Сумка полетела в угол, глухо ударившись о плинтус. Звук был тяжелым, словно внутри лежали камни, а не пустые пластиковые контейнеры.
Виктор стоял посреди узкой прихожей, нависая над тумбочкой, как покосившаяся опора ЛЭП. В тесном пространстве, заставленном нашей стоптанной обувью и куртками, пропитавшимися запахом дешевого табака, он казался огромным.
— Ты опять банку не помыла? Оль, ну сколько можно мне позориться перед мужиками?
Я молчала, прижимаясь плечом к дверному косяку. В кармане халата я сжимала влажную салфетку, превратившуюся в твердый комок. Его лицо, всегда чуть одутловатое, сейчас налилось тяжелой венозной кровью. На лбу выступили капли пота, будто он и правда только что отстоял смену у печи.
— Я спрашиваю, почему крышка жирная? — он повысил голос до того мерзкого, вибрирующего баса, от которого обычно начинала дрожать посуда в серванте. — Я пашу в горячем цеху, я дышу гарью двенадцать часов! А прихожу домой — и даже поесть нормально не могу, потому что тебе сложно лишний раз губкой провести!
Он швырнул крышку на пол. Она закрутилась волчком, издавая противный, дребезжащий звук по ламинату.
Я смотрела на этот вращающийся кусок пластика и точно знала, что он врет.
Знание это лежало внутри меня холодным булыжником, мешая вдохнуть. Оно появилось вчера днем, когда я, поддавшись глупому порыву, решила сделать сюрприз к его профессиональному празднику. Двадцать лет брака. Мне захотелось встретить его с работы, как в молодости.
Я купила его любимую колбасу, взяла такси и поехала на дальнюю промзону.
Охранник на воротах — дед с желтыми усами — долго не мог понять, кого я ищу. А когда я назвала номер цеха, он засмеялся — сухо, с каркающей хрипотцой.
«Дочка, какой второй литейный? Какой Виктор Петрович? Тут с девяносто восьмого года только крысы да битый кирпич. Закрыто все. Сдали на металл, стены под снос готовят. Кто ж тебе такое сказал, что здесь завод работает?»
Я стояла у ржавых ворот, сквозь которые пробивался бурьян, и смотрела на черные глазницы окон заводского корпуса. Там не было ни станков, ни смен, ни бригады. Там были только сквозняки.
А Виктор каждый вечер, два через два, надевал спецовку, брал еду и уходил туда. На «смену».
— Чего ты застыла? — голос мужа вырвал меня из воспоминаний. — Оль, ты слышишь или опять в облаках?
Он подошел ближе. От него пахнуло не мазутом, а застарелым потом, дешевыми сигаретами и автомобильным ароматизатором «елочка». Этот родной запах теперь вызывал тошноту.
— Слышу, Вить. Прости. Голова болит.
— Голова у неё болит... — он фыркнул, картинно закатывая глаза. — У меня сегодня ночная, самая тяжелая, план горит. Мастер зверствует, премии лишить грозится, а ты тут со своей головой.
Он начал перекладывать вещи в сумке. Движения резкие, дерганые. Он всегда так собирался — будто совершал подвиг, делая одолжение всему человечеству.
— Кстати, — он не повернулся, продолжая копаться в кармане сумки. — Мне деньги нужны. Срочно.
Я напряглась, чувствуя, как холодеют пальцы ног.
— Зачем? До зарплаты неделя, Вить.
— Затем, — он резко выпрямился. — Станок встал. ЧПУ полетело, шпиндель заклинило, подшипник рассыпался. Я виноват, пропустил вибрацию. Мастер сказал: либо сейчас скидываемся с бригадой на запчасти и вызываем наладчика "в черную", либо он пишет докладную.
Он сделал паузу, давая мне осознать ужас ситуации.
— Если напишет — уволят по статье, еще и штраф впаяют такой, что квартиру продадим. Ты этого хочешь?
Он врал вдохновенно, сыпал терминами, чтобы окончательно запутать глупую бабу. Врал так, как дышал.
