Секретное оружие Сталина
За что можно ухватиться, когда под ногами — только промёрзшая глина, а на тебя движется стальное чудовище?
Этот вопрос не из учебника тактики. Его задавали себе реальные люди осенью 1941-го. Люди, которых очень скоро немецкие донесения и мемуары начнут с леденящим недоумением называть «дикими ордами», «азиатскими полчищами».
Вот он, кажется, главный парадокс той страшной осени. Вся Европа пала перед выверенной, технологичной мощью немецкой военной машины. А остановили её под Москвой — не гениальным маневром и не секретным супероружием. Остановили вот этим самым — способностью человека в последний миг своей жизни сделать единственный, безумный и единственно верный шаг. Навстречу танку. С одной гранатой в руке.
Я всегда думал: что они чувствовали в ту секунду, эти бойцы из далёких казахских аулов и киргизских гор? Они ведь не защищали свой родной дом в прямом смысле. Они защищали Москву. Столицу огромной, во многом чужой для них страны. Страны, которая ещё недавно ломала их традиционный уклад. И вот теперь они стоят насмерть за неё.
Может, в этом и был секрет? Не в слепом фанатизме, а в какой-то запредельной, почти инстинктивной справедливости. Логике, которую не понять из уютного берлинского кабинета. Логике, которая говорит: если сильный пришёл на твою землю убивать и унижать — ты будешь драться до конца. Даже если это не «твоя» земля в паспортном смысле. Теперь это земля твоего последнего боя. И её уже никому не отдашь.
Немцы ждали капитуляции. По всем правилам. Они отмобилизовали промышленность, просчитали снабжение, изучили местность. Но они не могли просчитать волю. Ту самую волю, которая заставляет не сдаваться, когда сдаться — единственный разумный выход с точки зрения всей мировой военной истории.
Вот она, главная загадка тех дивизий, прибывших из Казахстана и Киргизии. Их сила была не в количестве пулемётов (их катастрофически не хватало). Не в подготовке (многие взяли в руки винтовку за месяц до боя). Их сила была в последнем аргументе, который невозможно отнять. В готовности этот аргумент применить.
Когда читаешь сухие строчки о боях у разъезда Дубосеково или в полях под Волоколамском, невольно задаёшься вопросом не к ним, а к себе. А я смог бы? Не для героического жеста, а просто потому, что отступать уже некуда. Потому что за тобой — не абстрактная «Родина», а окоп твоего товарища, который только что убит. И эта земля, пропитанная его кровью, уже твоя. Её нельзя отдать. Точка.
Именно это и сломало «Барбароссу». Не мороз (он ударил позже). Не ошибки Гитлера. А вот это страшное, необъяснимое для западного военного ума «нет». «Нет, не пройдёшь». Сказанное не уставами, а жизнями. Целыми дивизиями жизней.
Так что же это было за оружие? Не стратегическое, не тактическое. Духовное. Самое ненадёжное и самое могущественное одновременно. Его нельзя было спланировать в Генштабе. Им нельзя было обеспечить по приказу. Оно рождалось там, в окопах, в последнюю секунду, из смеси ярости, отчаяния и той самой простой человеческой справедливости.
Потом будут большие победы, «огненные дуги» и «десять сталинских ударов». Но первый, самый страшный удар приняли на себя они. Те, кого считали «дикарями». И своим безумием, своей жертвой они купили главное — время. Время, которое оказалось дороже всех танков.
Можно ли это понять сегодня, в наш расчётливый век? Наверное, нет. Можно только помнить. И задавать себе этот неудобный, вечный вопрос: а за что готов ухватиться я, когда под ногами — лишь скользкая глина, а навстречу движется броня
И вот здесь мы подходим к самому важному. К тому, что часто упускают, говоря о «силе духа» как о чём-то абстрактном. Эта сила имеет совершенно конкретные, земные измерения. Первый шаг бойца с гранатой — это финал. А что было до него? Что держало его и тысячи других в этих промёрзших окопах неделями, под артобстрелами и авианалётами, когда, казалось, весь мир сошёл с ума?
