В банке всегда пахнет чужими решениями. Смесь кофе из автомата, глянцевой бумаги и того особого стерильного спокойствия, которым людей усыпляют, когда собираются вежливо отказать.
Я пришла по делу простому — настолько простому, что даже неловко вспоминать, как уверенно я его формулировала по дороге: «Хочу открыть вклад. Или хотя бы посмотреть, что у меня там по старому счёту». Я несла с собой паспорт и привычное ощущение, что взрослые вещи делаются так же легко, как нажать кнопку лифта.
Девушка в окошке улыбалась профессионально. У неё были светлые, очень аккуратные ногти — будто она никогда не держала в руках ничего тяжелее банковской карточки.
— Назовите, пожалуйста, фамилию, имя, отчество, — сказала она.
Я назвала.
Она набрала.
На секунду её улыбка не исчезла, но стала как будто более тонкой. Как линия на экране кардиограммы, когда врач смотрит и молчит дольше обычного.
— Секундочку… — произнесла она и снова набрала что-то, чуть наклонив голову.
В банках всегда «секундочку» значит «сейчас будет странно».
— Так… — сказала она наконец и подняла на меня глаза. — У вас этот счёт закрыт.
Я даже не сразу поняла, что она сказала. Мозг вежливо попытался подставить другое слово: «закреплён», «заблокирован», «законсервирован» — что угодно, лишь бы не то, что прозвучало.
— Простите? — выдохнула я.
— Счёт закрыт. Вы уже закрывали этот счёт. — И добавила, словно меня утешая: — Это нормально, такое бывает.
«Нормально» — любимое слово людей, которые не собираются брать на себя ответственность за твою реальность.
— Я ничего не закрывала, — сказала я, и голос мой получился неожиданно ровным. — Никогда. Я даже не помню, что у меня вообще здесь был счёт… но раз он был — я точно его не закрывала.
Девушка снова улыбнулась — уже менее уверенно.
— Возможно, вы закрывали его в другом отделении… или через доверенное лицо… Подождите, я уточню.
Она встала и ушла куда-то вглубь. Я осталась на стуле напротив окна, где стояла искусственная пальма. Пальма выглядела устало. Мне показалось, она понимает.
Всё вокруг было слишком приличным: стекло, аккуратные буклеты, очереди по талонам. И на этом фоне особенно нелепо звучала мысль: кто-то сделал что-то от моего имени.
Девушка вернулась уже не одна — с женщиной постарше, в строгом жакете и с таким лицом, будто она умеет не моргать под давлением любых обстоятельств.
— Добрый день, — сказала женщина. — Я руководитель операционного офиса. Меня зовут Ирина Викторовна. Давайте посмотрим.
Мне вдруг стало стыдно. Как будто я пришла жаловаться на неправильную сдачу в магазине, а меня сейчас разоблачат: «Вы просто забыли, вот и всё». Такое ощущение бывает, когда тебя годами учат быть удобной: не создавать проблем, не спорить, не напрягать людей.
Ирина Викторовна открыла какие-то окна на экране, запросила паспорт, сверила данные.
— Да, счёт был закрыт… — произнесла она с той же интонацией, с которой объявляют прогноз погоды. — Закрытие оформлено… вот дата… подпись… Всё проведено по регламенту.
— По какому регламенту, если это не я? — спросила я и услышала, как мой собственный голос стал выше.
Ирина Викторовна подняла на меня взгляд.
— Вы утверждаете, что счёт закрывали не вы?
— Я утверждаю, что я не закрывала этот счёт, — сказала я. — И вообще впервые слышу, что я его закрывала.
Она поджала губы.
— Тогда нам нужно запросить копии документов, по которым проводилась операция.
— Запросите, — сказала я быстро. — Прямо сейчас.
И вот это «прямо сейчас» выдало меня с головой: внутри я уже чувствовала — если уйду и «позвоню позже», меня снова убедят, что «такое бывает». И я уйду домой с пустыми руками и с сомнениями в собственной памяти.
Ирина Викторовна кивнула, и в её кивке было что-то вроде уважения. Возможно, потому что я впервые в жизни выглядела человеком, который не собирается раствориться.
Мне распечатали заявление о закрытии. Обычный лист — белый, спокойный, без драматических эффектов. На нём стояли мои данные. Моё имя. Мой паспорт. Мой адрес.
И подпись.
