Тяжелые бархатные шторы в гостиной свекров всегда были задернуты, словно хозяева берегли старый паркет от выгорания, а свою жизнь — от посторонних глаз. Здесь царил вечный, пыльный полумрак, в котором идеально сохранялась мебель, но мгновенно вяли живые цветы.
Марина сидела на самом краешке жесткого стула с высокой резной спинкой. Она старалась не шевелиться, чтобы не скрипнуть деревом — в этой квартире любой звук казался нарушением устава.
Напротив восседала Элеонора Павловна. Прямая, как натянутая струна, с безупречной, "цементной" укладкой, в которой ни один седой волосок не смел выбиться из строя. Она не просто обедала. Она совершала священный ритуал, превращая поглощение суховатой буженины в акт высокого искусства.
Рядом с ней, привычно ссутулившись над тарелкой, работал челюстями Виктор Петрович. Большой, рыхлый мужчина с мягким лицом, который за тридцать пять лет брака научился искусству мимикрии — он умел занимать в пространстве как можно меньше места и сливаться с обоями.
— Мариночка, ты опять скребешь вилкой, — голос Элеоноры Павловны звучал бархатно, мягко, но от этой мягкости сводило скулы. — Это ведь мейсенский фарфор, восемнадцатый век, а не общепитовская миска. Береги вещи, деточка. Они переживут нас всех.
— Извините, — коротко бросила Марина, откладывая прибор.
Кусок не лез в горло. Аппетит пропал еще на пороге этой квартиры, где даже воздух казался спертым и пропитанным запахом нафталина и старой бумаги.
Она посмотрела в дальний угол комнаты. Там, на персидском ковре, возился трехлетний Ванечка. Малыш пыхтел, сосредоточенно пытаясь приладить отвалившееся колесо к яркому пластмассовому самосвалу.
Свекровь перехватила её взгляд. В её прищуренных, водянистых глазах мелькнуло то самое выражение, которое Марина начала замечать последние полгода. Смесь брезгливости, снисходительной жалости и холодного исследовательского интереса. Так энтомолог смотрит на жука, у которого не хватает одной лапки.
Элеонора Павловна аккуратно промокнула губы салфеткой и отложила её в сторону. Медленно. Торжественно. Так генералы откладывают бинокль перед тем, как отдать команду "огонь".
— У меня для нас всех сюрприз, — объявила она, нарушая густую тишину, в которой было слышно лишь, как шумят трубы отопления в стенах.
Виктор Петрович послушно замер с куском хлеба в руке и поднял мутный, тревожный взгляд на жену. Марина напряглась, чувствуя, как холодеют ладони. Интуиция подсказывала: сейчас будет удар.
Свекровь грациозно наклонилась и достала из-под стола плоскую коробку, перевязанную синей атласной лентой.
— Вы же знаете, я всерьез занялась нашими семейными архивами, — начала она, поглаживая глянцевый картон длинными пальцами. — Я подняла метрики. Наш род восходит к статским советникам, а по линии бабушки — к обедневшим, но благородным дворянам. Это история, Витя. Это порода. Это то, что нельзя купить, но так легко потерять, если смешать не с той кровью.
Она сделала паузу, наслаждаясь моментом всеобщего напряжения.
— Я заказала художнику фамильный герб. Настоящий, по всем правилам геральдики. Но, чтобы официально вписать Ванечку в родословную книгу дворянского собрания, нужна одна маленькая формальность. Чистая бюрократия, ничего личного.
Коробка медленно, с легким шуршанием поехала по полированному столу в сторону Марины.
На яркой обложке крупными, агрессивными буквами было написано: «Генетический паспорт. Полное определение отцовства и этнического происхождения».
Марине показалось, что воздух в комнате стал вязким, как кисель. Кровь отхлынула от лица. Она слышала, как гудит старый холодильник на кухне, как сопит сын в углу, как бешено колотится её собственное сердце где-то в горле.
— Что это, Эля? — Виктор Петрович нахмурился, подслеповато щурясь на коробку. — Зачем?
— Это наука, Витенька, — ласково улыбнулась жена, не сводя жесткого взгляда с невестки. — Я хочу, чтобы у внука был документ. Сертификат качества, если угодно. Это сейчас очень принято в приличных кругах. Нужно всего лишь сдать мазок с внутренней стороны щеки. Твой и Ванечкин.
