
— Понятно. Значит, мы здесь лишние. Сынок, слышишь? Мы здесь лишние.
Олег вышел из ванной, услышал последние слова.
— Лар, что происходит?
— Спроси у своей жены, — отрезала Валентина Степановна. — Она нас выгоняет.
— Я никого не выгоняю, — Лариса почувствовала, как голос дрожит, но продолжала говорить. — Я просто хочу, чтобы меня спрашивали. Чтобы мои вещи не трогали без спроса. Чтобы я могла работать в собственной квартире.
— Это не твоя квартира, — сказал Олег тихо, почти шёпотом, но эти слова ударили сильнее любого крика. — Мы её снимаем. На моё имя договор.
— И плачу за неё я. Последние три месяца. Одна.
Повисла тишина. Валентина Степановна открыла рот, закрыла. Олег побледнел.
— Лар...
— Последние три месяца плачу я. Одна. А меня даже не спросили, хочу ли я, чтобы ваши родители жили здесь. Двенадцать дней. В моей квартире. С моим ребёнком. С моей работой.
Она развернулась, пошла в детскую. Закрыла дверь, села на кровать. Руки тряслись. За дверью слышались приглушённые голоса — Олег что-то объяснял матери, Валентина Степановна возмущалась.
Через несколько минут в дверь постучали. Вошёл Олег, прикрыл за собой.
— Лар, ты чего?
— Устала.
— От чего?
— От всего. От того, что мне не дают работать. Что мои вещи трогают без спроса. Что меня не спрашивают ни о чём. Что я должна оправдываться за то, что работаю. Что я должна благодарить за то, что меня терпят в собственной квартире.
Олег сел рядом на кровать.
— Они мои родители. Отцу лечиться нужно. Куда им было ехать?
— Не знаю. Гостиница. Съёмная комната. У друзей остановиться. Но ты должен был спросить меня.
— Спросить? — голос его стал резче. — Это мои родители, Лар. Они мне всю жизнь помогали. Мама тебя не обижает — она заботится. Просто по-своему.
— А я тебе кто? — спросила она тихо. — Тоже «помощница»? Или жена? Или просто та, кто платит за квартиру?
Он промолчал. Встал, вышел из комнаты. Лариса осталась сидеть на кровати. За дверью слышались приглушённые голоса — Олег что-то объяснял матери. Но она уже не слушала. Внутри что-то надломилось — тихо, почти незаметно, как нить в швейной машинке, которая рвётся в самый неподходящий момент.
На следующий день Лариса позвонила подруге Светлане.
— Света, можно я к тебе заеду? Поговорить надо.
— Конечно, приезжай. Чай заварю.
Они сидели на кухне у Светланы — маленькой, уютной, с цветами на подоконнике и фотографиями детей на холодильнике. Светлана жила одна с дочерью-студенткой, но в её квартире всегда было тепло. Не от батарей — от присутствия человека, который знал цену своему пространству.
Лариса рассказала всё: про родителей Олега, про туфли, про ткань, про то, что не может нормально работать, про слова Олега «это не твоя квартира».
— Лар, а ты понимаешь, что происходит? — спросила Светлана, наливая ей второй стакан чая. — Ты платишь за квартиру, а живёшь как гость. Как просительница. Ты сама позволила им занять твоё место.
— Я знаю.
— Так что ты будешь делать?
— Не знаю. Боюсь. Боюсь остаться одна с Кириллом. Боюсь, что Олег уйдёт к ним. Боюсь, что не справлюсь.
— А сейчас ты справляешься? — Светлана посмотрела на неё прямо. — Ты спишь на краю кровати. Ты не можешь доделать заказ. Ты боишься шуметь в собственной квартире. Это не жизнь, Лар. Это выживание.
— А что мне было делать? Скандалить? При ребёнке?
— Нет. Просто говорить. Сразу, в первый день. «Это моя квартира, я здесь работаю, прошу не трогать мои вещи без спроса». Но ты молчала. И они решили, что можно. Так всегда бывает — границы уважают только тогда, когда их обозначают чётко и сразу.
Лариса обхватила чашку руками. Тепло разливалось по ладоням — простое, земное утешение.
— Я устала молчать.
— Тогда перестань.
