Аня долго убеждала себя, что у нее хороший брак. Почти хороший, как на притерпевшемся, годами носимом платье – удобно, но уже без искры. Нормальный. Во всяком случае, ничем не хуже выцветших браков подруг, где-то даже лучше, как пожухлый цветок на фоне сорняков.
Лёша не пил запойно, кулаки в ход не пускал, зарплату на тумбочку клал. Пусть и половину ипотеки тянула она, с его неизменным: «Ну ты же тоже здесь живешь, Ань, чего ты». Но, в сущности, это даже справедливо, твердила она себе, как заклинание.
Она же не какая-нибудь растворившаяся в борщах и пеленках домохозяйка, а современная женщина, как с обложки глянца. Маркетолог, твердо стоящий на ногах, ценный сотрудник, с предсказуемой зарплатой и тайным убежищем – «маминой подушкой безопасности». Привычка, въевшаяся в кровь с детства, как запах свежего хлеба и мамины слова: «Деньги на сберкнижке – это не жадность, дочка, а воздух, которым дышишь».
Так что брак был нормальный. Вполне сносный.
Если бы не Миша, островок невозможного посреди рутины.
Миша вторгался в их жизнь с частотой назойливой телерекламы – то три раза в неделю, то все четыре. Словно живучий сорняк, который сколько ни выпалывай, он все равно пробивается сквозь землю, наглый и уверенный в своем праве на существование.
– Леха, братан! – гремело в прихожей, и Аня, стоя у плиты, ощущала, как внутри нее что-то болезненно сжимается, словно улитка, спешно прячущаяся в раковину.
Миша – лешин друг со школы. Пятнадцать лет – срок немалый. Пятнадцать лет совместных воспоминаний, бесконечных историй, от которых у Ани уже зубы сводило: как они с Лехой угнали у соседа велосипед, как они с Лехой на выпускном «нарезались в дупель», как они с Лехой… Бесконечная череда «как они с Лехой», где для нее, Ани, не было места. Она появилась позже. Чужая на этом празднике жизни. Та, что отняла у Миши драгоценного друга.
Миша оставался холостяком, хотя возраст его давно перевалил за тридцать.
– Свободный художник, – любил он вещать, разваливаясь на их диване. – Никто над душой не стоит.
При этом взгляд его скользил по Ане, и она безошибочно понимала: это адресовано ей, это камень в ее огород, ядовитое напоминание о том, что она здесь лишь терпимая помеха.
В первый год брака она искренне пыталась с ним подружиться. Готовила его любимые отбивные, смеялась над его плоскими шутками, с показным вниманием выслушивала нескончаемые байки про рыбалку и футбол. Рассуждала логично: он друг мужа, значит, должен стать и ее другом.
Не стал.
Миша не нуждался в ее дружбе. Ему требовалось ее унижение.
– Анюта, что это ты такая бледная поганка? – ехидно интересовался он за ужином, насаживая на вилку внушительный кусок мяса. – Лех, ты ее хоть кормишь? Или она у тебя опять на диете? Вы, бабы, вечно себя изводите, а потом удивляетесь, почему мужики налево посматривают.
Аня открывала рот, чтобы дать отпор, но тут же ловила умоляющий взгляд Леши. «Не надо, прошу тебя, не начинай».
И она послушно закрывала рот.
– Да ладно, Лех, у твоей благоверной вообще чувства юмора нет! – гремел Миша, отваливаясь на спинку стула. – Я же по-дружески!
По-дружески.
Это было излюбленное Мишино прикрытие. Под этим щитом можно было безнаказанно впрыскивать любой яд. Любое унижение, любая гадость, любая подколка – всё это не всерьез, всё это шутка, и если тебе обидно – то проблема исключительно в тебе, а не в шутке. У тебя просто напрочь отсутствует чувство юмора.
– Аня, ты серьёзно в этом… эээ… ходишь на работу? – с сомнением протягивал Миша, окидывая её платье оценивающим взглядом. – Лех, взял бы ты её под крыло, а то женщина должна выглядеть соответственно. А то сейчас молодежь такая пошла – смотреть страшно, непонятно даже, пацан или девка.
– Да у неё нормальное платье, – невнятно бормотал Леша.
– Ну, если тебе нормально… – Миша пожимал плечами с таким видом, словно Леша только что публично признался в каком-то грязном пороке.