Я наклонилась ближе.
Подпись была… вроде бы похожа. Вроде бы чья-то старательная попытка изобразить мою привычную петлю и хвостик. Но это была чужая рука. Я это знала так же точно, как знаю, что моё тело просыпается в шесть тридцать, а не в семь.
— Это не моя подпись, — сказала я.
Ирина Викторовна не возражала. Она просто сделала ту самую паузу, в которой взрослые женщины решают, насколько глубоко они готовы войти в твою проблему.
— Вы уверены?
— Абсолютно, — ответила я. — И я хочу знать, кто и как смог это сделать.
Она вздохнула.
— Я понимаю. Давайте по порядку. Операция проводилась в другом отделении. Вот номер. Мы можем сделать официальный запрос. Обычно это занимает несколько дней.
Несколько дней.
Слово «несколько» всегда звучит как «мы надеемся, вы остынете».
— Я хочу оставить заявление о спорной операции, — сказала я. — И запросить внутреннее расследование. И, если нужно, я подам заявление в полицию.
Девушка у окна на секунду перестала дышать.
Ирина Викторовна чуть заметно кивнула.
— Да. Это правильные шаги.
Она говорила «правильные шаги» так, будто в жизни всё ещё бывают правильные шаги, которые приводят к правильным дверям.
Пока они оформляли бумаги, я сидела и смотрела на свои руки. Пальцы дрожали. Не от страха даже — от какого-то тихого, вязкого омерзения. Как будто в мою жизнь кто-то залез грязными ботинками и прошёлся по ковру, который я так старательно пылесосила.
Когда я вышла из банка, город был прежним. Люди шли по делам. Кто-то смеялся. Автобус брызнул грязью на чьи-то ботинки. Всё было настолько обычным, что от этого хотелось закричать: у меня украли часть моей жизни — почему вы все идёте так спокойно?
Я шла домой и перебирала в голове даты. Дата закрытия счёта была напечатана жирно. Я прищурилась, чтобы запомнить её навсегда.
Девятое апреля.
Девятое апреля… девятое…
Я остановилась прямо на тротуаре.
Девятое апреля — это был день, когда я сидела в коридоре больницы и держала маму за руку. Мы ждали врача, и мама делала вид, что не боится, а я делала вид, что верю. У меня даже есть фотография того дня: моя ладонь на маминой ладони, белая плитка под ногами и тень от окна на стене.
Девятое апреля я не могла быть в банке.
Я не могла.
Я достала телефон, пролистала галерею, нашла фото. Там стояла дата. Я почувствовала облегчение — не потому, что мама была жива, а потому, что у меня был якорь реальности.
Значит, это точно не я.
Значит, кто-то другой.
Дома меня встретила тишина. Муж был на работе. Я сняла пальто, повесила, как всегда, на тот же крючок, и вдруг поймала себя на мысли: а кто ещё живёт в моей квартире, если моё имя можно использовать без меня?
Я прошла на кухню, включила чайник, чтобы занять руки. И в голове автоматически составился список людей, которые могли иметь доступ к моим документам.
Муж.
Свекровь — потому что она «однажды помогала мне с бумагами».
Моя бухгалтерия на работе — потому что я приносила копии паспорта и СНИЛС.
Риэлтор, когда мы оформляли аренду дачи на лето.
Ксерокопия, оставшаяся где-то в папке «на всякий случай».
Сколько раз в жизни мы говорим: «Да ладно, что там, обычная копия» — и улыбаемся, как будто мир честный.
Я открыла ящик, где лежали документы. Папка была на месте. Паспорт — у меня. Но…
Я вдруг вспомнила одну деталь.
Три месяца назад муж попросил мой паспорт «на минутку». Сказал: «Надо на твоё имя скидочную карту оформить в строймаркете, ты же там всё время берёшь краску». Тогда это показалось милым. И удобным. И вообще — какая разница.
Я помню, как он стоял у стола, аккуратно переписывал мои данные, прикусывая кончик ручки. Он выглядел таким домашним, таким своим.
И теперь эта картинка вдруг обросла чёрными волосками подозрения.
Я села, уставившись в чайник, который уже вскипел и молчал, как человек, который видел лишнее.
Мне хотелось позвонить мужу сразу. Но я… не позвонила.
