Осенью в Третьяковке не протолкнуться. Школьники стоят перед картиной Левитана и строчат в тетрадках: «Художник изобразил красоту русской природы...» Учительница кивает, всё правильно.
А вот сам Левитан, по воспоминаниям современников, эту картину терпеть не мог и считал её грубой мазнёй.
Потом написал другую, «правильную», под тем же названием, но школьники о ней не знают, да и учительница тоже.
Как так вышло? История, скажу я вам, право, занятная.
Синагога в Тверской губернии
Лето 1894 года застало Левитана в имении Ушаковых, в тверской глуши. Вокруг только лес, озерная гладь и покой. Компанию ему составляла Софья Кувшинникова, жена полицейского лекаря и страстная любительница живописи.
Их роман длился уже не первый год.
Софья Петровна, будучи старше художника на добрый десяток лет, славилась своей экстравагантностью. Она носила мужской крой и держала в Москве салон для творческой элиты.
Но дачный покой рухнул в середине лета.
В соседнюю усадьбу Горка пожаловали владельцы - семья сенатора Ивана Турчанинова: он сам, супруга и три дочери. Прослышав, что по соседству работает известный пейзажист, они нанесли визит вежливости.
Писательница Татьяна Щепкина-Куперник, жившая тогда у Кувшинниковой, описала эту встречу в красках:
«Явилась мать с двумя прелестными девочками-ровесницами. Мать - ровесница Софьи Петровны, но какая разница! Подкрашенные губы, безупречный туалет, выдержка и грация столичной кокетки...»
Началась незримая битва. Левитан ходил мрачнее тучи, целыми днями пропадал в лесах с собакой Вестой, якобы на охоте. Кувшинникова не находила себе места.
«Победа осталась за петербургской дамой», - сухо подытожила Щепкина-Куперник.
Софья Петровна уехала в Москву, разорвав отношения с художником навсегда.
Левитан же перебрался в Горку, под крыло Турчаниновых. В главном доме места для мольберта не нашлось, поэтому специально для гостя отстроили двухэтажный домик у ручья. Эту мастерскую хозяева окрестили «синагогой». Левитан своего еврейского происхождения не скрывал, и иронию оценил.
Диплом учителя чистописания
Здесь, читатель, стоит сделать небольшую паузу и оглянуться назад.
Исаак Левитан родился в 1860 году в пограничном местечке Кибарты. Семья бедствовала, отец зарабатывал копейки уроками иностранных языков. В 1873 году, тринадцати лет от роду, Исаак поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.
Его наставниками стали Василий Перов, Алексей Саврасов, а позднее Василий Поленов. Саврасов особенно выделял талантливого подростка, брал его на этюды, раскрывал секреты ремесла. Но у самого наставника были проблемы с алкоголем и, как следствие, конфликты с руководством. Недовольство начальства рикошетом било по любимчику опального профессора.
Константин Паустовский высказывался об этом жестко:
«Одаренный еврейский мальчик вызывал раздражение у некоторых преподавателей. Они считали, что еврей не имеет права касаться русского пейзажа».
1879 год принес беду, потому что после покушения на Александра II евреям запретили проживание в Москве. Левитан был вынужден скрываться в дачной Салтыковке, а на занятия пробираться тайком. Лишь через год, благодаря заступничеству влиятельных покровителей, ему позволили вернуться. Стены училища он покинул в 1885 году.
Несмотря на очевидный дар, звания классного художника он не удостоился. Ему выдали диплом, дающий право преподавать чистописание.
Представьте: ему двадцать четыре, его работы приобретает Павел Третьяков, пресса благоволит, а в документах - «учитель чистописания».
В 1892 году история с выселением повторилась. Левитан был уже знаменитостью, его «Над вечным покоем» украшала Третьяковку, но царский указ не делал исключений для гениев.
Страсть и меланхолия
Вернёмся в Горку, в 1895 год...
Связь с Анной Турчаниновой обернулась драмой. Старшая дочь, Варвара, тоже влюбилась в художника не на шутку. Разгорелась тихая, но жестокая война между матерью и дочерью за внимание гостя. По словам Щепкиной-Куперник, этот конфликт «отравил все последние годы его жизни».
Душевное состояние Левитана было нестабильным, тоска накатывала приступами. Однако в марте 1895 года, снова оказавшись в Горке, он на одном дыхании, всего за несколько сеансов, написал знаменитый «Март» — прямо с крыльца дома. Младшая из сестер, которую тоже звали Анна, помогала носить этюдник и завороженно следила за работой мастера.
21 июня 1895 года нервы художника не выдержали. Левитан совершил отчаянную попытку свести счёты с жизнью.
Перепуганные обитатели имения вызвали врача и телеграфировали Чехову. Антон Павлович примчался, провел в усадьбе пять дней и успокоил всех: жизнь друга вне опасности.
