Телефон завибрировал на столе, когда Ирина вытирала руки о кухонное полотенце. Она взглянула на экран и почувствовала, как привычная тяжесть опускается на плечи. Алексей сидел в гостиной с ноутбуком, но по его напряжённой спине она уже поняла: он тоже услышал звонок.
- Алёша, это твоя мама, - тихо позвала она.
Он не ответил, только провёл рукой по лицу. Телефон продолжал вибрировать, настойчиво, требовательно. Ирина сняла трубку сама.
- Алло, Анна Петровна.
- Ирина? А почему не Алексей? Он что, опять занят своими делами? Мне плохо весь день, давление скачет, а ему, видите ли, некогда маме позвонить.
- Он рядом, сейчас подойдёт.
- Не надо. Я уже поняла, что я вам не нужна. Вот Зинаида Фёдоровна из третьего подъезда, так у неё сын каждый день заезжает. Каждый день! А мой... ну да ладно.
Ирина закрыла глаза, считая про себя до десяти. Этот разговор повторялся с незначительными вариациями почти каждый вечер. Иногда по утрам тоже.
- Анна Петровна, мы были у вас в воскресенье. Привозили продукты, Алексей починил кран на кухне.
- В воскресенье! Сегодня уже четверг. Четыре дня я одна сижу в этих четырёх стенах. У меня вчера такая головная боль была, я думала скорую вызывать. Но зачем? Чтобы чужие люди приехали, а родной сын даже не знает, жива я или нет?
Алексей встал и подошёл к жене. Его лицо было серым, усталым. Он протянул руку за телефоном, но Ирина покачала головой, продолжая разговор:
- Вы звонили вчера. И позавчера. И каждый день на этой неделе. Алексей разговаривал с вами.
- Разговаривал! Пять минут на часах, и всё. Спешит, бежит. А я что, чужая? Я его родила, выкормила, одна воспитывала, когда его отец...
- Анна Петровна, о чём вы хотели поговорить?
В трубке повисла пауза, тяжёлая, как намокшая вата. Потом голос свекрови стал тише, почти беспомощным:
- Просто услышать родной голос. Это так много? Ладно, я поняла. Я вам мешаю. Живите спокойно. Только помните: родителей не выбирают. И старость не за горами для всех.
Гудки. Ирина опустила телефон на стол и посмотрела на мужа. Алексей стоял, сцепив руки за головой, глядя в окно на вечерний город, где в тысячах квартир горел свет, и в каждой жили свои драмы.
- Я не могу больше, - сказала Ирина. - Лёша, я правда не могу. Каждый день одно и то же. Чувство вины, упрёки, манипуляции. А у тёти Марии скоро юбилей. Представляешь, что будет?
Алексей повернулся к ней. В его глазах она увидела ту же усталость, что чувствовала сама. Сорок два года жизни, половина из которых прошла под гнётом материнских ожиданий, требований, обид. Настоящих и выдуманных. Чаще выдуманных.
- Что ты предлагаешь? Она моя мать. Ей шестьдесят восемь. Она одна.
- Она одна, потому что сама всех оттолкнула. Твою тётю Марию. Соседок. Даже тех, кто пытался с ней дружить. Лёша, твоя мама не одинока. Она изолирована. И это результат её собственных действий. Всю жизнь она вела себя так, будто мир обязан вращаться вокруг неё.
- Она пережила много. Отец ушёл, когда мне было три года. Она действительно растила меня одна.
- Я знаю. Ты рассказывал. Сто раз рассказывал. И она рассказывала. При каждом удобном случае. Но, Лёша, послушай. Половина матерей в их поколении растила детей одна. Это тяжело, это подвиг. Но это не индульгенция на вечное требование жертв от взрослого сына и его семьи.
Он опустился на диван, и Ирина села рядом, взяв его руку. Она чувствовала, как напряжены его пальцы.
- Что с юбилеем? - тихо спросил он.
- Мария звонила сегодня утром. Она в растерянности. Хочет отметить шестьдесят пять лет, позвать родных, друзей. Но боится, что твоя мама устроит скандал. Или будет сидеть весь вечер с лицом жертвы, портя всем настроение. Ты же знаешь, как она умеет.
Алексей кивнул. Он знал. Он помнил собственную свадьбу, когда мать просидела весь банкет, демонстративно не прикасаясь к еде. Помнил, как она потом две недели рассказывала всем знакомым, что её унизили, посадили не на то место, не уделили внимания. Хотя они с Ириной из кожи вон лезли, чтобы ей угодить.
Помнил день рождения дочери Лизы, три года назад. Девочке исполнялось восемь. Ирина пекла торт с раннего утра, квартира была украшена шарами. Пришли одноклассники Лизы, родители, бабушка с папиной стороны. Анна Петровна приехала последней, когда праздник был в разгаре. Она окинула всё холодным взглядом и громко произнесла: «Конечно, меня не спросили, во сколько начинаем. Я же только бабушка. Ладно, я посижу в сторонке, не обращайте внимания».
Лиза расплакалась. Праздник был испорчен. Ирина потом нашла дочь в её комнате, и девочка, всхлипывая, спросила: «Мама, а я правда что то сделала не так? Почему бабушка на меня злится?»
- Тогда, после Лизиного дня рождения, я дал себе слово, - медленно заговорил Алексей. - Я обещал, что защищу семью. Что не позволю больше ранить Лизу. Но каждый раз я отступаю. Потому что она моя мать. Потому что чувствую себя виноватым. Потому что боюсь.
- Чего ты боишься?
- Что останусь совсем один. Что она умрёт, и я буду винить себя всю жизнь. Что я плохой сын.
Ирина крепко сжала его руку:
- Ты не плохой сын. Ты загнанный, измученный мужчина, который пытается угодить человеку, которого невозможно удовлетворить. Лёша, твоя мама не хочет любви. Она хочет контроля. Абсолютного, безграничного. Она хочет, чтобы ты жил с оглядкой на неё. Чтобы мы все жили так.
Он молчал. В соседней комнате слышался голос Лизы, она разговаривала с подругой через мессенджер «Голубка», смеялась. Обычный вечер одиннадцатилетней девочки. Беззаботный. Пока ещё.
- Мария просила тебя позвонить, - продолжила Ирина. - Она хочет обсудить юбилей. Но, честно? Я думаю, нам надо поговорить с ней лично. Вместе. И принять решение.
- Какое решение?
- Решение о том, как мы будем строить отношения дальше. С твоей матерью. С тётей Марией. С самими собой. Решение о границах.
Это слово повисло в воздухе. Границы. Такое простое понятие, которое Алексея никогда не учили применять к самым близким. Мать всегда была территорией без границ. Она могла позвонить в любое время. Прийти без предупреждения. Критиковать, требовать, обижаться. И он принимал это как данность, как плату за то, что она его родила.