Потому что если ты звонишь сразу, ты слышишь не правду, а реакцию. А мне нужна была правда. Нужны были факты. И мне, честно говоря, нужно было время, чтобы привыкнуть к мысли: я могу не доверять тому, кого люблю.
Когда муж пришёл вечером, он принёс хлеб и какой-то смешной маленький десерт «к чаю». Он поцеловал меня в висок, спросил: «Как день?» — и пошёл мыть руки.
Вот так выглядит предательство в быту. Оно не входит с грохотом. Оно приходит с хлебом.
Я наблюдала за ним, как наблюдают за человеком в кино, когда понимают: этот герой скоро скажет что-то важное. И ты вцепляешься в кресло.
— Я сегодня была в банке, — сказала я.
Он повернулся.
— Зачем?
— Хотела открыть вклад. — Я старалась говорить спокойно. — Мне сказали, что я уже закрывала счёт. На моё имя. И… подпись там не моя.
Он моргнул.
— В смысле — не твоя?
— В прямом. Кто-то закрыл счёт от моего имени.
Муж рассмеялся. Не громко, коротко — тем смехом, которым люди сбрасывают напряжение, когда не знают, что сказать.
— Да ну… бред какой-то. Может, у них ошибка.
— Это не ошибка, — сказала я. — У них есть заявление. С моими данными. И подпись… подделана.
Он сел за стол, потер лицо ладонями.
— Ты уверена, что не закрывала? — спросил он осторожно, как будто я могла забыть.
— Девятое апреля я была в больнице с мамой, — сказала я. — У меня есть фото. И… я точно знаю свою подпись.
Он замолчал. И в этой тишине было что-то неровное. Как будто он мысленно перебирал варианты ответа.
— Может, мошенники… — начал он. — Сейчас же всякое…
— Мошенники не знают мой адрес и паспорт, — сказала я. — И не умеют рисовать мою подпись «почти как настоящую». Мошенники обычно берут быстро. А тут… это оформляли в отделении. Лично.
Муж сглотнул.
— Ты думаешь… это я? — спросил он, и голос у него стал обиженным.
И вот это было почти мастерски — сразу перевести разговор в плоскость моих чувств, моей «подозрительности», моей «обиды». Так делают люди, которые очень хотят, чтобы ты начала оправдываться.
Я посмотрела на него. Долго.
— Я пока ничего не думаю, — сказала я. — Я хочу понять, кто. И как.
Он выдохнул и поднялся.
— Слушай… давай без вот этого. У тебя просто нервы. Ты всегда накручиваешь. Разберёмся.
«Ты всегда накручиваешь» — это как плед на голову. Накрыл — и всё, ты уже не человек, ты «эмоция».
Я не стала спорить. Я кивнула, словно согласилась. И впервые в жизни почувствовала, как во мне рождается холодная часть меня — та, которая умеет ждать.
Ночью муж спал, раскинув руки, как ребёнок, которому не снится ничего плохого. А я лежала рядом и думала: где проходит граница между любовью и глупостью.
Утром я позвонила в отделение, где закрывали счёт. Мне сказали: «Информацию по телефону не предоставляем. Приходите с паспортом».
Я пошла.
Это отделение было на другом конце города. Я ехала туда в метро и смотрела на людей: кто-то листал новости, кто-то ел булочку, кто-то ругался по телефону. И каждый из них жил в своей правде. А я ехала в свою — чужую подпись.
В отделении меня встретила женщина с усталым лицом. Она проверила мои данные и сказала:
— Да, закрытие было у нас.
— Кто закрывал? — спросила я.
— Клиент лично. Предъявлен паспорт.
У меня внутри что-то мягко ударилось о ребра.
— Какой паспорт? — спросила я, и мне пришлось усилием удержать голос.
— Ваш. — Она нахмурилась. — Система показывает: паспорт предъявлен, данные совпадают.
— Паспорт у меня на руках. — Я положила его на стойку. — Он всегда был у меня. Я не теряла. Не давала. Не приходила.
Женщина посмотрела на паспорт, потом на меня, потом опять на экран.
— Возможно… — начала она. — Возможно, был предъявлен документ, похожий на ваш.
Слово «похожий» звучит, как издевательство.
— У вас есть камеры? — спросила я.
Она выдохнула.
— Камеры есть. Но доступ к ним — через службу безопасности. Вам нужно официальное обращение.
— Оно уже есть, — сказала я. — Я оставила заявление. И хочу, чтобы вы подняли видео.
