Иногда мне кажется, что те три месяца были не жизнью, а длинным, липким коридором больницы: вечно полумрак, лампы под потолком гудят, запах хлорки вперемешку с кофе из сестринской, и я сама — как тень в мятном халате.
Я медсестра в районной поликлинике. Утром — прием, уколы, капельницы, крики детей в прививочном, хриплые кашли в коридоре. Вечером — домой, по пути забежать в магазин за самым дешевым творогом, крупой, куриными спинками. Ночью — еще подработка в стационаре, чужие постели, тонометры, звонок вызова над дверью, который дергает нервами, как дергают струну.
Я спала по четыре часа в сутки и все время убеждала себя, что так надо. Что я сильная. Что потерплю.
Мы с Игорем давно собирались к морю. Просто к нашему, обычному, где пахнет водорослями и кукурузой из ведерка. Я растягивала в уме каждую деталь: лежим на теплом песке, у меня наконец нормальный купальник, а не тот, что уже третий год вытягивается на коленках, если присесть.
Но Игорь однажды вечером, пока я мыла плиту, облокотился о косяк и сказал:
— Вика, в этом году моря для нас не будет. Маму отправим. Она всю жизнь на себе тащила. Она заслужила.
Губы у него были виноватые, глаза — как у мальчишки, который принес двойку.
Я тогда вытерла ладонью пену с губки и только спросила:
— А наши деньги?
— Ну… Поднапряжемся. Ты же говорила, можешь еще ночные дежурства взять. Я тоже переработки возьму. Мама поедет к морю один раз в жизни. Ты же не против?
На словах «не против» у него даже голос потеплел. Как будто правильный ответ уже известен.
Я глотнула воздух, пахнущий жареным луком и средством для плиты, и кивнула. Сказала, что нормально. Что когда-нибудь и мы выберемся.
Потом были те самые три месяца. Я отказывала себе во всем. Старое пальто зашила в очередной раз, вместо новых сапог купила стельки, чтобы не чувствовать каждую лужу. Волосы перестала красить — сказала себе, что легкая седина — это даже благородно. Лишь бы не тратить лишнего.
А свекровь, когда заходила к нам, вздыхала, садилась на стул с видом царицы и говорила:
— Женщина должна вкалывать ради семьи, Викуля. Вот я тоже не щадила себя, поэтому сын у меня — золото. Не то что нынешние невестки, все о себе, о себе…
И смеялась, поправляя свои серьги. Я ей чай наливала, руки дрожали от усталости, а она даже не замечала моих синяков под глазами. Или делала вид, что не замечает.
В день ее вылета я проснулась от резкого звука — телефон пискнул на тумбочке. За окном было еще темно, от дороги снизу тянуло мокрым асфальтом. Я нащупала телефон, прищурилась: короткое сообщение от банка.
«Списание такой-то суммы с накопительного счета. Оплата проживания, перелет…» — дальше я просто перестала читать, потому что перед глазами будто вспыхнуло.
Накопительный счет — это наша подушка на черный день. Те самые деньги, из-за которых я три месяца не видела нормального сна и елa на бегу. Недавно Игорь говорил, что там почти ничего не осталось, и поэтому, мол, новый холодильник — роскошь, пусть старый гудит.
А тут списание, да еще такое, что я аж села на кровати. По сумме было ясно: это не просто путевка на Бали, это что-то с размахом.
Я тихо вышла на кухню, чтобы не будить Игоря, и открыла ноутбук. Пальцы дрожали, когда я заходила в раздел с операциями. И увидела: доплата за места повышенной комфортности в самолете, доплата за отдельный дом с собственным бассейном.
Собственный бассейн. У меня в груди будто что-то хрустнуло.
Три месяца я экономила на каждом яблоке. Мыла полы в палате, где пахнет потом и лекарствами, вытирала чужие рвотные пятна, а его мама полетит в мягком кресле, растянется там, и еще будет жаловаться, что ей принесли не тот десерт.
Когда я вернулась в спальню, Игорь уже проснулся, потягивался, зевал.
— Чего ты так ранo встала? — пробормотал он.
Я смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается какая-то горячая, вязкая волна.
Вечером, когда чемоданы свекрови уже стояли в прихожей — два огромных, новеньких, с бирками, — меня прорвало.
Она надела свой светлый костюм, от духов в коридоре стало трудно дышать. Игорь суетился, поправлял ей шарфик, улыбался так, что я его давно не видела таким.