Аня молча убирала со стола. Гремела тарелками в раковине, словно била их в ярости. Сжимала зубы до скрипа, так, что потом сводило челюсть.
Однажды, на втором году их супружества, Аня решилась заговорить с Лешей. Она выждала момент, когда они остались наедине, когда на лице его играла тень безмятежности, когда ничто не предвещало бури.
– Леш, – начала она осторожно, словно ступая по тонкому льду, – мне кажется, Миша… перегибает палку. С шутками в мой адрес.
Лицо Леши омрачилось, словно тень проползла по солнечному дню.
– Что ты имеешь в виду?
– Ну… – Аня запнулась, собираясь с духом. – Он постоянно комментирует мою внешность, мою работу, даже то, как я готовлю. Это… неприятно. Ранит.
Леша вздохнул. Глубокий, усталый вздох, словно не бесконечные визиты и колкости Миши, а именно ее слова давили на него непосильным бременем.
– Ань, ну Мишка такой человек. Он со всеми так, ты просто не понимаешь его юмора. У него просто манера общения такая.
– Я понимаю одно: это не юмор, а самая настоящая, неприкрытая грубость.
– Да господи! – Леша резко повысил голос. – Да ты сама виновата! Вечно огрызаешься на него, смотришь волком. Он чувствует твою неприязнь, вот и защищается как умеет. Сама провоцируешь! Да и вообще, Мишка мне как брат! Ясно?
Как брат… Эти слова повисли в воздухе, словно приговор.
Братьев не выбирают. Братья – это кровь, это судьба, это нерушимая данность. С братьями не спорят, их принимают такими, какие они есть.
Аня посмотрела на мужа – на его плотно сжатые губы, на упрямый изгиб подбородка – и внезапно осознала: он никогда не встанет на ее сторону. Никогда. Потому что признать, что Миша – ядовитый человек, означало бы признать, что пятнадцать лет он делил свою жизнь с токсичным другом, а на это Леша был не способен.
Гораздо проще оказалось объявить проблему надуманной. И еще проще – обвинить во всем ее.
– Ладно, – тихо произнесла Аня. – Забудем.
И с тех пор эта тема была похоронена под спудом молчания.
Два года. Два долгих года она выносила это.
Терпела субботние нашествия Миши – «на пиво», которые неизменно затягивались до полуночи. Терпела его непрошеные советы, как ей одеваться, краситься, говорить, словно он – гуру стиля и этикета в одном флаконе. Терпела его бесцеремонное присутствие в её доме, на её диване, за её столом, словно она обязана делить с ним каждый вдох.
Терпела… и методично, словно алхимик, выплавляющий золото из руды, откладывала деньги на чёрный день.
Слова матери, словно мантра, звучали в голове: «Деньги на счету – это воздух, которым ты будешь дышать, когда наступит тьма». Аня повиновалась, словно ребёнок, верящий в мудрость матери.
Каждый месяц, с первым звоном зарплаты, она аккуратно переводила часть суммы на тайный счёт, существование которого Леша даже не подозревал. Не то чтобы она лгала – он просто никогда не интересовался. Её финансы были для него terra incognita, пока исправно поступала его доля за ипотеку.
Иногда, когда Миша переходил все границы, превращая её жизнь в подобие циркового представления с собой в роли клоуна, Аня украдкой открывала банковское приложение. Цифры, словно звёзды, мерцали на экране, медленно, но верно, множась. И тогда ей становилось немного легче дышать, словно ей даровали глоток свежего воздуха в душной комнате.
На её телефоне не было пароля.
«Зачем? – она пожимала плечами в ответ на удивлённые взгляды коллег. – Мне нечего скрывать от мужа».
Ей казалось это символом чего-то важного. Честности. Открытости. Признаком здоровых, доверительных отношений, как в рекламе счастливой семьи. Леша знал, что телефон открыт – и это, по идее, должно было означать абсолютное доверие. Духовную близость. «Мы – одно целое».
Но на деле это означало лишь одно: у неё не было личного пространства. Ни сантиметра частной территории.
Телефон всегда лежал на виду. На столе, на диване, на кухонной тумбочке, словно подставлялся под удар. Бери – не хочу. Но Аня никогда об этом не думала. Никогда не возникало даже тени сомнения.
До того злополучного вечера.