Женщина чуть смягчилась.
— Хорошо. Давайте сделаем так: я оформлю внутреннюю заявку. Служба безопасности свяжется с вами.
— Когда? — спросила я.
Она пожала плечами.
— В течение… нескольких дней.
Опять.
Я вышла из банка и почувствовала, что внутри меня вместо паники начинает формироваться злость. Тихая. Плотная. Злость взрослого человека, которого попытались сделать дурой.
Вечером я сказала мужу, что задержусь на работе. А сама пошла к свекрови.
Свекровь открыла дверь быстро, будто ждала.
— Ой, ты? — удивилась она слишком громко. — Проходи, проходи. Чай?
У неё всегда был чай. Чай у свекровей — это инструмент. Как у врачей стетоскоп.
Я прошла на кухню. Она суетилась, ставила чашки, раскладывала печенье. И говорила без остановки: про соседку, про давление, про цены. Будто словами можно закрыть любые вопросы, как крышкой кастрюлю.
— Я была в банке, — сказала я, когда она наконец села.
Свекровь подняла брови.
— И что?
— Мне сказали, что я закрывала счёт. В апреле. Подпись не моя.
Свекровь замерла на секунду. Совсем на секунду. Но я увидела. И этого было достаточно.
— Да что ты говоришь… — протянула она и взяла чашку обеими руками. — Сейчас везде мошенники. Ужас какой.
— Мошенники не бывают настолько семейными, — сказала я, и голос у меня стал мягким. — Скажите честно: вы брали мои документы?
Свекровь рассмеялась.
— Какие документы? Зачем?
— Вспомните. Вы говорили: «Дай копию, я помогу оформить страховку». Или… что-то ещё.
Она махнула рукой.
— Ой, ну было… Ну давала ты мне копию. И что? Это же копия. Не паспорт. Господи, какая ты впечатлительная.
Я смотрела на неё и понимала: вот она, точка. Здесь, на этой кухне, где печенье и чай. Здесь решается, будет ли меня дальше обманывать «семья», прикрываясь заботой.
— Копии достаточно, — сказала я. — Если есть человек, который умеет рисовать подписи.
Свекровь поставила чашку.
— Ты на что намекаешь? — голос у неё стал холоднее.
— Я намекаю на то, что мою подпись подделали. И я хочу знать, кто это сделал.
Она молчала. А потом вдруг улыбнулась — не теплой, а той улыбкой, которую включают, когда собираются атаковать.
— Ты всегда была… сложной девочкой, — сказала она. — Всё тебе кажется. Всё ты подозреваешь.
Сложной.
Я вспомнила, как муж называл меня «накручивающей». И вдруг мне стало ясно: это их семейный язык. Так они подписывают женщин — чтобы потом удобно было их не слышать.
— Сложной я стала сегодня, — сказала я. — Потому что подпись не моя. И счёт закрыт не мной. И я не уйду отсюда, пока не пойму, что происходит.
Свекровь резко встала.
— Не устраивай сцены. — Она говорила тихо, но в голосе уже звенела власть. — Павел — мой сын. И если ты сейчас начнёшь… ты сама всё разрушишь.
Вот оно.
«Ты сама всё разрушишь» — как будто дом горит, а виновата та, кто заметила дым.
Я вышла от неё с ощущением, что в груди у меня появилась маленькая металлическая пластинка. Холодная. Она защищала меня от их слов.
На следующий день мне позвонили из службы безопасности банка.
Голос был мужской, сухой.
— По вашему обращению. Мы подняли записи видеонаблюдения за девятое апреля. Закрытие счёта производилось человеком, внешне похожим на вас, но… — он сделал паузу, — при внимательном просмотре видно, что это другой человек.
У меня подкосились ноги.
— Другой? — переспросила я.
— Да. По росту, по манере держаться, по голосу… Мы не можем передать вам видео напрямую, но готовы предоставить его по запросу правоохранительных органов.
— То есть… — я вдохнула, — это мошенничество?
— Мы считаем, что да, — сказал он. — Вам нужно обратиться в полицию.
Я положила трубку и долго сидела, глядя в стену. Меня трясло. Не от страха даже. От того, что реальность оказалась хуже, чем «ты накручиваешь».
Это была не моя фантазия. Это было сделано. Холодно. По документам. С подписью.
И кто-то был настолько близко, что имел мои данные.