— Ну что, поехали, моя хорошая? — сказал он ей. — Тебя там уже ждут, пальмы, океан…
Я оперлась о стену и услышала свой голос, будто со стороны:
— Я три месяца вкалывала, чтобы твою маму на Бали отправить, или как?
Тишина рухнула сразу. Даже чемоданные колесики перестали поскрипывать.
Игорь обернулся, словно впервые увидел меня за долгое время.
— Вика, ну началось… — протянул он. — Ты опять недовольна? Моя мама всю жизнь нас тянула, а ты даже порадоваться за нее не можешь.
— Порадоваться? — я даже засмеялась. — За то, что из нашего запаса на черный день ты вытащил деньги, чтобы она летела как королева и жила с личным бассейном? Мне ты говорил, что у нас нет лишней копейки даже на нормальный холодильник.
Свекровь вскинула брови:
— Викуля, ну зачем так громко? Никто твои деньги не крал. Это все Игорь решил, он сын, ему виднее. Ты еще молодая, наработаешь себе и море, и что хочешь.
— Я уже работаю, — сказала я, чувствуя, как горло перехватывает. — Игорь, скажи честно: ты хоть понял, что сделал?
Он вдруг вспыхнул.
— Что я сделал? Я хочу сделать приятное своей матери! Она святая женщина! А ты… вечно недовольна, вечно считаешь копейки! Да если бы не она, у тебя вообще не было бы ни меня, ни этого жилья!
Слова «святая женщина» больно резанули. Я увидела себя со стороны: в растянутой футболке, с зализанными волосами, с красными глазами. И ее — с чемоданами, с маникюром, с билетами на райский остров.
— А я кто в этой семье? — спросила я тихо. — Рабочая лошадь? А твоя мама — святая корова, ради которой все должны пахать?
Свекровь всплеснула руками, зашипела что-то про «неблагодарную девку». Игорь начал метаться между нами, как будто мог усадить нас за один стол и все решить криком.
Скандал был долгим, с обидами, которые копились годами. Вспоминалось все: как я сидела с его мамой после ее операции, как она потом говорила соседкам «ну да, невестка помогла, а что ей еще делать», как Игорь каждый раз вставал на ее сторону, даже в мелочах.
В аэропорт они уехали, хлопнув дверью. Я осталась в тишине, среди крошек на столе и запаха ее духов, который никак не выветривался.
Я впервые в жизни не проглотила обиду до конца. Она застряла внутри и стала чем-то твердым, как камень.
В следующие недели я жила будто в другой реальности. На работе стала тянуться к тем, у кого в глазах была такая же усталость. Мы пили чай в крошечной комнатке, где постоянно гудел старый холодильник, и делились историями.
Одна коллега рассказывала, как свекровь заставляла ее стирать вручную, «потому что машина портит ткань». Другая — как муж каждую копейку носит матери, а дети ходят в садик в чужих куртках. Я слушала и вдруг понимала: это не моя личная трагедия. Это какой‑то общий, старый сценарий, по которому нас пытаются заставить жить.
Я стала читать про деньги. Про то, как откладывать хотя бы понемногу, как считать расходы, как иметь свои, личные запасы. Вечерами, когда Игорь включал телевизор и делал вид, что ничего не случилось, я сидела за кухонным столом с тетрадкой и выводила столбики цифр. Своих ночных смен, премий, мелких подработок.
Потихоньку я перевела часть общих накоплений на свой отдельный счет. Не украла — я считала это возвратом своих сил, своих бессонных ночей. И нашла удаленную дополнительную работу: помогала заполнять документы для частной клиники в другом городе, все через электронную почту. Работала ночью, пока Игорь спал в зале перед экраном.
Сообщения от свекрови приходили регулярно: фотографии, где она в широкополой шляпе у бассейна, подписи вроде «Вот поработаешь еще — может, тоже когда‑нибудь выберешься». На одной она подняла бокал с ярким соком и написала: «Жизнь удалась». Я смотрела на эти картинки и чувствовала, как внутри вместо зависти растет злое, упрямое спокойствие.
С Игорем мы все чаще ссорились. Он говорил, что я стала холодной и черствой. Я отвечала, что устала быть тенью при его семье. В какой‑то момент мы начали спать в разных комнатах: он в зале, под мерцание экрана, я в спальне, где тикали часы и пахло мятным шампунем.
Бали превратился в наш семейный символ. Не остров, а пропасть между нами.