Это была обычная суббота, ничем не отличавшаяся от сотен других. Миша заглянул «на ужин» – уже третий раз за неделю, словно это стало его новой привычкой. Аня приготовила пасту, нарезала салат, откупорила бутылку вина, словно ждала высокого гостя. Всё как всегда.
После ужина она отправилась в душ – смыть с себя усталость и запах кухни, почувствовать себя немного легче. Леша, как обычно, вышел на балкон курить – его излюбленный ритуал. Миша остался в гостиной, один, предоставленный сам себе.
Один-на-один с искушением.
Аня не придала этому значения. Не почувствовала опасности, словно хищник не подкрадывался к её клетке. Подумаешь, Миша один в комнате. Что он может натворить? Разве что переставить мебель.
Она стояла под тёплыми струями воды, погружённая в собственные мысли. О предстоящей презентации. О том, что нужно позвонить маме. Обычные, повседневные мысли, словно узоры на ковре.
Её телефон лежал на диване. Беззащитный, без пароля.
Миша взял его, словно вор, проникший в чужой дом. Пролистал чаты, словно искал ключ к тайне. И нашёл переписку с подругой Катей, где Аня мимоходом жаловалась на свекровь после её очередного визита.
«Представляешь, опять эти котлеты. Как подошва, клянусь. Но жую, улыбаюсь, терплю. Не хочется обижать старушку».
Банальный разговор. Невинная жалоба. Каждая женщина хотя бы раз в жизни чернила стряпню свекрови в переписке с подругой. Ничего криминального.
Миша цинично сфотографировал экран, словно делал снимок трофея.
Аня вышла из душа, закутанная в полотенце, и увидела его. Он сидел на диване, телефон лежал рядом. Всё было как обычно, но что-то изменилось. Воздух стал гуще, предчувствие надвигающейся бури заполнило комнату.
Неделю спустя, в день рождения свекрови, в доме царила предпраздничная суета.
Тамара Сергеевна, хлопоча, накрывала стол, ломившийся от яств. Съехалась родня – двоюродные сестры Леши, их благоверные, дальние тетки, чьи имена Аня вспоминала с трудом, видя их от силы пару раз в год. Дом гудел, словно растревоженный улей.
Она сидела рядом с Лешей, машинально отправляя в рот винегрет, и мечтала лишь об одном: еще час – и можно будет, извинившись, ускользнуть. Как обычно. Как всегда.
Внезапно Миша, сверкнув гранями бокала, поднялся из-за стола.
– Тамара Сергеевна! – провозгласил он елейным голосом. – За вас! За вашу неизбывную доброту, за беспримерное гостеприимство, за ваши воистину золотые руки!
Свекровь зарделась, заулыбалась, жеманно замахала руками: мол, что вы, Мишенька, право, не стоит…
– Нет-нет, я совершенно серьезен! – Миша выдержал многозначительную, театральную паузу. – Вот только не все, к сожалению, по достоинству ценят плоды ваших кулинарных трудов.
Он в упор посмотрел на Аню.
Холодок противным скребком прошелся по спине. Еще до того, как он закончил фразу, Аня уже все поняла.
– А наша Анечка, оказывается, строчит подружкам: «Котлеты как подошва, но жую, чтоб не огорчить старушку».
В комнате воцарилось гробовое молчание.
Аня видела, как каменеют лица гостей, сменяясь гримасами недоумения, изумления, а у некоторых теток – даже злорадного торжества.
Тамара Сергеевна сначала побледнела, словно полотно, затем вспыхнула багровым пламенем. И вдруг – заплакала. Тихо, беззвучно, лишь крупные слезы, пробиваясь сквозь паутину морщин, покатились по ее щекам.
– Откуда… – пролепетала Аня, но Миша, картинно разведя руками, перебил:
– Да я просто телефон твой глянул! Думал, всем смешно будет. Ну, Ань, не обижайся. Шутка же.
Леша, словно ужаленный, вскочил, больно стиснул ее руку.
– На кухню! Немедленно!
Он выволок ее из-за стола, провел сквозь строй застывших, словно восковые фигуры, гостей, захлопнул за ними дверь.
– Как ты могла?! – прошипел он, словно змея. – Как ты могла так про маму?!
– Леша, я…
– Моя мать! Которая приняла тебя, как родную дочь! Которая для тебя из кожи вон лезет!