Я пошла в полицию.
В участке пахло мокрой одеждой и усталостью. Дежурный слушал меня без особого удивления. Кажется, он слышал все истории мира.
— Паспорт вы не теряли? — уточнил он.
— Нет.
— Карты не передавали?
— Нет.
— Копии паспорта кому-то давали?
Я замолчала. Потому что «кому-то» — это слишком общее. Я давала копии «семье». Я давала копии «по работе». Я давала копии «да ладно, что там».
— Да, — сказала я честно. — Дома.
Он кивнул, как человек, который и так знает конец.
После заявления я вышла на улицу и почувствовала странное облегчение. Как будто я наконец назвала это вслух: со мной сделали что-то плохое. И это не стыдно. Стыдно — молчать.
Когда я вернулась домой, муж уже был дома. Он сидел на диване, листал телефон. Увидев меня, улыбнулся привычно, но улыбка не дошла до глаз.
— Ты где была? — спросил он.
— В полиции, — сказала я.
Он застыл.
— Зачем?!
— Потому что банк подтвердил: счёт закрывал другой человек. По моим данным. И подпись подделана.
Муж встал резко, как будто его ударили.
— Ты серьёзно? — голос у него сорвался. — Ты… ты на нас… заявление написала?!
— Я написала заявление о мошенничестве, — сказала я. — Потому что кто-то использовал моё имя. И я хочу узнать кто.
Он ходил по комнате, размахивая руками.
— Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты понимаешь, что это может… это может… — Он запнулся. — Это же семья!
— Семья не подделывает подписи, — сказала я тихо.
Он остановился. И на секунду его лицо стало чужим. Будто он снял маску «хорошего мужа» и не успел надеть обратно.
— Ты ничего не докажешь, — сказал он вдруг. Спокойно. Почти нежно. — Понимаешь? Ничего.
Я почувствовала, как воздух стал густым.
— Что ты сказал? — спросила я.
Он опомнился, попытался улыбнуться.
— Я сказал… что это сложно. Там же система. Камеры… кто тебе даст…
Я смотрела на него и понимала: он знает больше, чем говорит. И его страх — не за меня. Его страх — за себя.
Я прошла в спальню, закрыла дверь, села на край кровати. И впервые за долгое время дала себе разрешение: не быть удобной.
Утром, пока муж был в душе, я взяла его ноутбук. Я не горжусь этим. Но в тот момент у меня внутри было другое чувство: не «я шпионка», а «я спасаю себя».
Пароль был простой. День рождения его мамы. Конечно.
Я открыла почту. И в поиске набрала слово «доверенность». Потом — «счёт». Потом — «закрытие».
И нашла письмо.
Тема была невинной: «Документы».
Внутри — вложение: скан заявления о закрытии счёта. Моё имя. Чужая подпись.
И ещё одно вложение — квитанция о снятии наличных.
Сумма была… не огромной. Но достаточной, чтобы захотеть спрятать её «тихо». Достаточной, чтобы сделать это не ради «ошибки», а ради цели.
Я сидела и смотрела на экран, и у меня было ощущение, будто кто-то осторожно снял с меня кожу, и я осталась голой внутри собственной жизни.
В этот момент я услышала, как муж говорит по телефону в ванной — тихо, но я уловила.
— Мам, она что-то копает… Да… Нет, я сказал, что это мошенники… Ты только не паникуй… Да, я понимаю… Нет, не надо сейчас… Я сам.
Мам.
Я закрыла ноутбук. Руки у меня были ледяные.
Когда муж вышел, я сидела на кухне и ждала. Передо мной лежал распечатанный скрин письма — я успела отправить его себе и распечатать в ближайшем копицентре, пока он мылся. Это было смешно: я, взрослая женщина, как героиня дешёвого детектива, с бумажкой в руках. Но именно бумажка давала мне опору.
— Нам надо поговорить, — сказала я.
— Да, — сказал он осторожно. — Конечно.
Я положила лист на стол.
— Объясни.
Он посмотрел. И лицо его не «удивилось». Оно… осело. Как дом, у которого убрали подпорку.
— Где ты это взяла? — спросил он.
— Не важно. Объясни, почему в твоей почте заявление с моей подписью, которую я не ставила.
Он сел. Потёр лоб.
— Ты всё неправильно поняла, — сказал он автоматически.