Марина медленно подняла глаза. Это была не формальность. Это было открытое нападение, которого она ждала и боялась, но надеялась избежать.
— Вы сомневаетесь, что это сын Олега? — спросила она прямо, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Элеонора Павловна картинно всплеснула руками. Жест был красивым, театральным, явно отрепетированным перед зеркалом.
— Ну что ты, милая! Как можно! Олег — мой сын, в нем я уверена абсолютно. Просто... — она понизила голос до доверительного шепота, словно сообщала страшную государственную тайну. — В наше время столько путаницы в роддомах. Врачи халатны, бирки меняют местами. Да и гены — вещь хитрая, коварная. Лучше иметь бумагу с гербовой печатью, чем всю жизнь гадать, откуда у ребенка такая... простоватая, крестьянская внешность.
Она смотрела на Марину не мигая. Взгляд был цепким, колючим, пронизывающим насквозь. Взгляд хищника, который загнал жертву в тупик и ласково предлагает сдаться по-хорошему.
Марина посмотрела на мужа. Олега не было рядом, он снова улетел в командировку на объекты, на север. Зарабатывать деньги на ипотеку, которую они взяли, чтобы не жить с родителями. Защищать её было некому.
Она перевела взгляд на свекра. Виктор Петрович опустил глаза и начал с неестественным усердием собирать хлебные крошки в аккуратную горку. Он снова выбрал тактику страуса.
Марина понимала расстановку сил. Если она откажется, это будет выглядеть как признание вины. Свекровь перевернет всё так, будто невестка в панике прячет правду. Элеонора Павловна будет пилить Олега годами, капать ему на мозги каждый день, сеять ядовитые сомнения, пока не разрушит их брак окончательно.
Отказаться сейчас — значит собственноручно дать этой женщине козырь на всю оставшуюся жизнь.
— Хорошо, — сказала Марина, чувствуя противный металлический привкус во рту. — Давайте ваш тест. Мы сдадим. Прямо сейчас.
Элеонора Павловна просияла. Её лицо мгновенно разгладилось, став похожим на довольную фарфоровую маску.
— Вот и умница. Вот и славно. Я знала, что ты у нас разумная девочка и тебе нечего скрывать от семьи.
Следующие две недели превратились в изощренную, медленную, липкую пытку.
Марина потеряла сон. Разумом она знала, что чиста. Но яд, пущенный свекровью, начал действовать.
Вечером, купая Ваню, она ловила себя на том, что рассматривает его тело с пугающей внимательностью. Она искала черты Олега.
— Повернись, сынок, — шептала она, намыливая маленькую спинку.
Вот родинка под левой лопаткой. Точно такая же, как у мужа. Форма ногтей — широкая пластина, "лопаточкой". Тоже Олегова. Но уши... Уши были чуть оттопырены. У Олега они прижаты.
"А у кого оттопырены?" — мелькала паническая мысль. — "У моего отца? Нет. У деда?"
Она гнала эти мысли, но они возвращались, как назойливые мухи.
Элеонора Павловна звонила каждый день. Ровно в семь вечера. Её голос в трубке сочился патокой, под которой скрывался мышьяк.
— Мариночка, мы тут с Виктором смотрели старые пленки... — начинала она без приветствия. — Знаешь, Олег в три года уже декламировал стихи. У него был такой осмысленный, глубокий взгляд. Интеллект светился в глазах! А Ванечка пока... ну, просто играет в машинки. Развивается потихоньку, да? Не отстает? Врачам показывали?
— С Ваней все в порядке, Элеонора Павловна, — Марина сжимала телефон так, что пластик нагревался. — Он знает весь алфавит и считает до десяти.
— Да-да, конечно, — вздыхала свекровь с интонацией "говори-говори, я-то знаю правду". — Сейчас детей рано натаскивают. Но порода, Мариночка, это не выученные буквы. Это посадка головы. Это разрез глаз. Это то, что нельзя воспитать или купить. Это в крови.
Марина сбрасывала звонки и шла на кухню пить валерьянку. Ей хотелось собрать вещи и уехать к маме. Но это означало бы бегство. А бегут только виновные.
В воскресенье они снова были в этой квартире-музее. День оглашения приговора.
Ритуал изменился. Теперь вместо обеда была "культурная программа". Элеонора Павловна сидела в своем глубоком кресле-троне, держа на коленях тяжелый фотоальбом в кожаном переплете с бронзовыми уголками.