– Это была личная переписка! Я не могла и подумать, что кто-то станет ее читать!
– И зачем писать такое, зная, что у тебя нет пароля на телефоне?! – Он смотрел на нее с неподдельным отвращением. – Сама виновата. Сама.
Из гостиной доносились приглушенные голоса, утешающие Тамару Сергеевну. Оправдания Миши – «да я не знал, что так получится, честное слово».
Аня стояла посреди чужой, неуютной кухни, смотрела на мужа, и что-то внутри нее стремительно менялось. С такой неумолимой скоростью, что ей самой стало страшно.
Она не спорила. Не плакала. Не объясняла. Лишь плотно сжала губы, выдавив тихое:
– Понятно.
И вышла.
Вернулась в гостиную, машинально сняла с вешалки сумку, накинула пальто.
– Аня, ты куда? – окликнул Леша, обернувшись.
– Домой.
– Одна? Мы же на машине.
– Вызову такси.
Она вышла, не оглядываясь. Села в подозрительно чистую машину, пахнущую елочным освежителем, словно дешевой надеждой. Назвала адрес. Всю дорогу смотрела в замутненное окно – на серые, усталые улицы Москвы, на расплывчатые пятна желтых фонарей, на равнодушные лица прохожих. Не думала ни о чем. Просто смотрела, как будто разучилась чувствовать.
Дома первым делом установила пароль на телефон. Шесть цифр. Дата маминого рождения – слишком личное, чтобы кто-то угадал.
Потом опустилась на диван – на то самое место, где неделю назад сидел Миша, – и долго, мучительно долго смотрела в пустую стену, пытаясь найти в ней ответ.
Леша вернулся за полночь. Злой, обиженный, с тяжелой поступью загнанного зверя. Бросил ключи на тумбочку и, не разуваясь, ворвался в комнату.
– Мама в истерике, – выпалил он с порога. – Надеюсь, ты довольна?
Аня молчала, продолжая сверлить взглядом стену.
– Тебе надо извиниться. Завтра поедем, купишь ей цветы и попросишь прощения.
Она медленно подняла на него взгляд, в котором плескалось недоумение.
– Я?
– А кто? Я что ли? – Леша скривил губы в презрительной усмешке. – Ты написала, тебе и отвечать.
– То есть твой друг залез в мой телефон, тайком прочитал мою личную переписку. Публично унизил меня перед всей твоей родней. И извиняться должна я?
– Он же сказал, телефон просто лежал на столе, он случайно глянул. Без злого умысла же.
– Без злого умысла? – Аня услышала собственный голос, словно издалека, – ровный, холодный, чужой. – Он неделю хранил этот скриншот. Ждал подходящего момента. И ты говоришь – без злого умысла?
Леша нахмурился. Ему нечего было возразить, и это бесило его еще больше.
– Ты вечно все драматизируешь. Раздуваешь из мухи слона. Мишка просто неудачно пошутил. Да, согласен, вышло глупо. Но ты сама дала повод!
– Я дала повод?
– Именно так. Ты написала про мать! Какое это имеет отношение к Мишке? Ты же написала!
Аня закрыла глаза и глубоко вздохнула, считая до десяти, чтобы не сорваться.
– Спокойной ночи, Леша.
Она поднялась и ушла в спальню, плотно прикрыв за собой дверь. Легла на свою половину кровати и невидящим взглядом уставилась в потолок, словно пытаясь прочесть там судьбу.
Леша еще долго гремел чем-то на кухне, выплескивая свой гнев. Потом затих.
Под утро он бесшумно прокрался в спальню и лег рядом – не касаясь ее, демонстративно отвернувшись к стене.
Аня не спала.
Следующие несколько дней она жила, словно призрак, скользя по привычной колее. Работа, ужин, ответы на сообщения – никто не заподозрил бы бурю, таившуюся в её душе.
Но буря была.
Аня думала – не просто размышляла, а препарировала ситуацию, как опытный хирург. Анализ, стратегии, поиск скрытых закономерностей – вот за что её ценили в работе, за что щедро платили. Маркетинг – это не глянцевые картинки, а проникновение вглубь человеческой души, умение читать желания, даже не высказанные вслух.
Миша же хотел одного – унизить.