— Сколько? — голос мой был сиплым.
— Пятнадцать тысяч. И это я еще легко отделался.
— Вить, это же на отпуск... Мы полгода откладывали. Мы на море хотели в сентябре.
— На какое море?! — он всплеснул руками, чуть не сбив вешалку. — Оль, ты соображаешь? Нас жрать будет нечего, если меня сейчас выпрут! Какое море? Я семью спасаю, стаж берегу, а ты за бумажки трясешься?
Он шагнул ко мне, нависая всей массой. В глазах ни капли вины. Только требовательность и привычное обвинение: я — герой, ты — эгоистка.
Я смотрела на него и видела вчерашние руины. Видела березу, растущую на крыше цеха, где сейчас якобы «горел план».
Какой станок, Витя? Какой шпиндель?
Но я молчала. Двадцать лет я была той, кто сглаживает углы. Привычка въелась в подкорку. Я боялась скандала больше, чем правды. Боялась, что если сейчас скажу всё, этот гнилой мирок рухнет, и меня завалит обломками.
Я молча пошла в спальню. Достала из шкатулки конверт «Отпуск». Отсчитала пятнадцать тысяч.
Руки не дрожали. Руки работали на автомате, пока разум бился в истерике.
Когда я вернулась, Виктор уже надевал «рабочую» куртку — старую синюю робу с выцветшей нашивкой несуществующего завода.
Я протянула деньги.
Он выхватил их жадно, хищно, не пересчитывая, и мгновенно сунул в нагрудный карман. Будто боялся, что я очнусь.
— Вот и умница, — буркнул он. — Сразу бы так. А то развела дебаты. Понимать надо ситуацию.
Он начал застегивать куртку.
Вжик.
Звук липучки на манжете прозвучал в узком коридоре как выстрел. Резкий, сухой, раздирающий.
Вжик-вжик.
Он затянул вторую манжету.
— Что ты мне дала? — вдруг спросил он с брезгливостью, глядя на рукав.
— Что?
— Куртка! Оля! Ты куда смотрела? — он ткнул пальцем в плечо. — Ты как гладила? Тут складка! Я же просил! Я иду к людям, я бригадир! А я выгляжу как чмо, потому что жене лень утюгом провести!
— Витя, это роба... — тихо сказала я.
— Это мое лицо! — перебил он, брызгая слюной. — Это уважение к моему статусу! Но тебе не понять. Ты же сидишь в бухгалтерии, чай гоняешь. В тепле. А я там здоровьем рискую ради вас.
Он подошел к зеркалу, оправил воротник. Лицо выражало высшую степень мученичества.
— Двадцать лет... — пробормотал он отражению. — Двадцать лет я горбачусь. Всё в дом. А благодарности — ноль.
Звук его голоса давил на виски, как скрежет металла по стеклу. Каждое слово — удар молотком.
Я смотрела на его широкую спину. И вдруг представила, куда он сейчас пойдет. В гаражи пить водку? В игровой клуб? Или просто будет сидеть в сторожке на стройке, проигрывая наши деньги в карты и рассказывая байки о тяжелой доле?
— А может, там и работать негде? — слова вырвались сами. Тихо.
Виктор замер. Медленно, как в замедленной съемке, повернулся.
Глаза сузились в две колючие щелки.
— Чего? — переспросил он. Голос упал, став глухим. — Ты что вякнула?
Я почувствовала ледяной ком в горле. Нужно было перевести в шутку. Сказать: «Сон плохой приснился».
Но я смотрела на карман, где лежали пятнадцать тысяч. Мои деньги. Деньги, которые я заработала, пока он играл в рабочего.
— Я говорю... может, завод закрыт, Витя? — повторила я, глядя в переносицу. — Может, там давно нет цеха, а только крысы?
Лицо Виктора пошло красными пятнами. Он шагнул ко мне вплотную. От него веяло угрозой. Не физической — он был труслив для драки. Моральной. Он умел давить так, что хотелось исчезнуть.