Шурх.
Страница перевернулась с сухим, пергаментным звуком, который резал слух.
— Вот прадед Виктора, Аполлон Сергеевич, — она ткнула сухим, унизанным перстнями пальцем в пожелтевшее фото мужчины с пышными бакенбардами. — Посмотри на этот лоб. Высокий, волевой, открытый. Это доминантный признак в нашей семье. Он передается через поколения, его не стереть.
Она медленно подняла глаза на внука, который тихо катал машинку по узорам ковра, стараясь не шуметь.
— А у Ванечки лобик узкий, покатый. И надбровные дуги совсем другие. Тяжелые.
Шурх. Еще одна страница.
— А вот сам Виктор в молодости. Посмотри, какой профиль. Нос с горбинкой, тонкий хрящ. Благородный, аристократический нос.
Она перевела оценивающий взгляд на мужа, потом снова на внука.
— А у мальчика нос «картошкой». Широкий, мягкий, бесформенный. Прости, Мариночка, но это так по-деревенски выглядит. В нашей линии таких носов никогда не было. Это явно... пришлое.
Марина сжала край дивана. Обивка была колючей, неприятной на ощупь. Внутри всё кипело, но она держалась из последних сил.
— Дети меняются, Элеонора Павловна, — процедила она сквозь зубы. — И вообще, он похож на меня. У меня тоже нос не греческий. Я, знаете ли, не графиня.
Свекровь тихонько, снисходительно рассмеялась. Смешок был коротким и сухим, как треск ломающейся сухой ветки.
— Вот именно, дорогая. Вот именно. Генетика — наука жестокая, но справедливая. Она вымывает слабые признаки. Но сильная порода... она должна быть видна сразу. Она пробивается через любые примеси. А здесь... здесь породы не видно.
Она захлопнула альбом. Хлопок прозвучал в тишине резко, как выстрел.
— Виктор, ты помнишь, как мы познакомились? — вдруг спросила она, не глядя на мужа.
Виктор Петрович вздрогнул всем телом. Он сидел у телевизора с выключенным звуком и механически разгадывал кроссворд, лишь бы не участвовать в разговоре и не встречаться глазами с невесткой.
— В библиотеке, Эля. В читальном зале редкой книги.
— Именно. Мы тянулись к знаниям. К культуре. Мы искали духовную близость, — она обвела рукой комнату, останавливаясь тяжелым, обвиняющим взглядом на Марине. — А сейчас люди тянутся только к комфорту. К московской прописке, к квадратным метрам. И готовы ради этого на любой подлог, на любую ложь, на любое предательство.
Марина резко встала. Ноги дрожали, но терпеть это больше было нельзя.
— Хватит! Я не позволю оскорблять себя и сына в присутствии ребенка. Мы уходим.
— Сядь! — голос Элеоноры Павловны хлестнул как пастуший кнут. — Никто тебя не оскорбляет. Мы просто ждем правды. Результат должен прийти сегодня с минуты на минуту. Я указала свою личную почту, чтобы, не дай Бог, письмо случайно не «затерялось» или не попало в спам.
В этот момент ноутбук, стоящий на столе, мелодично пиликнул.
В комнате мгновенно исчезли все посторонние звуки. Казалось, даже город за окном перестал шуметь. Ванечка затих, чувствуя густое напряжение взрослых.
Элеонора Павловна медленно, с достоинством надела очки в золотой оправе.
Она подошла к столу, как верховная жрица к жертвенному алтарю. Её движения были полны значимости. Сейчас она вершила высший суд. Сейчас она расставит всё по своим местам и очистит семью от «чужеродного элемента».
Виктор Петрович отложил кроссворд. Его большие руки, лежащие на коленях, мелко, противно дрожали. Он боялся скандала больше всего на свете.
Щелчок мыши. Еще один.
Лицо Элеоноры Павловны начало меняться. Сначала идеально выщипанные брови поползли вверх, к линии волос. Потом губы растянулись в тонкую, злую, торжествующую улыбку. Глаза загорелись фанатичным блеском победителя, который наконец-то получил доказательства.
Она медленно повернулась к Марине. В её позе было столько ядовитого триумфа, что казалось, она сейчас начнет светиться в полумраке.
— Ну что ж, — выдохнула она, и голос её дрожал от восторга. — Тайное всегда становится явным. Я знала. Я чувствовала, что интуиция меня не подведет.