Однажды ночью, сидя за ноутбуком в тусклом свете настольной лампы, я увидела недорогой билет туда. Почти смешную цену на конец ее отдыха. Я долго смотрела на экран. В комнате было тихо, только за окном шуршали машины по мокрому асфальту.
Мысли складывались в ясную линию: если весь наш дом, каждый разговор и ссора крутятся вокруг его мамы и этого острова, то почему я должна вечно стоять в стороне? Почему не могу хотя бы раз в жизни оказаться в центре этой истории — но уже на своих условиях?
Я открыла свой отдельный счет. Там было не так много, но на билет и скромное жилье на пару ночей хватало. Я нажала кнопку оплаты и вдруг почувствовала, как будто изнутри лопнула тугая струна. Стало страшно и легко одновременно.
На работе я тихо взяла отпуск за свой счет. Никому особенно ничего не объясняла — только нашей старшей медсестре сказала, что мне нужно уехать. Она посмотрела внимательно и кивнула, как будто поняла больше, чем я сказала.
В день вылета Игоря дома не было, он ушел раньше, сославшись на срочные дела. Я собрала маленький чемодан: несколько платьев, шлепки, старый, но любимый купальник. На кухне оставила записку.
Я долго подбирала слова, мяла листок, переписывала. В итоге получилось так:
«Игорь. Если в нашей семье все крутится вокруг твоей мамы и Бали, я тоже хочу там побывать. Только не как фон, а как человек. Я уезжаю на несколько дней. Телефон отключу. Мне нужно понять, есть ли у меня своя жизнь, кроме роли рабочей лошади. Вернусь — решим, что дальше. Вика».
Когда я закрывала за собой дверь, в подъезде пахло сыростью и чьей‑то жареной картошкой. На лестнице кричал соседский ребенок. Все было таким же, как всегда, и только внутри все перевернулось.
В самолете, когда он оторвался от земли, я впервые за долгое время уснула без тревоги, даже не дожидаясь, пока стюардесса скажет про ремни. Телефон я выключила еще в зале ожидания и убрала глубоко в сумку.
Где‑то в этот момент Игорь, наверное, входил в пустую кухню и находил мою записку. А я летела навстречу теплу и соленому воздуху, не зная, вернусь ли в ту же самую жизнь, из которой улетела.
Первым, что ударило, был воздух. Теплый, влажный, с запахом соли, выхлопа мопедов и чего‑то сладкого, пряного — будто корица с дымом. Я стояла у выхода из аэропорта с маленьким чемоданом и ловила себя на том, что не чувствую ни восторга, ни счастья. Только пустоту и усталость, протянувшуюся из нашей кухни с запиской до этого жаркого тротуара.
Гостевой дом нашелся в боковой улочке, за высоким забором с облупившейся краской. Внутри — узкая кровать, вентилятор под потолком, тонкая простыня и запах сырости, смешанный с моющим средством. Рядом, за стеной из бамбука, виднелась другая жизнь: белые лежаки, ровный газон, фонтанчики, музыка. Там жила она.
Я вышла на улицу под вечер. Небо стало густо‑фиолетовым, вдоль дороги шипели жаровни, кто‑то жарил рис и лапшу, пахло чесноком и дымом. Я купила в маленьком кафе рис в бумажной коробочке, села на пластмассовый стул у обочины и услышала тонкий, знакомый смех. Обернулась — через дорогу, в воротах дорогого отеля, свекровь позировала на фоне пальмы, выставив ногу, а какой‑то парень с камерой просил: «Еще раз, еще улыбку». Она смеялась так легко, как будто в мире не существовало больниц, ночных смен и моей усталости.
Несколько дней я жила как тень. Утром шла к океану, сидела на песке чуть поодаль от отельных лежаков и смотрела, как она плавает, как выбирает блюда в ресторане, как переговаривается с соседями по столикам. Я ела фрукты, купленные у уличной торговки, и пыталась понять, чего хочу сама. Но в голове все равно крутились только привычные слова: «надо успеть», «надо помочь», «надо потерпеть». Слово «хочу» будто чужое.
На третий день я не выдержала.
Она лежала под зонтиком, в широкой шляпе, перелистывала журнал и что‑то писала на телефоне. Я видела, как ее лицо освещается голубоватым светом экрана. Представила подпись к новой фотографии: «Вот это жизнь». И меня словно дернуло.