А ведь когда то, в детстве, всё было иначе. Он помнил её молодой, красивой, сильной. Она работала бухгалтером на заводе, приходила поздно, уставшая, но всегда находила время почитать ему на ночь. Они были вдвоём против мира. Так она говорила: «Мы с тобой команда, сынок. Мы справимся».
Когда это изменилось? Может быть, когда он пошёл в институт и стал меньше времени проводить дома? Или когда встретил Ирину? Нет, раньше. Намного раньше. Просто тогда он был ребёнком и не замечал. Не замечал, как мать отталкивала от себя сестру Марию, обвиняя её в эгоизме, хотя Мария всегда была готова помочь. Не замечал, как одна за другой переставали заходить соседки, с которыми мать ссорилась из за ерунды.
Он вырос в атмосфере постоянных обид. Мать обижалась на мир, на несправедливость, на людей. И где то в глубине души маленький Алёша усвоил: если мама обиделась, это твоя вина. Ты должен исправить. Ты должен сделать так, чтобы ей стало лучше.
Этот урок засел в нём глубоко, как заноза, которая обрастает тканью и становится частью тела.
- Хорошо, - выдохнул он наконец. - Позвоню Марии. Договоримся встретиться. Поговорим.
Ирина кивнула и поцеловала его в щёку. Но облегчения он не почувствовал. Только страх. Липкий, тяжёлый, знакомый с детства страх перед материнским гневом.
***
Мария жила в другом конце города, в маленькой двухкомнатной квартире на четвёртом этаже хрущёвки без лифта. Когда Алексей и Ирина поднимались по лестнице, пахло жареным луком и старыми батареями. На площадке второго этажа играли дети, гоняя мяч. Нормальная жизнь. Обычная. Почему же ему казалось, что сейчас он идёт на какой то суд?
Мария открыла дверь сразу, как будто ждала за ней. Она была похожа на Анну Петровну, но мягче. Те же серые глаза, те же высокие скулы, но выражение лица совсем другое. Открытое, уставшее, но без той постоянной обиды, которая исказила черты её старшей сестры.
- Проходите, проходите, - она посторонилась, пропуская их. - Чай поставила уже. Или кофе хотите?
- Чай, спасибо, тётя Маша, - Ирина сняла куртку и повесила на вешалку.
Они расположились на кухне, маленькой, но уютной. На подоконнике цвели фиалки, на стене висел календарь с котятами. Мария разлила чай по чашкам, достала вазочку с печеньем. Её руки слегка дрожали.
- Я понимаю, зачем вы приехали, - начала она, не дожидаясь вопросов. - Юбилей. Аня. Проблема. Верно?
Алексей кивнул. Мария вздохнула и отпила чай.
- Знаете, я думала вообще не праздновать. Тихо посидеть с подругой где нибудь в кафе. Но мне шестьдесят пять, Алёша. Это много. Это возраст, когда понимаешь: времени осталось не бесконечно. Хочется собрать людей, которых любишь. Поблагодарить их. Порадоваться, что мы все ещё здесь.
- Это правильное желание, - тихо сказала Ирина.
- Но каждый раз, когда я представляю этот вечер, я вижу её. Аню. Как она приходит с этим лицом. Знаете, каким. Как будто её на казнь ведут. Как она будет сидеть, отодвинув тарелку, и вздыхать. Громко. Чтобы все слышали. А потом начнутся комментарии.
Мария передёрнула плечами, словно от холода:
- «Машенька, ты всегда умела пыль в глаза пустить». Или: «Интересно, сколько это всё стоило, а ведь мне на лекарства денег не хватает». Или моё любимое: «Конечно, тебе праздновать, у тебя же своих детей нет, все деньги на себя».
В голосе Марии прозвучала боль, старая, но не зажившая. Алексей знал эту историю. Тётя Маша была замужем когда то давно, в молодости. Муж погиб в автокатастрофе через год после свадьбы. Детей не успели завести. Она больше не выходила замуж, хотя была красивой женщиной. Говорила, что не сложилось. Но Алексей подозревал, что дело было в другом. В том, что после трагедии она замкнулась. А может быть, в том, что сестра постоянно твердила: «Вот видишь, Машка, не бывает счастья. Все мужики одинаковые. Хорошо, что хоть детей не нажила, не мучаешься теперь».
- Тётя Маш, - Алексей положил свою руку поверх её руки. - Мы хотим, чтобы ты отпраздновала юбилей. Хотим, чтобы это был твой день. Радостный, светлый. Без... осложнений.
Мария посмотрела на него, потом на Ирину. В её глазах медленно разгоралось понимание:
- Вы хотите сказать... без Ани?
- Да, - твёрдо произнесла Ирина. - Без Анны Петровны.
Повисла тишина. Слышно было, как капает кран в ванной. Как внизу хлопнула дверь подъезда.
- Она моя сестра, - медленно проговорила Мария. - Старшая. Мы с ней всю жизнь. Я не могу просто взять и вычеркнуть её.
- Никто не говорит о том, чтобы вычеркнуть, - мягко возразил Алексей. - Мы говорим об одном вечере. Об одном дне, который будет принадлежать тебе.
Мария встала, подошла к окну. Внизу во дворе сгущались сумерки. Редкие прохожие спешили домой. Она стояла спиной к ним, и Алексей видел, как напряжены её плечи.
- Всю жизнь я уступала Ане, - заговорила Мария, не оборачиваясь. - С детства. Она старше на три года, и мама всегда ставила её в пример. «Аня умная, Аня красивая, будь как Аня». А потом, когда выросли, я уступала ей из жалости. Её бросил муж. Я понимала, как ей тяжело. Одной с ребёнком. Я помогала. Чем могла. Сидела с тобой, Алёша, помнишь? Когда ты маленький был.
- Помню. Ты была для меня как вторая мама.
- А она... она никогда не ценила. Принимала как должное. А потом начала упрекать. Что я вмешиваюсь. Что порчу тебе воспитание. Что даю неправильные советы. Я отстранилась. Подумала: может, ей так легче. Может, она хочет справляться сама.
Мария повернулась к ним. По её щекам текли слёзы.
- Но ей не стало легче. Ей стало легче обижаться. Она превратила свою боль в оружие. Против всех. Против тебя, Алёшенька. Против Ирочки. Против меня. Против мира. И я боюсь... я так боюсь, что если я не позову её на юбилей, она никогда мне не простит. Перестанет общаться совсем.
- А это было бы так плохо? - тихо спросила Ирина.
Вопрос прозвучал жёстко. Алексей дёрнулся было её остановить, но Мария покачала головой:
- Нет. Пусть она скажет. Я хочу услышать.