— Ты меня проверять вздумала? — прошипел он. — Ты?! Меня?! Да кто ты без меня? Я тебя из нищеты вытащил! Я тебя кормлю!
— Я сама работаю... и зарабатываю больше тебя.
— Копейки твои! — заорал он. — На булавки! Основной бюджет на мне! Я кормилец! А ты смеешь вопросы задавать? Неблагодарная...
Он тыкал в меня пальцем, вбивая в пол.
— Тебе бабы завистливые нашептали? Завидуют, что мужик рукастый, все в дом! А ты уши развесила!
Вжик.
Он яростно перестегнул липучку на горле, словно хотел перерезать себе глотку.
— Чтоб я больше этого бреда не слышал! — рявкнул он. — Еще раз заикнешься — пеняй на себя. Я гордость имею. Найду ту, которая ценить будет. Которая ноги мыть будет!
Он схватил сумку.
Я стояла, прижавшись к вешалке. Куртки за спиной пахли пылью.
Внутри меня не было щелчка. Просто вдруг стало ясно и пусто. Будто включили прожектор в грязном подвале.
Я увидела его настоящим. Не мужа. Не работягу.
Я увидела паразита. Огромного клеща.
Он не просто врал. Он жрал мою жизнь. Двадцать лет он уходил в никуда и требовал поклонения. Он строил комфорт на моем чувстве вины. Он забирал деньги, силы, требовал идеальных воротничков для прогулки по руинам.
И сейчас, с моими деньгами в кармане, он смел орать на меня в моем же доме.
Виктор нагнулся надеть ботинки. Кряхтел, завязывая шнурки на животе.
— Завтра приду поздно, — бросил он, уверенный в безнаказанности. — Собрание акционеров. Решаем вопрос с модернизацией, мое мнение решающее.
Он выпрямился, топнул ногой.
— И смотри у меня, Оля. Ужин чтоб горячий. Котлеты, пюре на молоке. И салат свежий. Не встретишь как надо — я ночевать не приду. Поняла?
Он посмотрел на меня с торжеством победителя. Он был уверен, что сломал меня. Что я сейчас заплачу и побегу чистить картошку.
— Поняла? — повторил он с нажимом.
Я смотрела на его тонкие, капризные губы.
— Поняла, — сказала я. Голос был чужим. Ровным. Сухим.
Виктор хмыкнул.
— То-то же. Учись быть женой.
Он распахнул дверь. Площадка встретила его мигающим светом и запахом жареной рыбы.
Виктор шагнул за порог, чувствуя себя хозяином. Достал сигареты, похлопал по карманам.
— Ну, я пошел. Жди.
Он переступил с ноги на ногу, устраиваясь на бетонном полу, чтобы закурить перед «дорогой». Стоял спиной ко мне. Широкой, самоуверенной спиной в синей робе.
Он был уверен, что я сейчас тихо прикрою дверь и пойду на кухню. Как делала тысячи раз.
Я смотрела на его затылок. На фальшивую нашивку. На карман с деньгами.
Больше ни одного звука липучки в моем доме.
Я не сделала вдоха. Тело сработало само, быстрее мысли.
Я рванулась вперед. Беззвучно, одним хищным движением.
Мои пальцы намертво обхватили тяжелую ручку. Я вложила в это движение всё: двадцать лет вранья, неглаженые воротнички, несуществующие станки, украденный отпуск.
Я со всей силы, наотмашь, толкнула металлическую дверь от себя.
Виктор начал оборачиваться на звук воздуха за спиной, рот приоткрылся для вопроса, рука с зажигалкой застыла...
Грохот металла о косяк и сухой, короткий, необратимый щелчок замка слились в один звук, отсекающий прошлое.
Финал этой истории скорее читайте тут!
Напишите, что вы думаете об этой истории! Мне будет очень приятно!
Если вам понравилось, поставьте лайк и подпишитесь на канал. С вами был Джесси Джеймс.
Все мои истории являются вымыслом.