Возвыситься за чужой счёт, уязвить. Зависть к Лёше, у которого было всё – семья, уютная квартира, жена, создающая домашний очаг. У Миши не было ничего, и он компенсировал это своей ядовитой желчью.
Банальность, достойная страниц учебника психологии, глава «Нарциссическая травма».
Но как обратить этот яд против него самого?
Аня мысленно возвращалась к их разговорам, к тем субботним вечерам, когда Миша, расслабившись с пивом, изливал душу. Он обожал говорить о себе, особенно – жаловаться.
– Бывшая моя, Ленка, совсем с катушек слетела, – цедил он сквозь зубы. – Я для неё всё, а она истерики закатывала. Ушла – скатертью дорога. Такие только кровь пьют.
Ленка…
Аня ни разу не видела эту Ленку, даже фамилии её не знала. Но Миша упоминал её не раз, клеймя ярлыками «психованная бывшая», «неблагодарная», «сама виновата».
Интригующе.
*
Найти Ленку оказалось на удивление просто.
Аня тщательно просмотрела список друзей Миши во ВКонтакте, выискивая знакомые лица с их посиделок. У одного из них в друзьях значилась Елена К., подписанная на паблики о психотерапии и токсичных отношениях.
Аня отправила ей сообщение, прикрепив фотографию Миши.
«Привет. Прости за странное вторжение, но я жена друга Миши. Он часто у нас бывает. Недавно произошло кое-что, что меня очень встревожило. Можем ли мы поговорить?»
Ответ пришёл спустя час.
«Привет. Давай созвонимся».
Лена оказалась спокойной, ироничной женщиной за тридцать. На экране – короткая стрижка, усталые умные глаза, за спиной книжная полка.
– Значит, он и с тобой так себя ведёт, – констатировала она без тени удивления. – Шуточки, да? «Я же любя»?
– Откуда ты знаешь?
– Потому что со мной было то же самое, – Лена невесело усмехнулась. – Сначала всё было прекрасно. А потом началось… ну, сама понимаешь. Комментарии. Подколки. Постоянное сравнение с другими, и всегда не в мою пользу. При друзьях, конечно. Чтобы шутка звучала громче.
– А переписки? – уточнила Аня. – Он читал твои переписки?
Лена на мгновение замолчала.
– Да. Читал. А потом «шутил» об этом в компании. Однажды зачитал мои сообщения маме – я ей жаловалась на него – и устроил из этого целое представление. «Смотрите, твоя мама считает меня уродом».
– И что ты сделала?
– Ушла, – Лена пожала плечами. – Собрала вещи и ушла. Он потом год меня доставал. Звонил. Писал. Приезжал под окна. Рыдал в сообщениях – про одиночество, про то, что он никому не нужен, про то, что я единственная, кто его понимала.
Аня почувствовала, как внутри неё пробуждается что-то хищное. Азарт охотника, жажда справедливости. Тот самый профессиональный инстинкт, который включался при поиске данных для отчёта.
– У тебя сохранились эти сообщения?
Лена долго, пристально смотрела на неё.
– Зачем они тебе?
– Пока не знаю, – честно призналась Аня. – Но мне кажется, он должен получить сдачи. То, что он так щедро раздаёт другим.
Лена медленно, с пониманием улыбнулась.
– Я скину тебе скрины. У меня всё сохранено.
Два часа Аня тонула в сообщениях Миши, словно в вязкой трясине.
Их содержание вызывало не сочувствие, а брезгливую жалость. Жалкое зрелище обнажённой души.
«Лена, ну почему ты молчишь? Я без тебя – как без воздуха. Ты одна меня понимаешь…»
«Не представляешь, как гложет одиночество в пустой квартире. Хоть волком вой».
«Со здоровьем беда. Врачи твердят – нервы ни к чёрту. А как тут не нервничать, когда ты молчишь?»
«Ни одна женщина рядом не задерживается. Видно, я просто проклят на одиночество…»
Вот он, истинный Миша. Не тот хохочущий циник, развалившийся на чужом диване, отпускающий сальные шуточки. А ночной плакальщик, израненный страхом, одиночеством и ощущением собственной никчемности.
Аня знала, что делать. Предвкушение мести приятно холодило кровь.
Оставалось выждать момент.