Она резко развернула ноутбук экраном к ним.
— Смотри, Виктор. Смотри внимательно на этот позор.
На экране светилась сложная таблица с цветными графиками и столбиками цифр. Элеонора Павловна ткнула острым наманикюренным ногтем в итоговую строку, выделенную жирным шрифтом.
«Вероятность родства по мужской линии (Y-хромосома): 0%».
— Ты видишь? — прошипела она, наступая на Марину. — Y-хромосома передается строго от отца к сыну. От деда к внуку. Это маркер рода! У Виктора и этого ребенка нет ничего общего. Абсолютно. Биология не врет!
Она расхохоталась. Это был страшный, лающий смех человека, который наконец-то получил право уничтожить врага.
— Я знала! Я чувствовала! Чужая кровь! Дворняжка! Ты нагуляла его, а нам принесла в подоле, чтобы пристроить!
Марина стояла неподвижно, словно оглушенная ударом пыльного мешка.
Первой реакцией был шок. Земля ушла из-под ног. Она знала, что не изменяла мужу. Она была с Олегом с первого курса института, они всегда были вместе. Других мужчин у нее не было и быть не могло.
Она смотрела на экран, пытаясь сфокусировать зрение на прыгающих строчках, надеясь увидеть ошибку в фамилии.
Образцы:
Предполагаемый дед: Соловьев Виктор Петрович.
Внук: Соловьев Иван Олегович.
Заключение: Биологическое родство исключено.
В голове Марины закрутились шестеренки. Быстро, со скрежетом, ломая привычную картину мира.
Если она не изменяла Олегу, значит, Ваня — сын Олега. Это аксиома, не требующая доказательств.
Но тест говорит, что Ваня — не внук Виктора по мужской линии.
Значит...
Страшная, ледяная догадка пронзила её сознание. Пазл сложился мгновенно и идеально, объясняя всё: и непохожесть Олега на отца, и странное отношение свекрови, и её фанатичное желание доказать "породу".
Марина подняла глаза.
Элеонора Павловна уже не смотрела на неё. Она нависла над мужем, размахивая руками, как ветряная мельница.
— Ты видишь, Витя? Эта девка сделала из нас дураков! Она хотела подсунуть нам кукушонка ради квартиры! Я подаю в суд. Я выпишу его завтра же! Олег узнает об этом сию минуту, я открою ему глаза!
Она схватила телефон. Её пальцы лихорадочно тыкали в экран, набирая номер сына.
— Погоди, Эля... — пробормотал Виктор Петрович. Он стал серым, как пепел остывшей сигареты. — Может, ошибка? Может, в лаборатории перепутали пробирки?
— Какая ошибка?! — взвизгнула свекровь, брызгая слюной. — ДНК не ошибается! Тут черным по белому: ты ему никто! Ноль процентов! Ты понимаешь, что это значит?
Марина вдруг почувствовала абсолютное, кристальное спокойствие. Страх исчез без следа. Осталась только брезгливость и четкое, хирургическое понимание того, что нужно сделать прямо сейчас.
Она подошла к старому серванту.
Спокойно, не торопясь, достала пузырек валерьянки. Накапала в стакан воды. Ровно тридцать капель. Резкий травяной запах лекарства ударил в нос, перебивая запах пыли и старых книг.
Она подошла к свекрови и с стуком поставила стакан перед ней на стол. Вода выплеснулась на полировку.
— Пейте, Элеонора Павловна.
— Что? — свекровь замерла с телефоном у уха. — Ты смеешь мне указывать? В моем доме? Вон отсюда! Собирай свои шмотки и своего ублюдка!
— Пейте, — твердо повторила Марина. — Вам сейчас понадобится. Очень сильно понадобится.
Затем она взяла со стола распечатку теста, которую свекровь предусмотрительно успела отправить на принтер еще до их прихода. Бумага была еще теплой.
Она подошла к Виктору Петровичу.
Старик вжался в кресло. Он выглядел жалким и раздавленным. Ему было невыносимо стыдно за крик жены, стыдно за эту грязную базарную сцену, стыдно смотреть в глаза невестке.
Марина присела перед ним на корточки, чтобы их лица оказались на одном уровне.
Она положила руку на его колено. Теплое, мягкое колено в домашних вельветовых брюках.
