Галина Степановна заперла дверь квартиры, повернула ключ два раза и, прислонившись спиной к прохладной деревянной поверхности, закрыла глаза. Наконец-то тишина!
Полгода не было такой тишины. Полгода больничных запахов, приглушенных разговоров врачей и всепоглощающего, выворачивающего душу наизнанку чувства беспомощности.
Галя прошла в гостиную, опустилась в старый, просевший в самом центре диван и обвела взглядом комнату. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь щель в тяжелых гардинах, поймал в свою пыльную ловушку мириады мельчайших частиц, танцующих в воздухе. Квартира была чиста. Вещи мамы разобраны, большая часть отдана, что-то выброшено, самое дорогое — несколько фотографий в золотистых рамках, папина фронтовая кружка, вязаная шаль — перекочевало к ней, в её двухкомнатную квартиру. Пусто. Не физически — мебель стояла на местах, ковер висел на стене, — а душевно. Будто вынесли не старые платья и журналы, а самое дыхание этого места.
Она прожила здесь с родителями до двадцати пяти, пока не вышла за Николая. Потом были редкие визиты, воскресные обеды, потом похороны отца, а потом — долгие годы маминого неумолимого угасания. Теперь это была просто квадратура метров. Собственность. Документы на неё лежали в синей папке на кухонном столе. Галя вздохнула, потянулась к пачке сигарет. Закурила, затягиваясь глубоко, как в юности. Нужно будет сдать квартиру, или продать. Но пока — отдохнуть. Выспаться, не прислушиваясь к каждому шороху из соседней комнаты.
Она собралась с силами и поехала к себе. Отдыхать она будет дома. Но ее планы нарушил настойчивый звонок в дверь.
Галя нахмурилась. Она не ждала никого. Марина, её подруга, обычно звонила заранее.
В дверях стоял её сын, Сережа. Не просто стоял — он как будто врос в порог, его плечи были неестественно сгорблены, а в глазах читалась смесь вины и решимости. Такой взгляд у него бывал только в детстве, когда он разбивал что-то ценное и придумывал, как об этом сообщить.
– Мам, – сказал он, не переступая порога.
– Серёжа? Заходи. Что случилось?
Он вошел, неуклюже снял куртку, не повесил её на крючок, а скомкал в руках.
– Можно поговорить?
– О чём таком серьёзном? Чай будешь?
– Нет. Давай просто сядем.
Они прошли на кухню. Сергей сел на стул, положил скомканную куртку на колени и начал её теребить.
– Мам, у Юльки… у нас… – он запнулся, глотнул воздух и выпалил: – У Юли будет ребёнок. Мы ждём ребёнка.
Галина Степановна замерла на полпути к заварочному чайнику. Первой волной накатила радость. Внук или внучка. Продолжение, свет. Потом, следом, тяжёлой глыбой опустилась тревога и ядовитой змейкой проползла мысль: «И чего же он так это сообщает, будто плохую весть принёс?»
– Сережа, это же прекрасно, – сказала она, и голос её прозвучал искренне. – Поздравляю вас. Очень рада. Почему же ты такой… озабоченный?
– Потому что жить нам негде, мам, – выдохнул он, и, высказав это, словно сбросил камень. Он поднял на неё глаза. – Юлина однокомнатная – это же вообще пещерка. А ребёнку… Да мы там и вдвоём-то задыхаемся. Её родители…
Он замолчал, поняв, что заговорил лишнее. Но Галина уже всё поняла. Юлины родители. Те самые сватья, с которыми она за два года так и не познакомилась ближе, чем на расстоянии ледяного кивка в ЗАГСе. Которые купили однушку, куда молодые и заселились после свадьбы. С которых всё и началось.
– Что родители? – спросила Галя спокойно, садясь напротив сына.
– У них там сейчас старшая дочь, Алёна, с двумя детьми. Муж её, козёл, оказалось, другую нашел. Алену с детьми выставил. Идти ей некуда. Вот они и живут все в родительской двушке: отец, мать, Алёна и двое ее детей.
– Тесно, – констатировала Галя.
– Мама, не то слово! – с жаром сказал Сергей. – Тёща с тёстем с ума сходят. И они… они решили, что младшей, то есть нам, они уже помогли, дали кров. Теперь очередь старшей. Мол, у Юли муж есть, а у Алены двое детей и жизнь рушится. Они велели нам… освободить квартиру, для Алёны.
Галина сглотнула и посмотрела на сына. На его сжатые кулаки, на морщину между бровей. Он был загнан в угол. Любимая жена, ребёнок, тесть с тёщей, давящие авторитетом. И выход он видел один.
– Ты про бабушкину квартиру, – не спросила, а констатировала Галя.
– Мам, ты же хотела её сдавать. Мы могли бы… Мы бы платили тебе, конечно. Снимать где-то — это бешенные деньги сейчас. А тут… Просто давай мы там поживём. Пока. Пока с ребёнком на ноги встанем, пока я получу повышение, может… – он говорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что мать прервет его на полуслове.
Галина молчала. Перед её глазами проплывали картины, не имеющие к этой кухне никакого отношения. Картина первая: прихожая той самой однушки. Она, Галина, стоит на пороге с тяжёлым пакетом, в котором курник, жареная курица, салаты в контейнерах. Месяц после свадьбы. Сережа на работе задерживается, сказал, чтобы шла, дверь открыта. Но открыла Юля. Не просто открыла – распахнула, и в её глазах только холодное недоумение.