Я прошла мимо охраны, почти бегом спустилась к воде. Песок был горячим, прилипал к ступням. Подошла к ее лежаку и просто встала рядом. Она подняла глаза, и сначала в них мелькнуло раздражение — мол, кто мешает. Потом узнала меня. Лицо вытянулось.
— Викочка?.. — она попыталась улыбнуться. — Ты чего тут? Тоже выбралась? Вот видишь, не зря старалась.
Я чувствовала на себе взгляды людей вокруг: кто‑то в ярком купальнике, кто‑то с книжкой. Океан шумел, но мне казалось, что слышно, как у меня стучит сердце.
— Я три месяца вкалывала, чтобы твою маму на Бали отправить, или как? — у меня сорвалось почти криком. — Дежурства через сутки, ночи без сна, подработки… Я падала на пол от усталости в нашей ванной, а ты мне писала: «Еще немного — и жизнь удалась».
Она дернулась, попыталась сесть ровнее.
— Не надо на публику, — прошипела. — Пойдем, поговорим спокойно.
— А я уже не хочу спокойно, — сказала я, чувствуя, как дрожат руки. — Я хочу вслух. Чтобы хоть раз кто‑нибудь услышал, сколько стоит ваш «рай». Я не твоя бесплатная помощница. Я жена твоего сына, а чувствую себя прислугой, которую даже не благодарят.
Она побледнела.
— Да как ты смеешь…
— А вот так. Больше я так жить не согласна. Ни один мой лишний час не пойдет на твои развлечения. Ни один.
— Вика?
Я услышала его голос так ясно, будто он всегда стоял за спиной. Обернулась. На кромке мокрого песка, в мятой рубашке, с серым от недосыпа лицом стоял Игорь. В руках — рюкзак, на запястье бирка от чемодана.
— Ты… здесь? — он растерянно переводил взгляд с меня на мать. — Я прилетел к тебе. Записку нашел. Мама написала, что ты куда‑то пропала… Я…
Мы втроем застыли у воды, как в нелепой семейной фотографии, только вместо улыбок — обнаженные нервы. Небо темнело, за горизонтом собирались тяжелые тучи.
Ночью гроза настигла остров. Ветер выл в щелях, пальмы сгибались, океан ревел так, что вибрировал воздух. Мы с Игорем не выдержали и вышли к воде, свекровь догнала нас у лестницы.
Молнии выхватывали наши лица по очереди: его — измученное, ее — упрямое, мое — чужое самой себе.
— Я держала его при себе, потому что боялась, — неожиданно выкрикнула она, перекрывая шум. — Боялась проснуться одна. Старой, никому не нужной. Вы оба не понимаете, каково это — когда всю жизнь живешь ради ребенка, а потом вдруг… пустота. Да, я давила на жалость. Да, я внушала ему, что без него погибну. А что мне оставалось?
Ветер бросил ей в лицо пригоршню песка. Она не вытерла.
— Мам… — Игорь шагнул к ней и остановился. — Ты всегда говорила, что тебе никто, кроме меня, не нужен. Что я у тебя один, и если я выберу жену, ты этого не переживешь. Ты хоть понимаешь, как страшно было? Я боялся, что, если встану на сторону Вики, как будто предам тебя. Как будто оттолкну.
Он повернулся ко мне, и в глазах впервые не было привычной обиды, только растерянность.
— А тебя я предавал каждый день, да? — хрипло спросил он.
Меня качнуло, будто волна ударила в грудь. Я вдруг ясно поняла: все это время я была не человеком, а топливом для их страха и вины.
— Я не хочу больше быть ни чьим утешением, ни чьей подстраховкой, — сказала я, чувствуя, как срывается голос. — Я хочу быть рядом с тобой не как удобная рабочая лошадь. Я хочу быть равным человеком. Чтобы у меня были не только обязанности, но и желания. Чтобы мои «хочу» не отменялись каждым маминым вздохом и твоим «надо потерпеть».
Молния полоснула над водой, на секунду осветив нас троих. В шуме дождя мои слова прозвучали почти шепотом, но я знала, что они услышали.
— Я домой в старую жизнь не вернусь, — выдохнула я. — Либо у нас будут другие правила, либо у нас не будет «нас». Отдельные деньги, четкие границы для тебя, — я посмотрела на свекровь, — и твое, Игорь, равное участие во всем, и в доме, и с родителями. Я не потяну двоих взрослых, которые боятся остаться одни.
Наступила тишина, в которой слышен был только рев волн.