Врач И. И. Трояновский позже вспоминал этот эпизод со скепсисом:
«Я даже следов раны толком не разглядел, знал о ней только со слов пациента. Отнесся к случившемуся то ли как к неудачному покушению, то ли как к трагической театральщине».
Чехов же был настроен критически. Место ему не понравилось:
«Холодно, болота кругом. Пахнет половцами и печенегами», - писал он.
Переживания того лета позже легли в основу рассказа «Дом с мезонином» и пьесы «Чайка». Левитан, узнав себя в героях, затаил обиду. Их дружба с Чеховым вообще напоминала маятник, от глубокой привязанности до ссор, как тогда, когда писатель изобразил Кувшинникову в «Попрыгунье».
Охра, кисть, удар
Осенью 1895 года Левитан ушел в работу с головой. Он писал исступленно, словно боясь упустить момент.
«Меня страстно потянуло работать, -— признавался он в письмах, - увлекся я, и вот уже неделя, как я изо дня в день не отрываюсь от холста...»
Сюжет он нашел на берегах реки Съежи, всего в полуверсте от имения.
Берёзы в золоте над рекой, синее небо с белыми облаками. Писал размашисто, крупными мазками. Картину назвал просто: «Осень».
И остался ею недоволен.
24-я передвижная выставка распахнула двери в Петербурге 11 февраля 1896 года. Левитан представил публике десяток полотен, в том числе «Март» и «Осень». Пресса встретила их разнобоем мнений.
Обозреватель «Всемирной иллюстрации» Владимир Чуйко, отдав должное выбору тем, всё же пожурил автора: мол, «Март» и ещё одна работа грешат грубостью и резкостью тонов.
Митрофан Ремезов со страниц «Русской мысли» и вовсе пустил шпильку в адрес всех пейзажистов: дескать, всё это мы уже видели, чувства эти переживали, сплошные повторы.
А «Петербургская газета» разразилась едкими стихами:
«Охры доза пребольшая,
Кисти смелой в холст удар,
Вот и „Осень золотая",
И „Музею - дар"!»
Ироничное прозвище оказалось пророческим. Картина так и осталась в памяти как «Золотая осень». Левитан лишь поморщился, но спорить не стал.
Третьяков и медный козырёк
Экспозиция отправилась гастролировать: сначала Москва, затем Нижний Новгород. Павел Третьяков долго присматривался к полотну, ходил вокруг да около.
Лишь в конце мая 1896 года Левитан сообщил в письме:
«Встретил П. М. Третьякова. Он вдруг надумал купить „Золотую осень“, хотя видел её десятки раз и прежде».
В июне ударили по рукам, и картина стала частью знаменитого собрания.
Однако злоключения шедевра на этом не закончились. Полотно отправили на выставку в Харьков, где, дорогой читатель, произошел вопиющий случай.
Художник Георгий Хруслов в панике писал в Москву Илье Остроухову: утром в зале рухнул тяжелый медный козырек калорифера. По роковому стечению обстоятельств удар пришелся именно на левитановскую «Золотую осень». Холст был прорван насквозь.
Рану зашил реставратор Дмитрий Арцыбашев. Сегодня, если приглядеться, можно заметить следы. Но школьники с тетрадками не приглядываются.
Вторая попытка
В том же 1896 году Левитан написал другую картину. Опять осень и золото берёз, опять река. Назвал её «Золотая осень». На этот раз сам, без фельетонистов.
Размер поменьше, 52 на 84 сантиметра против 82 на 126 у первой. Тона мягче, мазок сдержаннее. Художник был доволен. Вот теперь, считал он, получилось.
Эта картина тоже попала в Третьяковскую галерею. Висит там по сей день.
Только кто о ней знает?
В историю вошёл первый вариант картины и второе название. «Грубая» версия победила. Школьники пишут сочинения про неё. Репродукции печатают в учебниках. «Левитан показал нам то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже», - говорят искусствоведы словами Михаила Нестерова.
А «правильная» «Золотая осень» тихо висит в запасниках памяти.
Судьба-насмешница
Сердце Левитана остановилось 22 июля 1900 года. Ему не исполнилось и сорока. В мастерской сиротами остались стоять четыре десятка неоконченных картин и сотни этюдов.
Та самая мастерская в Горке, прозванная «синагогой», сгорела спустя четыре года.
Софья Кувшинникова пережила свою бывшую любовь на семь лет. Анна Турчанинова и её дочь Варвара (соперницы в любви к художнику) обе застали революцию.
А две «Золотые осени» так и живут в Третьяковской галерее. Одна у всех на устах, другая - в тени забвения.
Удивительная штука жизнь: автор считал картину неудачей, а мы видим в ней символ русской природы. Переписал, «исправил ошибки», и вторую версию никто не помнит.
Ирония судьбы? Или, быть может, зритель чувствует в полотне то, что сам художник в себе разглядеть не сумел.