Ирина встала и подошла к Марии. Взяла её за руки:
- Мария Петровна, я не хочу вас обидеть. Правда. Но посмотрите честно: что именно вы потеряете, если Анна Петровна обидится? Эти звонки, где она жалуется и упрекает? Эти встречи, после которых вы чувствуете себя виноватой, хотя ничего не сделали? Это общение, где нет места радости, только обязательства и боль?
Мария молчала. Слёзы продолжали течь, но она не вытирала их.
- Всю мою взрослую жизнь, - продолжала Ирина, - я пытаюсь найти баланс. Между уважением к свекрови и защитой своей семьи. Между долгом и здравомыслием. Между состраданием и самосохранением. И я устала. Я устала чувствовать себя плохой невесткой, хотя делаю всё, что могу. Устала объяснять дочери, почему бабушка вечно чем то недовольна. Устала видеть, как мой муж разрывается между матерью и нами.
Алексей опустил голову. Он знал, что Ирина устала. Но услышать это вслух, в присутствии тёти, было больно. Как признание собственной несостоятельности.
- Токсичные отношения в семье, - Ирина не отпускала рук Марии, - это не всегда крики и скандалы. Иногда это вот такое. Постоянное, тихое, методичное разрушение. Капля за каплей. Упрёк за упрёком. И в какой то момент ты понимаешь: или ты установишь границы, или утонешь. Мария Петровна, вам шестьдесят пять. У вас есть друзья, которые вас любят. Есть племянник, который вас обожает. Есть я, которая считает вас мудрым и добрым человеком. Почему ваш юбилей должен быть отравлен человеком, который не умеет радоваться чужому счастью?
Мария шумно всхлипнула и обняла Ирину. Они стояли так, две женщины, прижавшиеся друг к другу в маленькой кухне, и Алексей чувствовал, как у него перехватывает горло.
- Я боюсь, - прошептала Мария. - Боюсь, что это эгоистично. Что я поступаю неправильно.
- Заботиться о себе не эгоистично, - сказал Алексей, и сам поразился твёрдости в собственном голосе. - Это здорово. Это правильно. Мама... мама сделала свой выбор. Она выбрала обиды вместо близости. Гнев вместо любви. Мы не обязаны платить за её выбор своим спокойствием.
Он поднялся и обнял обеих женщин. Так они стояли втроём, и впервые за много лет Алексей почувствовал: он не один. Есть люди, которые понимают. Которые тоже устали. Которые тоже имеют право на защиту.
Когда они расходились, уже поздно вечером, было решено: юбилей состоится. В ресторане «Волна», который Мария давно приметила. Пригласят её друзей, дальних родственников, Алексея с семьёй. Анне Петровне позвонят заранее и честно скажут: в этот раз праздник будет без неё. Не из мести. Не из желания обидеть. А из необходимости сохранить для этого вечера свет и радость.
Алексей вызвался сделать этот звонок сам. Это было его решение. Его ответственность. Ирина не возражала, только крепко сжала его руку перед уходом.
***
Три дня он собирался с духом. Репетировал слова. Представлял реакцию. Сердце колотилось от одной мысли об этом разговоре. В эти дни мать звонила особенно часто. Как будто чувствовала, что что то готовится. Он отвечал коротко, уклончиво, и это, конечно, её раздражало.
- Ты странный какой то, - сказала она в один из вечеров. - Что случилось?
- Всё нормально, мам.
- Не ври мне. Я тебя родила, я чувствую. Это Ирина что то опять? Она тебя настраивает против меня?
- Мам, никто меня ни против кого не настраивает.
- Ага. Конечно. Просто у тебя голос другой. Холодный. Как у чужого. Алёша, я твоя мать. Скажи, что случилось.
И вот тогда он понял: откладывать дальше нельзя. Чем дольше тянуть, тем тяжелее будет.
- Мам, нам надо поговорить. Серьёзно.
- О господи. Что ещё? Вы разводитесь? Лизу в интернат отдаёте?
- Мам, при чём тут это? Речь о другом. О тёте Маше. У неё юбилей скоро. Шестьдесят пять лет.
Повисла пауза. Потом голос матери стал жёстче:
- И что?
- Она хочет отметить. Пригласить гостей. Сделать праздник.
- Ну и пусть празднует. Я что, против? Пусть хоть каждый день празднует.
- Мам, дело в том, что... она просила передать. Она будет рада видеть многих людей, но в этот раз... в этот раз она хочет, чтобы праздник был без тебя.
Тишина. Долгая, звенящая. Алексей слышал собственное дыхание. Слышал, как в трубке шумит, будто где то далеко едет поезд.
- Повтори, - наконец произнесла мать. Голос ровный. Слишком ровный.
- Тётя Маша хочет отметить юбилей без тебя, мам. Она считает, что так будет лучше. Для всех.
- Лучше. Для всех. - Она повторила его слова медленно, вдумчиво, как будто пробовала их на вкус. - То есть моя родная сестра, которую я всю жизнь терпела, которой я помогала, когда она осталась одна, которой я... она считает, что без меня будет лучше?
- Мам, это не про помощь. Это про то, что вы с тётей Машей очень разные люди. И часто, когда вы вместе, возникает напряжение. Она хочет избежать этого. Хочет, чтобы её день рождения был спокойным.
- А я что, скандалистка? Я напряжение создаю? Алексей, ты слышишь, что говоришь? Ты обвиняешь собственную мать в том, что она портит людям праздники?
- Я не обвиняю. Я объясняю.
- Объясняешь! - Голос матери взлетел. - Да кто вы такие, чтобы мне объяснять? Кто эта Машка такая? Всю жизнь под моей юбкой пряталась, а теперь вдруг гордость проснулась? Или это твоя жена постаралась? Небось Ирина ей в уши навешала!
- Ирина тут ни при чём.
- Как же ни при чём! Всё она! С самого начала! С того дня, как ты её привёл, она меня вытесняет. Отодвигает. Настраивает тебя против меня!
Алексей чувствовал, как внутри разгорается привычный клубок вины и гнева. Вины за то, что причиняет матери боль. Гнева за то, что она опять всё переворачивает, делает себя жертвой.
- Мама, послушай. Пожалуйста. Это не про Ирину. Это про личные границы. Про то, что у каждого человека должно быть право выбирать, с кем и как проводить важные моменты своей жизни. Тётя Маша выбрала так. Мы должны уважать её выбор.
- Личные границы! - Мать засмеялась. Смех был резкий, истеричный. - Ты мне про личные границы рассказываешь? Мне, которая тебя одна растила? Которая на двух работах вкалывала, чтобы ты в институт поступил? Которая всю себя отдала, чтобы ты жил нормально?