Миша продолжал появляться, словно ничего не случилось. Уплетал её еду, прихлёбывал её кофе, изрыгал привычные шутки. Но Аня смотрела на него уже другими глазами – как энтомолог на приколотую булавкой бабочку.
Однажды вечером, спустя три недели после злополучного дня рождения, Миша оставил телефон на зарядке в спальне. Лёша плескался в душе, а Аня возилась на кухне.
Она вошла в спальню якобы за книгой. Экран Мишиного телефона манил своим беззащитным светом на тумбочке. Без пароля! Какая удачная случайность…
Аня мгновенно сделала снимок экрана. Ещё один. И ещё.
Чат со школьными друзьями. Излияния души:
«Лёхе повезло. Квартира, жена – всё как по маслу. А у меня – голая задница и тоска. Завидую ему, если честно».
«С бабами – полный швах. Не понимаю, что не так. Может, я слишком умён для них?»
«Одиноко, парни. До чёртиков одиноко».
Аня вернула телефон на место. Выскользнула из спальни, оставив за собой едва ощутимый холодок.
Миша ничего не заметил.
– Что с тобой? У тебя лицо какое-то лукавое. Словно задумала что-то, – проницательно заметила Катя на следующий день.
Они сидели в кофейне недалеко от Аниной работы. Ноябрьский дождь монотонно барабанил по стеклу, латте на столе остывал, а Аня впервые за месяц ощущала подобие душевного покоя.
– С чего ты взяла?
– Я тебя десять лет знаю, Ань. – Катя прищурилась, разглядывая её. – Ты так улыбаешься только когда вынашиваешь какой-нибудь коварный план.
Аня рассказала всё.
Про переписку с Леной. Про скрины. Про Мишин чат с друзьями. Про план мести, созревший в её голове.
Катя слушала молча, потом откинулась на спинку стула, поджав губы.
– Жестко.
– Он поступил так же.
– Знаю. – Катя помолчала, вздохнув. – А как же муж?
Аня отвела взгляд.
– С мужем всё кончено. Я больше не намерена конкурировать с пятнадцатилетней дружбой.
Катя протянула руку через стол, сжала её ладонь.
– Тогда давай продумаем детали.
Миша, словно пиявка, не унимался, впиваясь в атмосферу их дома.
Он, казалось, нутром почуял перемену в Ане. Больше не было ни ядовитых взглядов, ни презрительных реплик — только выхолощенная вежливость, фальшивая нейтральность, равнодушие, обжигающее холодом.
Это его настораживало, как тишина перед бурей.
– Лёх, твоя после того скандала на меня волком смотрит, – донеслось до Ани из гостиной. Она прислушивалась, делая вид, что ищет что-то в сумке.
– Да брось, – лениво отмахнулся Леша.
– Серьезно, братан. Она тебя сейчас от друзей изолирует, и всё. Классика абьюза. Я читал про такое.
– Ну ты загнул.
– Я тебе как другу говорю. Следи за этим.
Аня усмехнулась про себя. Классика абьюза… Какие слова знает, а ведёт себя как пещерный человек.
На следующий день Леша вошёл в дом с лицом, мрачнее тучи.
– Тебе нужно извиниться перед Мишей.
Аня вскинула брови.
– За что, интересно?
– За то, что ты с ним холодна. Он это чувствует, и ему неприятно.
– Леша, он прочёл мою переписку и выставил меня на посмешище перед твоими родственниками. Если кто-то и должен извиняться, то это точно не я.
– Опять ты за своё! – Леша сорвался на крик. – Миша уже сто раз извинился!
– Когда? Что-то я не заметила.
– Ну… он сказал, что не хотел, что это была шутка.
– Это не извинение.
– Господи, Аня! – Леша отчаянно схватился за голову. – Да что тебе нужно? Чтобы он на колени рухнул?
– Мне нужно, чтобы он перестал приходить в мой дом.
Леша замолчал. Взгляд его стал тяжёлым, словно наполненный свинцом.
– Это и мой дом тоже. И Мишка – мой друг. С детства. А ты… – он запнулся, оборвал фразу, махнул рукой и скрылся в спальне.
«А ты — никто», – эхом отозвалось в голове Ани.
За неделю до новогоднего корпоратива Леши — того самого, куда приглашали с женами, — Миша явился с тортом, словно триумфатор.