— Виктор Петрович, посмотрите на меня, — сказала она тихо, но так властно, что он не смог ослушаться.
Он поднял на неё мутные, полные слез глаза.
— Марина, я... я не хотел... Прости, мы, наверное, пересдадим... В другой клинике...
— Не нужно ничего пересдавать, — Марина говорила четко, разделяя слова, как удары молотка. — Тест верный. Абсолютно верный. Лаборатория не ошиблась.
Свекровь за её спиной победно хмыкнула и снова прижала телефон к уху.
— Алло! Сынок! У меня для тебя новости! Ты сидишь? — закричала она в трубку радостно и зло. — Твоя жена...
Марина не обернулась. Она приблизила лицо к лицу свекра почти вплотную.
— Виктор Петрович, послушайте меня внимательно. Я не изменяла Олегу. Никогда. Ваня — сын Олега. Они как две капли воды, у них даже родинка на лопатке одинаковая, вы же видели их в бане.
Виктор Петрович растерянно моргнул.
— Но тест... — прошептал он одними губами. — Тут же написано... Нет совпадений...
— Правильно, — Марина понизила голос до еле слышного шепота, от которого у свекра по спине побежали мурашки. — Совпадений нет. Потому что Y-хромосома передается только от отца к сыну. От вас — к Олегу. А от Олега — к Ване.
Она сделала паузу, глядя прямо в расширенные зрачки старика, давая смыслу слов проникнуть в его сознание.
— Если у Вани нет вашей хромосомы, Виктор Петрович... Значит, её нет и у Олега.
В комнате повисла тишина. Страшная, ватная тишина, в которой гудение холодильника показалось ревом взлетающего самолета.
Элеонора Павловна замолчала на полуслове. Она медленно, очень медленно опустила телефон, так и не договорив фразу сыну. До неё начал доходить смысл сказанного, пробиваясь через броню самодовольства.
Лицо Виктора Петровича начало меняться. Из пепельно-серого оно стало багровым. Вены на шее вздулись, как канаты.
Он медленно, словно у него заржавела шея, повернул голову к жене. В его глазах, всегда покорных, тусклых и добрых, разгоралось что-то жуткое. Что-то, чего Марина никогда там не видела за все годы знакомства.
Это было прозрение. Тридцать пять лет лжи рушились прямо сейчас, под этот сухой шелест распечатанной бумаги. Карточный домик «дворянского рода» рассыпался в грязную пыль.
— Эля... — прохрипел он. Голос был чужим. Скрежещущим, как будто в горле билось битое стекло.
Элеонора Павловна попятилась. Она ударилась бедром о стол, стакан с валерьянкой опрокинулся, заливая скатерть темным, пахучим пятном.
— Витя, не слушай её... — прошептала она, но в её голосе впервые звучал животный, липкий ужас. — Это бред... Она все выдумывает! Она хочет нас поссорить!
Виктор Петрович встал. Медленно. Тяжело. Как поднимается раненая гора.
Он не смотрел на тест. Он смотрел на портрет того самого «прадеда с высоким лбом», который висел на стене в золоченой раме. А потом перевел взгляд на хищный нос своей жены. И на мягкий, "простоватый" нос своего сына на фотографии на комоде.
Он протянул руку. Но не к жене. И не к валерьянке.
Он взял со стола свой тяжелый кнопочный телефон. Пальцы не слушались, но он сжимал аппарат так, что дешевый пластик жалобно скрипнул.
— Витя, что ты делаешь? — взвизгнула Элеонора, прижимая руки к груди. — Не смей!
Виктор Петрович нажал кнопку вызова. Долгий гудок разорвал тишину комнаты громкой связью.
— Алло, — сказал он в трубку. Спокойно. И от этого спокойствия стыла кровь. — Сергей Николаевич? Это Соловьев. Да, воскресенье, я знаю. Простите. Мне нужен адвокат. Срочно. Я хочу подать на развод и оспорить отцовство Олега. Да. Прямо сейчас. Я приеду.
Марина молча подхватила сына на руки. Она пошла к выходу, не оглядываясь, чувствуя спиной, как рушится этот дом.
Уже в дверях она услышала звон разбитого мейсенского фарфора об стену и тихий, полный черного отчаяния вопрос Виктора Петровича, от которого Элеонора сползла по стене:
— Кто он был, Эля?
Продолжение этой истории скорее читайте тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.