- Я благодарен. Ты знаешь, что я благодарен. Но это не значит, что я должен...
- Что? Договаривай! Что ты должен? Или не должен? Не должен маму на юбилей сестры взять? Не должен защитить? Не должен сказать этой неблагодарной Машке, что она не смеет меня так унижать?
- Мама, ты не слушаешь.
- Это ты не слушаешь! - Она кричала теперь во весь голос. - Ты предал меня, Алексей! Встал на сторону чужих людей против собственной матери! Да что ты знаешь о Машке? Что она тебе рассказала? Какую сказочку сочинила? Она всегда была хитрой. Всегда умела себя выставить жертвой!
Алексей закрыл глаза. Он слышал этот монолог раньше. В разных вариациях, по разным поводам, но суть одна: все вокруг виноваты, все предатели, одна она святая и страдающая.
- Мам, я прошу тебя успокоиться.
- Не смей мне говорить, что делать! Я твоя мать! Я...
- Мама! - Он повысил голос, и она замолчала, ошарашенная. Он почти никогда не кричал на неё. - Прекрати. Решение принято. Тётя Маша не хочет видеть тебя на своём юбилее. Это её право. Мы его уважаем.
- Мы? - Голос стал ледяным. - Значит, ты с ними заодно?
- Я за то, чтобы каждый человек мог прожить свою жизнь без постоянного чувства вины.
- Красиво говоришь. Небось тоже Иринка научила. Ладно. Я поняла. Значит так. Катитесь все. И Машка ваша, и ты, и твоя драгоценная семейка. Мне вы не нужны. Живите, как знаете.
- Мам...
Она бросила трубку. Гудки. Алексей стоял посреди гостиной, сжимая телефон, и чувствовал, как дрожат колени. Ирина вышла из кухни, посмотрела на него.
- Как прошло?
Он покачал головой. Не мог говорить. Сел на диван и уткнулся лицом в ладони. Ирина обняла его, и он разрешил себе на минуту быть слабым. Быть просто уставшим сыном, который только что услышал от матери слова, которых боялся всю жизнь: «Мне ты не нужен».
***
Следующие две недели до юбилея прошли в странной тишине. Анна Петровна не звонила. Ни разу. Алексей несколько раз порывался набрать её номер, но Ирина останавливала:
- Дай ей время. Пусть остынет.
Но он знал: мать не остывала. Она кипела. Где то в своей трёхкомнатной квартире на окраине города она варилась в обиде, как в котле. Прокручивала в голове его слова. Придумывала новые обвинения. Репетировала сцены следующих разборок.
Он знал это, потому что знал её всю жизнь.
Мария тоже нервничала. Звонила Алексею почти каждый день:
- Может, это была плохая идея? Может, мне всё отменить?
- Тётя Маш, не надо. Ты заслуживаешь свой праздник.
- Но Аня... она же моя сестра. Вдруг я об этом пожалею?
- А вдруг нет? Вдруг ты вспомнишь этот день как один из самых светлых?
Она вздыхала и соглашалась, но страх никуда не девался. Он слышал его в её голосе.
За три дня до юбилея Алексей всё таки не выдержал и позвонил матери. Трубку она не брала. Он звонил пять раз. Потом написал в «Голубка»: «Мам, ответь, пожалуйста. Хочу знать, что ты в порядке». Сообщение осталось непрочитанным.
- Она меня игнорирует, - сказал он Ирине.
- Это тоже её выбор.
- Но вдруг ей действительно плохо? Вдруг что то случилось?
- Лёша, если бы что то случилось, мы бы узнали. Соседи есть. Скорая приехала бы. Она просто наказывает тебя молчанием.
Он понимал, что жена права. Но тревога не отпускала. Чувство вины росло с каждым днём.
Наконец наступил день юбилея. Суббота, ясная, морозная. Мария нарядилась в новое платье, синее, которое долго выбирала. Алексей с семьёй приехали пораньше, помогли расставить столы в ресторане «Волна». Лиза крутилась рядом, раскладывала салфетки, украшала стулья лентами. Девочка была счастлива. Она обожала тётю Машу, которая всегда находила время поговорить с ней по душам, не наставляя и не критикуя.
Гости начали подъезжать к шести вечера. Подруги Марии, бывшие коллеги, дальние родственники. Человек тридцать собралось. Зал наполнился смехом, музыкой, голосами. Мария порхала между столами, принимала поздравления, и лицо её светилось. Алексей смотрел на неё и думал: вот оно. Вот что значит радость без примеси страха.
Ирина подошла к нему, обняла за талию:
- Смотри, какая она счастливая.
- Да. Мы правильно сделали.
- Ты правильно сделал, - поправила она.
Он поцеловал её в висок. В этот момент зазвонил его телефон. Номер матери. Сердце ёкнуло. Он вышел в коридор, нажал ответить.
- Алло?
- Ты где? - Голос матери был спокойным. Слишком спокойным.
- На юбилее у тёти Маши.
- Ага. То есть вы там все собрались. Празднуете. Без меня.
- Мам, мы говорили об этом.
- Говорили. Конечно. А я думала, что ты образумишься. Что поймёшь, как это подло. Но нет. Вы там веселитесь, а меня даже не позвали.
- Тебе объяснили причину.
- Причину! Алексей, ты понимаешь, что творишь? Ты отрезаешь меня от семьи. От последних людей, которые у меня есть.
- Я не отрезаю. Я просто...
- Что? Защищаешь? Кого? Эту Машку, которая всю жизнь мне завидовала? Или свою драгоценную Ирину, которая меня ненавидит?
- Мам, хватит. Ирина тебя не ненавидит. Тётя Маша тебе не завидует. Ты сама создала эту ситуацию.
- Я?! - Голос взлетел. - Я виновата? В чём? В том, что я не даю себя затаптывать? В том, что я говорю правду? В том, что я требую элементарного уважения?
Алексей прислонился лбом к холодной стене коридора. Внутри зала играла музыка, слышался смех Лизы. А здесь, в этой узкой коридорной тишине, он стоял перед выбором, который откладывал годами.
- Мам, я хочу, чтобы ты была счастлива. Правда хочу. Но я не могу сделать тебя счастливой. Это не в моих силах. Потому что ты не хочешь быть счастливой. Ты хочешь быть правой. Хочешь, чтобы все признали: они виноваты, а ты жертва. Но это не работает так.
- Как ты смеешь...
- Я смею, потому что я твой сын. И я люблю тебя. Но любовь не означает, что я должен разрушать собственную жизнь, чтобы угодить тебе. Не означает, что я должен жертвовать своей семьёй. Не означает, что я не имею права на границы.
- Границы! Опять это слово! Алексей, ты стал чужим. Холодным. Эгоистичным.