Лариса вернулась домой вечером. В квартире было тихо — слишком тихо. Кирилл сидел у двери детской, красный, с мокрыми глазами.
— Мам...
Она присела рядом с ним, обняла за плечи.
— Что случилось?
— Бабушка... она сказала, что я неряха. Что у меня на столе бардак. Она выкинула мои рисунки. Сказала, что это мусор. А я их неделю рисовал — для выставки в школе.
Лариса почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не гнев — спокойная, холодная ясность. Она встала, подошла к мусорному ведру на кухне. Перевернула его содержимое на пол. Среди очистков и бумаги нашла комки мятой бумаги — рисунки Кирилла. Расправила один: космический корабль с садом на крыше, как в его фантазиях. Карандашные линии были размазаны, но замысел угадывался.
Она вошла на кухню. Валентина Степановна сидела за столом, пила чай. Борис Михайлович читал газету.
— Валентина Степановна, вы выкинули рисунки Кирилла?
— Ой, Ларочка, там всякая ерунда была. Каляки-маляки. Я порядок навела. Зачем хлам копить?
— Это его рисунки. Он их рисовал неделю. Для школьной выставки.
— Ну и что? Всё равно мусор. Детские каракули.
Лариса посмотрела на свекровь. Потом на Бориса Михайловича. Потом на закрытую дверь ванной — Олег был там.
— Собирайте вещи.
Валентина Степановна подняла глаза.
— Что?
— Собирайте вещи и уезжайте. Сегодня. Сейчас.
— Ты что, с ума сошла? Мы же до конца недели...
— Не важно. Уезжайте.
Борис Михайлович отложил газету, посмотрел на неё тяжело.
— Олег об этом знает?
— Сейчас узнает.
Олег вышел из ванной, услышал последние слова.
— Лар, что происходит?
— Твои родители съезжают. Или уезжаю я с Кириллом. Выбирай.
— Ты с ума сошла? Это мои родители!
— Это моя жизнь. Выбирай: они или мы.
Олег стоял молча. Лариса видела, как он смотрит на мать — на её обиженное лицо, на слёзы в глазах. Потом на отца — на его молчаливое одобрение. Потом на неё — на её решимость. И молчит.
— Понятно, — сказала она тихо.
Она прошла в детскую, достала из шкафа сумку. Начала складывать вещи — свои, Кирилла. Мальчик смотрел на неё испуганно.
— Мам, мы уходим?
— Да.
— Насовсем?
— Не знаю. Но сейчас уходим.
Она собрала документы, деньги, телефон. Одела сына, взяла сумку. Вышла на кухню. Олег стоял у окна, спиной к ней. Валентина Степановна сидела за столом, вытирала глаза платком.
— Олег, — сказала Лариса.
Он не обернулся.
— Ты сделал свой выбор. Вещи заберу позже. Пользуйтесь. Только через два дня не забудь за аренду заплатить. Или я заберу машинку — она на моё имя.
Она взяла Кирилла за руку, вышла.
На лестничной площадке она остановилась, достала телефон. Набрала Светлану.
— Света, можем мы у тебя переночевать?
— Конечно. Приезжайте. Ключ под ковриком.
Такси приехало через десять минут. Лариса села на заднее сиденье, Кирилл устроился рядом, прижался к ней. Машина тронулась.
— Мам, а мы вернёмся? — спросил мальчик тихо.
— Не знаю, солнышко.
— А папа?
Лариса посмотрела в окно. За стеклом мелькали фонари, дома, люди, живущие своей жизнью — со своими радостями, бедами, выборами.
— Папа сделал выбор. Когда промолчал.
Первые дни у Светланы были тяжёлыми. Кирилл не спал по ночам, плакал во сне. Лариса сидела рядом, гладила его по волосам, шептала: «Всё будет хорошо». Но сама не верила. Каждый вечер она ждала звонка от Олега — с извинениями, с просьбой вернуться, с объяснениями. Но телефон молчал.
Светлана не давала ей опускать руки. Утром, пока дочь была на учёбе, она уступала Ларисе кухонный стол.
— Шей. Ты же должна зарабатывать.
— Неудобно...
— Не говори глупостей. Ты мне помогаешь — я тебя кормлю. Справедливый обмен.