— Мириться пришёл! — провозгласил он с порога, фамильярно тряхнув перед ними коробкой из известной кондитерской. — Ань, ну хватит дуться. Я же любя.
Он хозяйски расположился на кухне, принялся разрезать торт, наливать себе чай, словно он здесь — полноправный владелец, которым, по сути, себя и считал.
— Ань, ну правда, — Миша вперил в неё взгляд, полный снисходительной доброты. — Погорячились, с кем не бывает. Давай забудем о плохом?
— Давай, — легко согласилась Аня, пряча ликующую злость.
Миша расцвёл в улыбке, самодовольной и глупой.
— Вот! Лёх, учись! Вот что значит мудрая женщина!
Леша облегчённо выдохнул. Он панически боялся конфликтов. Ему нужно было, чтобы все улыбались, чтобы царила видимость нормы, чтобы никто не смел омрачать его драгоценное спокойствие.
Аня улыбалась в ответ и… ждала. Ждала своего часа, чтобы преподнести им обоим свой собственный, отравленный торт.
Корпоратив проходил в ресторане: гулкий зал, уставленный столиками, пестрел лицами Лешиных коллег и их спутников. Миша, разумеется, красовался и здесь, приписанный к категории «друг семьи». Холостяков ведь принято звать на такие мероприятия – дабы не зачахли в одиночестве.
Аня облачилась в черное платье – лаконичное, изысканное. Тщательно подобранный макияж превратил ее в женщину на миллион.
– Ух ты! – присвистнул Миша, оценивающе оглядев ее. – Анюта сегодня при полном параде. Видать, кавалеров окучивать собралась, а, Леха?
Он расхохотался, а Леша выдавил натянутую улыбку.
Аня промолчала, словно не услышала.
Весь вечер она играла роль идеальной жены: лучезарно улыбалась, непринужденно поддерживала беседу, обменивалась любезностями с Лешиными коллегами. Миша, расположившись напротив, неспешно потягивал вино и постепенно борзел – впрочем, как всегда.
– А Анечка наша, между прочим, тещу на дух не переносит! – с пьяной развязностью сообщил он, когда разговор коснулся семейных уз. – Котлеты, дескать, у нее безвкусные!
Нестройный хор смешков – неловких, растерянных – прокатился по столу.
Аня почувствовала, как внутри нее что-то болезненно распрямляется, словно скрученная пружина.
– Ах, раз уж мы предаемся чтению чужих мыслей, – протянула она ледяным тоном, – у меня тоже кое-что припасено.
Она достала из сумочки телефон. Миша нахмурился, словно предчувствуя неладное.
– Что это?
– Ты же обожаешь юмор, Миша, – Аня одарила его притворной, хищной улыбкой, которую берегла для этого момента. – Давай посмеемся вместе.
Она открыла заметки и начала читать вслух – не торопясь, тщательно выговаривая каждое слово, словно зачитывала смертный приговор:
– «Ни одна баба рядом не задерживается. Может, я просто создан для одиночества?» Из переписки с друзьями. – Она перелистнула страницу. – «Лехе повезло, чего уж там. Квартира, жена – все как по маслу. А у меня – пшик. Завидую ему, по-черному». Тоже оттуда.
Лицо Миши менялось калейдоскопически: от невинного недоумения к внезапному прозрению, от прозрения – к животному ужасу.
– А вот переписочка с бывшей, некой Леночкой. «Лена, почему молчишь? Мне так погано без тебя… Ты единственная, кто меня понимает».
– Ты… – Миша начал судорожно подниматься со стула. – Ты рылась в моем телефоне?!
– Да брось, это всего лишь шутка, – Аня смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. – Ты же любишь, когда весело?
За столом воцарилась звенящая тишина, такая плотная, что казалась осязаемой.
Коллеги Леши переглядывались, жадно ловя каждое слово, каждое движение: кто-то – с неприкрытым любопытством, кто-то – со злорадным предвкушением. Сплетня на весь офис – какое пикантное зрелище!
Миша побагровел, словно его окатили кипятком.
– Да ты кто такая вообще?! – прошипел он, сквозь стиснутые зубы. – Как ты смеешь?!
Он не успел договорить. Стремительным рывком преодолел расстояние до Ани, перегнулся через стол и замахнулся, готовый обрушить на нее свой гнев.
Аня не дрогнула. Не вскрикнула. Лишь пристально, не моргая, смотрела на него в упор.