- Может быть. Или может быть, я просто наконец научился думать не только о твоих чувствах, но и о своих. И о чувствах людей, которые живут со мной под одной крышей.
- Значит, выбор сделан, - голос матери стал тихим, но в нём звучала сталь. - Ты выбрал их. Не меня. Хорошо. Живи с этим. Только знай: когда меня не станет, будешь вспоминать этот разговор. Будешь жалеть.
- Мам, не надо так.
- Как надо? Как, Алексей? Мне улыбаться и делать вид, что всё хорошо? Что меня не предали? Нет. Я не умею притворяться. Прощай.
Она повесила трубку. Алексей остался стоять в коридоре, сжимая телефон. Руки тряслись. Внутри всё горело, как после ожога.
Дверь приоткрылась, и вышла Ирина:
- Лёша? Ты в порядке?
Он кивнул, не в силах говорить. Она подошла, обняла. Он уткнулся лицом ей в плечо и закрыл глаза.
- Она сказала «прощай», - выдавил он. - Как будто навсегда.
- Она говорила так раньше. И возвращалась.
- Но в этот раз... по другому. Окончательно.
Ирина погладила его по спине:
- Тогда это её выбор. Ты сделал, что мог. Ты был честен. Ты попытался объяснить. Остальное зависит от неё.
- Мне страшно.
- Мне тоже. Но иногда страх это цена свободы.
Они вернулись в зал. Алексей заставил себя улыбнуться, поднять бокал за тётю Машу, сказать тост. Внутри клокотала буря, но снаружи он держался. Ради Марии. Ради этого одного вечера, который должен был остаться светлым.
Праздник удался. Смеялись, пели караоке, танцевали. Мария была в центре внимания, и она сияла. В конце вечера, когда гости начали расходиться, она подошла к Алексею и обняла его крепко:
- Спасибо. Это был лучший день рождения в моей жизни.
Он обнял её в ответ и подумал: значит, всё не зря. Даже если цена высока.
Уже дома, когда Лиза спала, а Ирина убирала на кухне, Алексей стоял у окна и смотрел на ночной город. Где то там, в одной из тысяч квартир, его мать тоже не спала. Он знал. Она лежала в темноте и прокручивала в голове их разговор. Копила обиды. Строила новые стены.
И он ничего не мог с этим поделать.
***
Прошла неделя. Две. Месяц. Анна Петровна не звонила. Алексей пытался дозвониться до неё несколько раз, но она сбрасывала вызовы. Писал сообщения, они оставались непрочитанными. Он даже съездил к ней один раз, постоял под дверью, стучал, звонил в звонок. Ничего. Хотя он был уверен: она внутри. Слышал, как телевизор работает.
Ирина предложила:
- Может, попросить соседей проверить?
- Она их всех переругала. Никто не согласится.
- Тогда что?
- Не знаю.
Он действительно не знал. Каждый день думал о матери. Представлял, как она живёт в своей пустой квартире. Одна. Обиженная. Упрямая. И каждый день чувство вины грызло его сильнее.
- Ты же понимаешь, что это манипуляция? - говорила Ирина. - Она наказывает тебя молчанием. Ждёт, когда ты сломаешься и приползёшь просить прощения.
- Понимаю. Но что, если нет? Что, если она действительно решила, что я ей больше не сын?
- Тогда это её выбор. Жестокий, несправедливый, но её.
Алексей начал ходить к психологу. Это предложила Ирина, и он согласился, потому что чувствовал: сам не справится. На сеансах он говорил о детстве, о страхе разочаровать мать, о том, как всю жизнь пытался заслужить её любовь. Психолог, женщина лет пятидесяти с добрыми глазами, слушала и задавала вопросы:
- А вы когда нибудь чувствовали, что заслужили?
- Нет.
- Почему?
- Потому что планка постоянно поднималась. Чего бы я ни сделал, всегда было мало. Или не так.
- И как вы себя при этом чувствовали?
- Виноватым. Недостаточно хорошим. Как будто я должен больше стараться.
- А сейчас?
Он задумался:
- Сейчас... устал. Понял, что это гонка, в которой нет финиша. Нельзя удовлетворить человека, который не хочет быть удовлетворённым.
- Это очень важное осознание.
Но осознание не делало легче. Ночами он лежал без сна и думал о матери. Представлял, как она сидит на кухне одна, пьёт чай из того сервиза, который он подарил на прошлый день рождения. Как смотрит в окно на пустой двор. Как ждёт звонка.
А может, и не ждёт. Может, она тоже упёрлась и решила: никогда не сделаю первый шаг. Пусть он приползёт.
В начале весны Алексей встретил в магазине бывшую соседку матери, Людмилу Ивановну. Пожилая женщина обрадовалась ему:
- Алёша! Сколько лет! Как дела?
- Нормально, Людмила Ивановна. А у вас?
- Да помаленьку. Слушай, я тут вашу маму видела на днях. Она какая то... не знаю. Осунулась. Постарела сильно. Вы часто общаетесь?
- Не очень, - уклончиво ответил Алексей.
- Понятно. Ну, она, конечно, характером сложная. Я с ней тоже лет пять уже не разговариваю. Поссорились из за ерунды какой то. Жалко её, конечно. Одиноко ей там, наверное.
Когда Алексей вернулся домой, он рассказал Ирине об этой встрече. Она слушала молча, потом сказала:
- Знаешь, что меня пугает? Что через двадцать лет это может быть я. Или ты. Люди, которые остались одни, потому что отталкивали всех, кто пытался быть рядом.
- Ты не такая.
- Откуда знаешь? Может, и я, если доживу до старости, стану такой же. Озлобленной. Одинокой. Требующей от мира то, что мир мне не должен.
- Не станешь. Потому что ты умеешь видеть других людей. Умеешь ценить. Мама никогда не умела. Для неё всегда был один центр вселенной - она сама. Все остальные просто декорации.
- Как думаешь, она родилась такой? Или жизнь её сломала?
Алексей задумался. Он пытался вспомнить мать молодой, вспомнить, была ли она когда то другой. Может быть, была. Может быть, отец, когда ушёл, забрал с собой лучшую её часть. А может быть, всё было не так. Может, она и его, отца, задушила своей требовательностью, и он сбежал, не выдержав.
- Не знаю, - признался он. - Но знаю одно: люди могут меняться, если захотят. Если признают, что проблема в них. Мама никогда не признает.
Прошло ещё два месяца. Лето наступило, жаркое, шумное. Лиза закончила пятый класс с отличием. Они с Ириной съездили на море на неделю. Впервые за много лет Алексей почти не думал о матери. Почти. Она всё равно была где то на периферии сознания, как старая боль, которая ноет к перемене погоды.