Я думаю, ответ — в чувстве плеча. Не в высоком чувстве товарищества, а в чём-то более простом и пронзительном. Они прибыли из одного аула, из одного кишлака. В роте могли оказаться родственники, соседи, друзья детства. На чужой, холодной земле этот мирок, этот маленький «свой круг» стал единственной реальностью. Отступить — значит не просто нарушить приказ. Это значит предать того, кто копал окоп рядом. Оставить того, с кем делили последнюю махорку и вспоминали, как пахнут яблоки в садах под Алма-Атой. В большой войне они дрались за свою маленькую, почти семейную честь. И эта связь оказалась прочнее всех уставов.
Это не романтика. Это страшная механика выживания. Один за всех, и все — за того, кто сейчас поползёт к танку. В Европе солдат сражался за идею, за нацию, за фюрера или короля. Здесь, в подмосковных полях, он сражался за человека в соседнем окопе. И это оказывалось сильнее.
Теперь посмотрим на это с другой стороны — со стороны тех, против кого они дрались. Немцы. Они были профессионалами. Они верили в систему, в координацию, в подавляющее превосходство. Их пугала и выводила из себя не столько ярость, сколько непредсказуемость. Война переставала быть шахматами. Противник не действовал «по правилам». Он не оставлял проходов для фланговых ударов, потому что не думал об отходе. Он контратаковал не тогда, когда это было выгодно, а тогда, когда у него заканчивались патроны — отчаянно, в штыки. Это ломало логику. Немецкий офицер, воспитанный на Клаузе, мог просчитать силы, резервы, снабжение. Но как просчитать готовность целого полка умереть на месте?
Вот вам и ответ, почему они называли их «дикарями». Не из-за внешности. А потому, что их поступки не укладывались в привычную, «цивилизованную» матрицу поведения на войне. Это была встреча двух разных вселенных: вселенной расчёта и вселенной последней, абсолютной воли.
И, наконец, главное. Мы говорим «они спасли Москву». А что значит «спасли» в данном контексте? Они не отбросили немцев к границам. Они не уничтожили группу армий «Центр». Они сделали нечто иное, может быть, даже более важное. Они превратили блицкриг в позиционную мясорубку. Они заставили немцев вязнуть, терять время, людей, технику в бесконечных, кровопролитных лобовых атаках на укреплённые, но не сдающиеся точки.
Каждый день, который они выигрывали ценой своих жизней, был на вес золота. В эти дни на востоке разгружались эшелоны с сибирскими дивизиями. В эти дни в тылу спешно формировались новые резервы. В эти дни на Урале танки сходили с конвейеров и отправлялись на фронт. Они купили это время. Они и есть тот самый «неучтённый ресурс», который перевесил все немецкие планы.
Так что же это было за оружие? Не стратегическое, не тактическое. Духовное. Самое ненадёжное и самое могущественное одновременно. Его нельзя было спланировать в Генштабе. Им нельзя было обеспечить по приказу. Оно рождалось там, в окопах, в последнюю секунду, из смеси ярости, отчаяния и той самой простой человеческой справедливости: «Ты пришёл убивать — мы тебя не пустим. Даже если это будет стоить нам всего».
Потом будут большие победы, «огненные дуги» и «десять сталинских ударов». Но первый, самый страшный удар приняли на себя они. Те, кого считали «дикарями». И своим безумием, своей жертвой они дали стране самый ценный ресурс — время, чтобы одуматься, собраться и выстоять.
Можно ли это понять сегодня, в наш расчётливый век? Наверное, нет до конца. Можно только помнить. И задавать себе этот неудобный, вечный вопрос, глядя в лицо тем, чьи имена мы часто не знаем: а что бы сделал я? И есть ли во мне что-то, что способно стать тем самым последним, нерушимым рубежом?