В следующее мгновение Леша перехватил его руку, не давая свершиться задуманному.
– Миша, ты чего творишь?!
– Отпусти! – Миша яростно вырывался из его хватки. – Эта… она же специально…
– Миша, успокойся!
– Да ты не понимаешь! Она меня подставила! Все спланировала!
Его голос сорвался на визгливый фальцет. Люди за соседними столиками начали оборачиваться, привлеченные шумом. Официант застыл посреди зала, словно громом пораженный, с полным подносом в руках.
Миша извивался, кричал, харкал слюной – и чем неистовее он бесновался, тем отчетливее, безжалостнее проступала его истинная сущность.
Не искрометного балагура, не беззаботного холостяка, а жалкого, озлобленного ничтожества, который самоутверждается, унижая других, потому что сам себя ненавидит.
Леша отпустил его руку – резко, с отвращением, словно избавлялся от чего-то мерзкого, липкого.
– Пошел вон.
– Что?
– Пошел вон отсюда. Живо.
Миша замер, как будто его окатили ледяной водой. Посмотрел на Лешу – и впервые в его глазах Аня увидела неподдельный страх.
– Леха… братан… я же…
– Я сказал…
Миша, словно очнувшись, бросил на Аню взгляд, полный такой испепеляющей ненависти, что она физически ощутила ее вес.
Затем резко развернулся и, не проронив ни слова, вылетел из ресторана, с грохотом хлопнув дверью так, что вздрогнули хрустальные бокалы, стоящие на столах.
Домой они ехали в тягостном молчании.
Леша неотрывно смотрел на дорогу, Аня – в темное стекло окна, где отражались расплывчатые огни ночного города. Между ними простиралась бездонная пропасть – та, что исподволь копилась годами, но стала зримой, очевидной только сейчас.
Войдя в квартиру, Леша тяжело опустился на диван и долго сидел, обхватив голову руками, погруженный в свои мысли. Наконец, он поднял на Аню взгляд.
– Зачем ты это сделала?
Аня промолчала.
– Он же мой друг.
– Он унижал меня четыре года. У тебя на глазах. Ты все видел – и ни разу не остановил его. Он не шутил. Он получал извращенное удовольствие. А ты – позволял ему это делать.
Леша понуро молчал, опустив голову.
– Я сто раз говорила тебе… – продолжала она ровным, бесстрастным голосом. – Но его комфорт всегда был для тебя важнее моих чувств. Его право приходить в наш дом значило для тебя больше, чем мои права.
– Он мне как брат…
– Знаю. Ты уже говорил, – Аня встала с кресла и подошла к окну. – Вот и живи теперь со своим братом.
Леша резко вскинул голову, словно его ударили.
– Что это значит?
– Это значит, что я подаю на развод.
– Из-за Мишки?!
– Не из-за Мишки. Из-за тебя.
Она смотрела на него – на человека, с которым четыре года делила не только кров, но и мечты. Которого когда-то боготворила. Которого, возможно, и сейчас любила – слабым, угасающим отблеском былого чувства, по инерции опустевшей колеи.
– Я устала быть тенью, – сказала она тихо, но твердо. – Устала ждать чуда, которого не случится. Ты не захотел понять. Значит… мне пора уйти из этого затянувшегося спектакля.
Развод тянулся мучительно, как предсмертный хрип.
Квартиру, свидетельницу их счастья и разлада, выставили на продажу, ипотеку похоронили под ворохом бумаг. Леша, словно оголодавший зверь, пытался вырвать себе кусок пожирнее, апеллируя к избитому "я же мужчина", к лицемерному "тебе будет легче устроиться". Аня молчала, лишь устало кивнула юристу. Тот, бесстрастный и въедливый, как налоговый инспектор, разложил перед Лешей гору чеков: ее половина ипотеки, ее вклад в ремонт, ее регулярные переводы на "общие нужды", зияющие пустотой напротив его скромных взносов.
Юрист оказался зубастым. Аня получила свою долю, ни копейки не уступив. И прибавила к ней заначку – ту самую, которую тайком, словно преступница, копила все эти годы, отщипывая от семейного бюджета. "Деньги на книжке – это воздух", – любила повторять ее покойная мать. И как же она была права… Этот воздух, казалось, давал ей сейчас новое дыхание.