— Ты меня что, из своей жизни вычеркиваешь? — сипло спросила свекровь.
— Я перестаю жить вместо тебя, — ответила я. — Остальное — твой выбор.
На следующий день она неожиданно съехала из своего роскошного отеля в маленький пансиончик через квартал от моего гостевого дома. Прошла мимо меня, не глядя, с чемоданом на колесиках, и только один раз бросила коротко:
— Мне надо подумать.
Игорь ушел в свой номер в том же отеле, но почти туда не заходил. Несколько дней он ходил, как маятник, между высоким забором, за которым жила мать, и моим скромным двориком. Иногда я видела его из окна: он садился на ступеньки у ворот, крутил в руках телефон, поднимал голову, будто собираясь войти, и снова вставал.
На четвертый вечер он все‑таки постучал.
Я открыла. Он стоял без букета, без подарков. В руках — потрепанная тетрадь.
— Я не буду просить тебя «забыть все», — сказал он сразу. — Я только хочу рассказать, что придумал. Ты слушаешь — и решаешь сама.
Мы сели за маленький стол у окна. Ветер нес запах моря и влажной земли.
— Я нашел подработку у нас, — он открыл тетрадь, где карандашом были исписаны строки и цифры. — Вечерами буду помогать на складе. Так мы быстрее расплатимся за квартиру. Без твоих ночных смен. Я хочу, чтобы ты больше не брала дополнительных нагрузок ради чьих‑то прихотей. И… — он сглотнул. — Я поговорю с нашим юристом, оформлю часть квартиры на тебя. Чтобы у тебя был дом не только на словах.
Я молчала, слушая, как стучит дождь по крыше.
— И еще, — продолжил он тише. — Я помню, как ты мечтала доучиться, пойти на курсы, стать специалистом, а не вечно бегать по отделениям, закрывая чужие дыры. Давай вернемся и вместе посчитаем, как это сделать. Я готов подстроить работу, сидеть с твоими родителями, когда им понадобится помощь. Не только с мамой заниматься.
— Ты правда думаешь, что несколькими словами можно все исправить? — спросила я.
— Нет, — честно ответил он. — Поэтому я не прошу прощения с расчетом, что ты сразу растаяла. Я прошу дать нам время. С проверкой. И с настоящими бумагами, не только обещаниями. Если я сорвусь, ты уйдешь. И я не смогу сказать, что не знал.
Я долго смотрела на него. Внутри поднималась то злость, то жалость, то усталость. Но где‑то совсем глубоко впервые за долгое время шевельнулась тихая надежда — не на чудо, а на то, что мне позволят быть собой.
— Хорошо, — сказала я. — Но мы все оформим. И с квартирой, и с деньгами, и с твоим участием в заботе о родителях. Не потому что я тебе не верю, а потому что я больше не хочу жить на чужих словах. Это будет наш год проверки.
Мы вернулись домой разными рейсами. Свекровь — еще через несколько дней. Она больше не звонила Игорю каждые полчаса, но иногда писала коротко: «Схожу в поликлинику сама», «Записалась в кружок». В ее голосе по телефону появилась усталость, но и какая‑то новая собранность, как у человека, который впервые в жизни учится сам о себе заботиться.
Мы с Игорем оформили долю квартиры на меня, прописали у нотариуса наши обязательства по уходу за родителями, разделили общие траты так, чтобы каждый видел, где его часть. Я ушла с одной из подработок, записалась на курсы, стала жить не только по графику «надо», но и по небольшим «хочу»: иногда просто спать днем, читать книгу, гулять.
Через год мы снова сидели в самолете на Бали. Ремни врезались в живот, мотор гудел, в проходе шуршали шаги. На коленях у Игоря лежал телефон, на экране — письма с подтверждением билетов на поездку для моих родителей в небольшой дом отдыха у моря. Купленные заранее, по обговоренному плану.
— Страшно? — спросил он вполголоса.
— Нет, — ответила я и вдруг поняла, что это правда. — Сейчас уже нет.
Бали больше не казался пропастью. Он стал точкой, в которой наш дом собрался заново: не вокруг чужих желаний, а вокруг нашего общего выбора. Я знала, что впереди еще будут ссоры, слезы, усталость. Но теперь у меня была своя жизнь, а не только чья‑то.
И если когда‑нибудь мне снова придется вкалывать ночами, это будет ради того, что мы выбрали вместе. А не ради чьей‑то чужой мечты, отправленной улыбающейся открыткой из рая.