— Я правильно поняла, что ты использовал мои данные, — сказала я. — И что ты говорил с мамой об этом. Я слышала.
Он молчал.
И в этом молчании было всё: признание, усталость, злость, привычка.
— Зачем? — спросила я. — Ради чего?
Он выдохнул.
— Ты бы не дала, — сказал он наконец.
Вот так просто.
Не «я виноват». Не «прости». А «ты бы не дала».
— Что… я бы не дала? — уточнила я, и голос мой стал почти безжизненным.
Он посмотрел на меня, и в его глазах было раздражение — как будто я мешаю ему жить.
— Деньги, — сказал он. — Мне нужно было закрыть вопрос.
— Какой вопрос?
Он замолчал. Потом сказал, глядя в сторону:
— У меня есть ребёнок.
Мир стал очень тихим. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть.
— Что? — выдохнула я.
— До тебя. — Он произнёс это так, будто «до тебя» — это индульгенция. — Понимаешь… там… было сложно. Я помогал. Потом перестал. Потом снова… она начала… требовать. Угрожать. Я решил закрыть всё разом.
— И решил закрыть моим именем? — спросила я.
— Это же просто счёт… — пробормотал он. — Я хотел, чтобы ты не знала. Ты бы… истерила.
И вот тут я поняла: дело даже не в ребёнке. И не в том, что он скрывал. Дело в том, что он считает меня человеком, которого можно обойти, обмануть, поставить подпись за него — потому что «она истерит».
— Ты подделал мою подпись, — сказала я медленно. — Ты использовал мои документы. Ты втянул меня в преступление. Ради «закрыть вопрос».
Он поднял руки.
— Не драматизируй.
Я улыбнулась. Нервно. Коротко.
— Я уже была в полиции, Паша, — сказала я. — И банк подтвердил, что это другой человек на видео. Это уже не драма. Это факт.
Он побледнел.
— Ты что… — прошептал он. — Ты… ты правда…
— Правда, — сказала я. — Потому что я больше не хочу жить в твоих «не драматизируй». Я хочу жить в реальности.
Он вскочил.
— Ты же понимаешь, что ты сейчас всё… — начал он.
— Разрушаю? — подсказала я. — Да. Только не «я разрушаю». Это вы разрушили, когда решили, что моё имя — это удобный инструмент.
Он смотрел на меня, и я видела: он всё ещё думает, что можно вывернуться. Что можно надавить. Что можно сделать меня виноватой.
Я встала.
— Я ухожу, — сказала я. — И дальше будет так: либо ты сам идёшь и признаёшься, что это сделал ты, и закрываешь это юридически так, чтобы у меня не было проблем. Либо это сделаю я — через следствие.
— Ты не посмеешь, — сказал он, и в голосе уже была угроза.
— Я уже посмела, — ответила я.
Я собрала вещи быстро. Неловко. Молча. Он ходил за мной, то умолял, то ругался, то снова пытался сделать вид, что «всё нормально».
А я вдруг чувствовала странное спокойствие. Как будто внутри меня наконец появилась опора — не на него, не на «семью», не на свекровь с печеньем, а на себя.
На лестнице я остановилась и подумала: сколько женщин живут так — с чужими подписьми на своих документах, с чужими решениями на своей жизни, с чужим «ты накручиваешь» на своих страхах.
Я вышла на улицу. Было холодно. Но воздух казался настоящим.
Через неделю мне позвонили из банка: сказали, что готовы сотрудничать со следствием. Ещё через две недели меня вызвали дать объяснения. Ещё через месяц муж прислал сообщение: «Давай поговорим спокойно». Ещё через два — его мама написала мне: «Ты неблагодарная. Мы для тебя всё».
Я не ответила.
Я сняла маленькую квартиру. Купила себе новую кружку. И однажды утром поймала себя на том, что впервые за долгое время я не прокручиваю в голове чужие оправдания.
Я просто пью кофе.
Иногда я вспоминаю ту подпись — чужую, но старательно похожую. И мне хочется сказать себе прежней: это не ты сошла с ума. Это они так жили.
Сейчас у меня другое правило.
Если кто-то говорит: «Не драматизируй» — я смотрю на свои документы. На своё имя. На свою подпись. И выбираю себя.
Потому что имя — это не строка в системе.
Это ты. И твоя жизнь.
И больше никто не имеет права подписывать её вместо тебя.