– А вы почему без звонка? – первый же вопрос. Не «здравствуйте», не «проходите».
– Я… Я Сереже звонила, он сказал, что дома будет.
– Интересно, – губы Юли сложились в тонкую, язвительную ниточку. – А квартира-то моя. Вернее, моих родителей. И решать, кого пускать, а кого нет – мне. Вам надо было звонить мне, договариваться. В гости ходят по приглашению, Галина Степановна.
Галина тогда не нашлась, что ответить. Она, учительница с тридцатилетним стажем, привыкшая командовать классами, стояла как провинившаяся школьница в тесной прихожей, давясь обидой и неловкостью. Она молча поставила пакет на пол, развернулась и ушла. А позже Сережа, смущённый и расстроенный, рассказал, что нашёл её гостинец в мусорном ведре. Аккуратно выброшенным. Контейнеры были вымыты и стояли на сушке.
Потом был звонок самой Юли. Голос визгливый, обвиняющий: «Из-за вас мы поссорились!»
Галина бросила трубку. Больше они не общались. Сережа приходил к матери один. Два года. Два года молчаливой войны, в которой невестка даже не считала нужным занимать оборонительную позицию – она просто отгородилась высоким забором и выставила табличку «Посторонним В».
Картина вторая, уже недавняя. Похороны мамы. Сережа пришёл один. Юля «плохо себя чувствовала». Галя видела, как её сын, опустив гроб, стоит, ссутулившись, и как по его щеке скатывается слеза. А рядом с ним – никого. Жена, которая должна быть опорой, была где-то там, в своей неприкосновенной квартире, охраняя свои священные границы.
И вот теперь он сидит здесь, на её кухне, и сын просит помощи. Просит ключи от бабушкиной квартиры.
– Мам? – тихо спросил Сергей. – Ты что молчишь?
– Думаю, – ответила Галя. – Думаю, как же всё интересно получается. Два года я для твоей жены – чужая тётка, которую нельзя в дом пускать. «Моя квартира», «мои правила», «не лезьте в нашу жизнь». А теперь, когда понадобилось, эта тётка вдруг должна превратиться в добрую фею с ключами от пустующей жилплощади. Удобно.
– Мам, не надо так, – поморщился Сергей. – Юля… Она тогда погорячилась. Молодая была, глупая. Ее мама накрутила, наговорила, что со свекровями нужно жёстко. Она уже… Она сожалеет.
– Сожалеет? – Галя приподняла бровь. – И как же это сожаление выражается? Кроме того, что она тебя, моего сына, прислала на разведку?
Сергей опустил голову.
– Она просила передать, что… что извиняется. За всё.
– Передашь, что я услышала, – сухо сказала Галя.
Она встала, подошла к окну, посмотрела на голые ветки тополя во дворе. Сердце сжималось от странного торжества. Да, они теперь от неё зависят. Та самая спесивая невестка, её сватья, сам Сережа – все. Деваться им некуда. Проглотить эту пилюлю было сладко и горько одновременно.
– Хорошо, – тихо, но чётко произнесла она, не оборачиваясь.
– Что? – не понял Сергей.
– Хорошо, – повторила она, глядя в окно. – Можете жить в бабушкиной квартире. Пока... Пока не встанете на ноги.
За спиной она услышала, как Сергей шумно выдохнул.
– Мам, спасибо! Ты не представляешь… Я… Мы…
– Но, – перебила его Галина, наконец обернувшись. В её глазах горел торжествующий огонёк. – Есть условия. Первое: по документам квартира остаётся моей. Никаких переоформлений, даже временных. Второе: ремонт. Если хотите что-то делать – делайте за свой счёт. Я не запрещаю, но и не одобряю. Это на ваш страх и риск. Потому что третье, и самое главное…
Она сделала паузу, наслаждаясь замешательством на лице сына.
– …Это моя квартира и я буду приходить туда, когда сочту нужным. Без предварительных звонков, без согласования с Юлей. Мне плевать на её «личные границы» на моей собственной жилплощади. Я буду приходить к себе. Проветривать, проверять счётчики, поливать цветы. Мне может просто захотеться посидеть в мамином кресле. Я имею на это полное право. Если это кому-то не нравится – дверь на улицу открыта. Снимайте другую квартиру.
Сергей смотрел на мать и на его лице боролись облегчение и новая тревога.
– Мам, это… Это же провокация.
– Нет, сынок, – мягко, почти ласково сказала Галя. – Это правила. Твоя жена так любит правила. Так пусть теперь живёт по моим. Как аукнется, так и откликнется. Она ведь умная девочка, поймёт.
Он молчал, переваривая. Понимал, что это ультиматум. И понимал, что выбора у него нет.
– Хорошо, – сдавленно проговорил он. – Я… я передам.
– Обязательно передай, – кивнула Галина. – И ещё… поздравляю тебя с ребёнком. Искренне. Я буду рада внуку. Приходите за ключами вместе.
Сергей ушёл, понурый. Галина снова осталась одна. Она подошла к синей папке, погладила её шершавую поверхность. Через несколько дней её сын и её невестка начнут перевозить вещи в квартиру её покойной матери. Они будут думать о будущем, о детской, о ремонте. А она будет ждать. Ждать того дня, когда впервые переступит порог той квартиры, как хозяйка.
На душе было тяжело, гадко, но и… спокойно. По-своему справедливо. Два года униженного молчания кончились. Теперь был её ход. И она сделает его с особым удовольствием. Она будет ходить к себе, ходить будет часто! Имеет полное право.