Однажды вечером, когда они сидели на балконе, попивая вино, Ирина спросила:
- Ты жалеешь?
- О чём?
- О том, что поставил границу. Что не побежал просить прощения.
Алексей долго молчал. Потом ответил:
- Жалею, что так вышло. Что она не смогла понять. Что мы не смогли построить нормальные отношения. Но о самом решении... нет. Не жалею. Впервые за долгое время я чувствую, что могу дышать.
Ирина взяла его руку и переплела пальцы. Они сидели так, в тишине, слушая летние звуки города. И в этой тишине было больше близости, чем в тысячах слов.
***
Анна Петровна сидела на кухне и смотрела в окно. За окном был август, душный, пыльный. Двор пустовал. Дети разъехались на дачи. Старики прятались от жары в квартирах. Тишина. Такая тишина, что звенело в ушах.
На столе лежал альбом с фотографиями. Старый, потрёпанный. Она открыла его и стала листать. Вот Алёша маленький, три годика, на качелях. Вот первый класс, с букетом. Вот выпускной. Свадьба. Лиза новорождённая.
Когда всё пошло не так?
Она не могла вспомнить точный момент. Как будто не было такого момента. Как будто жизнь медленно, незаметно съезжала с рельсов, и она это замечала, но ничего не могла изменить. Или не хотела.
Вспомнила мужа. Его звали Виктор. Он был красивый, высокий, работал инженером. Она влюбилась в него безоглядно, по уши. Думала: вот оно, счастье. Вот он, человек, с которым навсегда. Родился Алёша. Виктор радовался, носил сына на руках, пел ему песенки.
А потом началось. Он стал задерживаться на работе. Приходить поздно. Пахнуть чужими духами. Анна Петровна устраивала сцены, плакала, требовала объяснений. Он отмалчивался. А потом просто ушёл. Оставил записку на столе: «Прости. Не могу. Задыхаюсь».
Задыхается. Ей, оказывается, с ним жить не трудно, а он задыхается. Она его любила, отдавала себя всю, а он сбежал.
И тогда что то внутри неё сломалось. Или ожесточилось. Она решила: больше никто не сделает ей больно. Она будет сильной. Будет требовать своё. Не даст себя в обиду.
Но вышло по другому. Она стала требовать от всех. От сестры Марии, которая пыталась помочь. От соседок, которые предлагали дружбу. От сына, который рос и хотел своей жизни.
«Ты же всё, что у меня есть», - говорила она Алёше. И он кивал, обнимал, обещал всегда быть рядом. Мальчик добрый был. Отзывчивый. Не то что отец.
А потом появилась Ирина. И всё изменилось.
Нет, не так. Не Ирина во всём виновата. Анна Петровна была честна сама с собой, по крайней мере в такие моменты. Ирина просто стала поводом. Катализатором. Она пришла и забрала Алёшу. Как и должна была. Он взрослый мужчина, он создал свою семью. Это нормально.
Но Анна Петровна не могла с этим смириться. Не могла принять, что она больше не центр его мира. И начала бороться. Звонки, упрёки, обиды. Она думала: если я покажу, как мне плохо, он поймёт. Вернётся. Будет уделять больше внимания.
Только не вернулся. Устал. Ушёл.
И вот она здесь. Одна. В трёх комнатах, которые кажутся пустыми, даже когда набиты мебелью. Телефон молчит. Никто не звонит. Даже мошенники перестали.
Иногда ей хотелось взять и позвонить. Алёше. Марии. Сказать: «Простите. Я была не права. Давайте начнём сначала». Но каждый раз, когда она брала телефон, внутри вставала стена. Гордыня. Гордость. Как её назвать?
Нет. Это они должны извиниться. Они предали. Они отрезали. Они устроили тот юбилей без неё. Выложили фотографии в интернет, чтобы она увидела. Чтобы унизить.
Фотографии. Она нашла их случайно, когда соседка Зинаида, последняя, с кем ещё теплились какие то отношения, показала на своём телефоне. Альбом в «Фотомире». Называется «Семейное счастье». Алёша с Ириной. Лиза в красивом платье. Мария в центре, с тортом, вся сияющая. Гости, смех, веселье.
А её там нет. Как будто она не существует. Как будто её вычеркнули.
В тот вечер, когда она увидела фотографии, что то взорвалось внутри. Она позвонила Алёше. Кричала, плакала, говорила страшные вещи. Помнила смутно, что именно, но помнила последнюю фразу: «Ты мне не сын».
Почему она это сказала? Зачем? Она же не так думала. Она его любила. Любит. Всегда любила. Но в тот момент боль была такая острая, что хотелось ранить в ответ. Хотелось, чтобы ему было так же больно, как ей.
А потом он приезжал. Стучал в дверь. Звонил. Она стояла по ту сторону двери, прижавшись лбом к косяку, и плакала. Слышала его голос: «Мам, открой. Ну пожалуйста. Давай поговорим». И не открывала. Потому что если бы открыла, сказала бы: «Прости», а это означало бы признать поражение. Признать, что она неправа.
Теперь он не приезжал. Не звонил. Смирился. Отпустил.
Анна Петровна закрыла альбом и отодвинула его. Встала, подошла к зеркалу в прихожей. Посмотрела на себя. Старая женщина. Серые волосы, глубокие морщины, опущенные углы губ. Когда она успела так состариться?
В зеркале отражалась пустая квартира. Три комнаты. Никого.
Она вспомнила, как много лет назад, когда Алёше было лет пятнадцать, он сказал ей: «Мам, а давай съездим куда нибудь вдвоём? На море или в деревню? Просто вместе провести время». Она ответила: «Некогда. Работа, дела. Потом съездим». Потом не съездили. Потому что потом у него появились друзья, институт, Ирина. А теперь уже поздно.
Сколько таких «потом» было в её жизни? Сколько моментов, когда можно было сделать по другому, а она выбирала гордость вместо близости?
Села обратно на кухне. Взяла телефон. Нашла номер Марии. Палец завис над экраном. Позвонить. Извиниться. Попросить прощения.
Нет. Она не виновата. Это Машка первая начала. Это она устроила тот юбилей. Это она...
Анна Петровна опустила телефон. Села ровно. Посмотрела в окно. Вечерело. Город погружался в сумерки. В окнах напротив зажигался свет. Семьи собирались за ужином. Разговаривали. Смеялись. Жили.
А она сидела одна. И будет сидеть. Потому что не умела по другому. Не умела отпускать обиды. Не умела делать первый шаг. Не умела любить без требований и условий.
Но это же не её вина. Это жизнь такая. Это люди вокруг чёрствые. Это Алёша вырос эгоистом. Это Ирина его испортила.