Лариса шила. Сначала медленно, неуверенно. Потом — быстрее. Клиенты звонили, удивлялись, что она работает «на выезде». Нина Петровна из ателье привезла новые заказы лично.
— Ты молодец, Лариса, — сказала она. — Не сдалась. Это ценно.
Через неделю Лариса нашла квартиру. Не двухкомнатную, не в центре — маленькую однокомнатную на окраине, рядом с парком. Сорок пять квадратных метров, крошечная кухня, старые обои, но — своя. Арендная плата — семьдесят тысяч в месяц. Дешевле прежней, но всё равно много. Но она знала: справится. Ради Кирилла справится.
Светлана помогла перевезти вещи — швейную машинку, одежду, игрушки Кирилла, даже те самые помятые рисунки, которые Лариса аккуратно разгладила и повесила над его кроватью.
В новой квартире Лариса поставила машинку у окна — большого, выходящего на парк. Света падала мягко, без тени от соседних домов. Она разложила ткани на столе, расставила нитки по цветам — как любила. Кирилл устроился на раскладном диване с альбомом, рисовал новый город — уже без летающих машин, но с большим парком посреди.
— Мам, а здесь хорошо, — сказал он вечером.
— Правда?
— Да. Тут тихо. И никто не выкидывает мои рисунки.
Лариса обняла его. Впервые за долгое время почувствовала, что дышит полной грудью.
Олег не звонил две недели. Потом — сообщение: «Лар, давай поговорим».
Она посмотрела на экран, заблокировала номер, положила телефон на подоконник.
Говорить было не о чем. Он сделал выбор, когда промолчал. Она сделала свой, когда ушла.
Вечером, когда Кирилл заснул, Лариса вышла на балкон. Открыла окно настежь. Холодный воздух ворвался в комнату, свежий, чистый, без запаха жареной рыбы и чужих духов.
Впервые за много лет она чувствовала себя дома.
Прошло три месяца. Лариса открыла мини-ателье на дому — неофициально, но с постоянными клиентами. Нина Петровна направляла к ней всех, кто нуждался в качественной ручной работе. Кирилл ходил в школу, дружил с соседским мальчиком, перестал плакать по ночам. Иногда спрашивал про отца, но не настаивал, когда Лариса отвечала уклончиво.
Однажды вечером раздался звонок в дверь. Лариса открыла — на пороге стоял Олег. Похудевший, с тёмными кругами под глазами.
— Можно войти? — спросил он.
Она покачала головой.
— Здесь нет места для тебя, Олег.
— Я ушёл от них. От родителей. Снял комнату...
— Это не имеет значения.
— Я понял... Я понял, что натворил. Что выбрал не тех.
— Ты выбрал удобство. Их удобство. Их покой. Их право решать за других. Это не ошибка — это характер.
— Дай шанс...
— Шанс — это когда просят разрешения, а не объявляют решения. Когда спрашивают: «Можно?», а не говорят: «Будет так». Ты не научился этому за три месяца. И за три года не научишься.
Он стоял молча. Потом кивнул, повернулся и ушёл.
Лариса закрыла дверь. Подошла к окну, посмотрела, как он идёт по тротуару — один, сгорбленный, чужой даже самому себе.
Она не почувствовала жалости. Не почувствовала злости. Почувствовала только спокойствие — глубокое, как озеро в безветренный день.
Вернулась к машинке. Взяла отрез шёлка цвета весеннего неба — заказ на свадебное платье. Начала аккуратно примётывать кружево. Кирилл спал на диване, укрытый пледом, который она сшила сама — из мягкой фланели, с вышитыми уголками.
За окном шумели деревья. На столе лежали аккуратные отрезы ткани, нитки всех цветов радуги, и стояла её швейная машинка — старая, но надёжная, как верный друг.
Это была её жизнь. Маленькая, тесная, но — своя. И в этом «своя» было всё: свобода, достоинство, право дышать полной грудью, право решать, когда открывать окна, чьи туфли носить, чьи рисунки хранить.
Она опустила педаль. Игла застучала — ровно, уверенно, как сердце человека, который наконец-то нашёл свой ритм. Каждый стежок — это не просто нитка. Каждый стежок — это жизнь. Её жизнь. Сшитая собственными руками, нить за нитью, день за днём.