Она повторяла эти мысли, как мантру. И где то в глубине понимала: это ложь. Самая удобная, самая привычная ложь, в которую она поверила давным давно. И уже не могла разувериться.
***
Прошло полгода. Ноябрь. Рано темнело. Город готовился к зиме. Алексей стоял у окна своей квартиры и смотрел на падающий снег. Первый в этом году.
Лиза делала уроки за столом. Ирина готовила ужин. Обычный вечер. Тихий. Спокойный.
Телефон зазвонил. Неизвестный номер. Алексей поколебался, но ответил:
- Алло?
- Здравствуйте. Это Алексей Викторович, сын Анны Петровны Смирновой?
- Да. Слушаю.
- Вас беспокоит скорая помощь. Вашу маму госпитализировали сегодня утром. Гипертонический криз. Она сейчас в стабильном состоянии, но...
Дальше он слушал плохо. Записал адрес больницы. Повесил трубку. Ирина вышла из кухни:
- Что случилось?
- Мама в больнице.
Лицо Ирины изменилось:
- Серьёзно?
- Давление. Криз. Сказали, стабильна.
- Поедешь?
- Да.
Она кивнула, ушла в прихожую, принесла его куртку:
- Поезжай. Позвони, если что.
Он доехал до больницы за двадцать минут. Нашёл нужное отделение. Дежурная медсестра показала палату. Он вошёл.
Мать лежала на кровати, подключённая к капельнице. Выглядела маленькой, хрупкой. Старой. Глаза закрыты.
Он подошёл, сел на стул рядом. Она открыла глаза, посмотрела на него. Долго. Молча.
- Приехал, - наконец сказала она.
- Позвонили из больницы.
- А если бы не позвонили, ты бы приехал?
Он не ответил. Она усмехнулась слабо:
- Вот и я о том же.
- Мам, как ты себя чувствуешь?
- Плохо. Думала, умру. Но нет. Не пустили пока.
Она отвернулась к окну. За окном темнело.
- Ты одна там живёшь? - спросил он. - Совсем одна?
- А кто со мной будет? Сын ушёл. Сестра не общается. Подруги... да какие подруги. Никого нет.
- Мам, это ведь можно изменить.
Она повернулась к нему резко. В глазах вспыхнуло что то злое:
- Как? Как изменить? Мне на коленях ползти, прощения просить? За что? За то, что я старая? За то, что требую элементарного внимания? За то, что вы меня бросили?
- Никто тебя не бросал.
- Нет? Тогда почему я полгода не слышала твоего голоса?
- Потому что ты сама повесила трубку. Сказала, что я тебе не сын. Не открывала дверь, когда я приезжал.
- А ты бы настоял! Выбил бы дверь! Доказал, что я нужна!
Алексей закрыл глаза. Снова. Опять. Вечная игра. Вечное требование доказательств любви. Доказательств, которых никогда не будет достаточно.
- Мам, мне жаль, что так вышло. Правда жаль. Но я не могу жить так, как ты хочешь. Не могу постоянно чувствовать вину. Не могу жертвовать своей семьёй.
- Значит, выбор сделан, - голос её стал тихим. - Ты выбрал их.
- Я выбрал жить. Не в постоянном страхе. Не в вечном чувстве долга. Просто жить. И я хочу, чтобы ты тоже жила. Нормально. Спокойно. Может быть, мы сможем построить новые отношения. Другие. Где есть границы, но есть и уважение.
Она смотрела на него долго. Потом отвернулась:
- Уходи. Устала я.
- Мам...
- Уходи, сказала!
Он встал. Постоял над ней. Потом наклонился и поцеловал в лоб. Она не отстранилась, но и не ответила.
Вышел из палаты, остановился в коридоре. Опёрся о стену, закрыл глаза. Чувствовал: это был последний шанс. Последняя попытка. И она не сработала.
Зима прошла. Весна. Лето снова. Алексей жил своей жизнью. Работал, растил дочь, ездил с семьёй на дачу по выходным. Иногда думал о матери. Иногда испытывал острый укол вины. Но всё реже.
Психолог говорила: «Это нормальный процесс. Принятие. Вы отпускаете то, что не можете изменить».
Однажды в сентябре позвонила Мария:
- Алёша, я была у Ани.
- Как она?
- Не очень. Совсем одна сидит. Квартира запущенная. Она постарела очень. Я пыталась поговорить, но она... прежняя. Обиженная на весь мир.
- Что ей надо, тётя Маш?
- Не знаю. Наверное, чтобы все признали, что она жертва. Что все виноваты, кроме неё. Но этого же не будет, правда?
- Не будет.
- Мне её жалко, Алёшенька. Но и злюсь я на неё. За то, что она сама себя в эту яму загнала. И нас с собой пыталась затянуть.
- Не пытайся её спасти. Она не хочет спасения.
- Знаю. Просто грустно.
Когда Мария повесила трубку, Алексей долго сидел с телефоном в руках. Думал. Потом позвонил матери. Трубку она не взяла. Написал: «Мам, если захочешь поговорить, я всегда на связи». Сообщение прочитала, не ответила.
Он принял это. Как факт. Как данность. Как её выбор.
***
Прошёл год. Потом ещё один. Жизнь текла своим чередом. Лиза пошла в седьмой класс. Ирина получила повышение на работе. Алексей начал заниматься спортом, скинул десять килограммов, чувствовал себя лучше, чем за последние пятнадцать лет.
Иногда, очень редко, ему снилась мать. Молодая, красивая, такая, какой он помнил её из детства. Она улыбалась ему, обнимала. И он просыпался с мокрыми от слёз глазами. Но это были слёзы не вины. Слёзы утраты. Того, чего никогда не было. Отношений, которых они так и не построили.
Однажды вечером, поздней осенью, Анна Петровна сидела на своей кухне. Снова одна. Снова тишина. На столе лежал телефон. Она смотрела на него долго. Потом взяла. Открыла контакты. Нашла «Мария».
Палец завис над кнопкой вызова.
Сделать первый шаг. Сказать: «Прости». Попросить: «Давай попробуем сначала».
Но это значило признать. Признать, что она была неправа. Что годы обид, упрёков, манипуляций привели её сюда. В пустую квартиру. В абсолютное одиночество.
Она не могла. Не умела.
Опустила телефон. Посмотрела в окно. За окном шёл дождь. Холодный, осенний. Мир жил своей жизнью. Без неё.
И в этот момент она поняла: так будет всегда. Она сделала выбор. Много лет назад. И продолжает делать его каждый день. Выбор оставаться правой. Оставаться жертвой. Оставаться одной.
Подняла телефон снова. Позвонила. После нескольких гудков ответили:
- Алло?
- Машенька, это я.
Пауза.
- Аня?
- Да. Я... можно мне с тобой поговорить?
Ещё пауза. Долгая. Анна Петровна слышала собственное дыхание.
- О чём, Аня?
- О нас. О том, что было. О том, что... может быть, мы могли бы... не знаю. Просто поговорить.
- Ты хочешь извиниться?
Вопрос прозвучал осторожно. Мария боялась надеяться. Боялась очередного разочарования.
Анна Петровна сжала телефон. Внутри боролись два голоса. Один говорил: «Скажи. Попроси прощения. Это единственный шанс». Другой кричал: «Ни за что! Это они виноваты!»
- Я... - она замолчала. Не могла. Не могла произнести.
- Аня, если ты звонишь снова упрекать, то давай не будем.
- Нет. Я не упрекать. Я просто...
- Что?
- Одиноко мне, Машенька.
Голос дрогнул. Слёзы подступили к горлу.
- Мне тоже было одиноко, - тихо сказала Мария. - Когда ты перестала со мной общаться. Когда обвиняла во всех грехах. Мне было очень одиноко. Но я научилась жить с этим. Научилась не ждать от тебя тепла. Принять, что ты не можешь его дать.
- Могу! Просто...
- Просто что? Просто все вокруг должны соответствовать твоим ожиданиям? Аня, я люблю тебя. Ты моя сестра. Но я не могу больше разрушать себя ради тебя. Не могу жить с постоянным чувством вины за то, что я недостаточно хороша. Недостаточно внимательна. Недостаточно жертвенна.
- Я не требую жертв.
- Требуешь. Всегда требовала. От меня. От Алёши. От всех, кто пытался быть рядом. И когда мы не могли дать тебе то, что ты хотела, ты обижалась. Отстранялась. Наказывала.
Анна Петровна молчала. Слёзы текли по щекам.
- Если ты действительно хочешь что то изменить, - продолжала Мария, - начни с себя. Подумай: чего ты на самом деле хочешь? Быть правой или быть любимой? Потому что вместе это не работает. Я пыталась дать тебе любовь. Алёша пытался. Но ты отвергала. Потому что любовь требует уязвимости. Требует признания, что ты не идеальна. Что ты можешь ошибаться. А ты никогда не умела это признавать.
- Я старая. Больная. Я скоро умру. Неужели нельзя просто... забыть всё и быть вместе?
- Можно. Если ты готова. Готова не упрекать. Не обвинять. Не требовать. Готова просто быть сестрой. Такой, какая есть. Несовершенной. Но открытой. Готова?
Вопрос повис в воздухе. Анна Петровна слышала, как бьётся сердце. Как тикают часы на стене. Как дождь стучит по окну.
Готова ли она?
Готова ли отпустить свою правоту? Свои обиды? Своё представление о том, как должны вести себя другие?
Нет. Не готова.
И она поняла это с ужасающей ясностью.
- Машенька, - прошептала она, - я не могу.
- Знаю, - так же тихо ответила Мария. - Жаль. Прощай, Аня.
- Подожди!
Но гудки уже звучали в трубке. Мария повесила. Анна Петровна осталась сидеть на кухне, сжимая телефон. Последняя связь оборвалась. Последний человек, который ещё пытался дотянуться, отпустил.
И теперь она действительно одна.
***
Месяцы летели. Зима сменялась весной. Весна летом. Алексей иногда думал о матери. Но звонить перестал. Понял: это бесполезно. Она сделала свой выбор. Он свой. И между ними больше нет моста.
Однажды Лиза спросила его:
- Пап, а почему мы не видимся с бабушкой?
Он задумался, подбирая слова:
- Потому что иногда люди не могут быть вместе. Даже если они родные.
- Но она же твоя мама. Ты её не любишь?
- Люблю. Но любовь не всегда означает быть рядом. Иногда любовь означает отпустить. Дать человеку жить так, как он хочет. Даже если это причиняет боль.
Лиза кивнула, не до конца понимая, но принимая.
Вечером того же дня Алексей сидел с Ириной на диване. Они смотрели фильм, но он не следил за сюжетом. Думал. О матери. О себе. О том, какую цену платят все за чьи то неумение прощать и отпускать.
- О чём думаешь? - спросила Ирина.
- О том, что больно. До сих пор. Наверное, всегда будет.
- Это нормально. Ты потерял мать. Не физически, но потерял. Это горе. Его надо прожить.
- Я не потерял. Она сама ушла.
- В каком то смысле да. Но для тебя результат тот же. И ты имеешь право горевать.
Он обнял её, притянул к себе. Она положила голову ему на плечо. Так они сидели, пока за окном гас вечер.
***
Последняя сцена.
Анна Петровна стоит у окна в своей квартире. На подоконнике стоит фотография Алёши. Ему лет двадцать на этом снимке. Молодой, улыбающийся. Красивый.
Она берёт фотографию. Смотрит на неё долго. Потом начинает говорить. Вслух. В пустоту.
- Алёша. Ты слышишь меня? Наверное, нет. Ты же далеко. У тебя своя жизнь. Своя семья. А я здесь. Одна. Как всегда хотела, да? Чтоб все ушли. Чтоб не мешали. Вот и ушли.
Она ставит фотографию обратно. Проводит пальцем по стеклу.
- Знаешь, что обидно? Я же правда думала, что всё делаю правильно. Что если я буду требовать уважения, любви, внимания, то получу это. Но получила пустоту. Может, я требовала неправильно? Или требовать вообще нельзя? Любовь же не по требованию даётся...
Она садится на стул у окна. За окном поздний вечер. Редкие прохожие. Машины. Жизнь.
- Прости, - шепчет она. - Если можешь. Я не умею по другому. Не научилась. Слишком поздно уже. Но прости. За то, что не отпустила вовремя. За то, что душила своей любовью. Если это вообще была любовь...
Молчание. Никто не отвечает. Фотография смотрит на неё с подоконника застывшей улыбкой.
Телефон на столе вибрирует. Она смотрит. Неизвестный номер. Подходит, берёт трубку.
- Алло?
- Здравствуйте, Анна Петровна! Вам одобрен кредит до ста тысяч рублей! Желаете оформить?
Она смотрит на телефон. Потом медленно кладёт его обратно, не отвечая. Садится снова. Смотрит в окно.
И в этой тишине, в этой пустоте, она остаётся. Одна. Навсегда.
***
В десяти километрах от неё, в светлой квартире, Алексей выходит на балкон. Ирина следом.
- Холодно уже, - говорит она.
- Да. Осень.
Они стоят рядом, плечом к плечу. Внизу город. Огни. Движение.
- Ты думаешь о ней? - спрашивает Ирина.
- Иногда.
- Жалеешь?
Он долго молчит. Потом говорит:
- Жалею, что не получилось по другому. Но не жалею, что отпустил.