Когда двери лифта закрылись за мной, я впервые за сутки выдохнула. В голове все еще звенели мониторы, писк капельниц, обрывки чужих стонов. Пахло больничным хлоркой и железом, даже когда я уже стояла в нашем идеальном подъезде, где всё вылизано до блеска.
Я всегда мечтала о такой жизни. Высотный дом, теплый пол, посудомоечная машина, муж в выглаженной рубашке, ребёнок под сердцем. Никаких скандалов на всю улицу, никаких маминых слёз на кухне, никаких отцовских исчезновений «помогать старшему сыну», когда мы с мамой считали мелочь на хлеб. Всё по расписанию, всё под контролем.
Я была тридцатилетним врачом-реаниматологом и гордилась этим словом, как медалью. Я вырвалась. Я выбралась. И с самого начала нашего с Игорем брака я чётко сказала: никакого совместного быта с его прошлой жизнью. Дети — святой долг, но не мой. Я не его мать, не их мать, я не собираюсь залатывать чужие дыры.
Игорь тогда кивал, гладил меня по волосам и говорил: «Анна, я всё понял. Они живут с Марией, мы им помогаем деньгами, но ты не обязана…» Я вцепилась в эти слова, как в спасательный круг.
Когда я открыла дверь квартиры, в глаза ударил тёплый тусклый свет с кухни и запах заваренного чая. Не наш привычный вечерний уют, а какая-то напряженная пауза. В коридоре было слишком тихо, даже холодильник будто притих.
Игорь сидел за кухонным столом, склонившись над телефоном. Лицо серое, как больничная стена, пальцы дрожат. Он поднял на меня глаза — и я сразу поняла: сейчас что-то случится, что-то, от чего мой аккуратно выстроенный мир треснет.
— Анна… — голос охрипший, будто он час кричал. — Сядь, пожалуйста.
Я не села. Скинула сумку на стул, привычно проверила рукой живот под свитером. Ребёнок шевельнулся — короткий толчок, как напоминание, что я теперь не одна.
— Говори, — сказала я. — У меня за сегодня две остановки сердца, я устала, как собака. Только без прелюдий.
Он сглотнул.
— Мария… заболела. Серьёзно. Ей нужно длительное лечение, за границей. Она уезжает, а Лёне и Саше… им некуда. Родители её немощные, сестра с грудным ребёнком. Им больше не к кому идти. Только к нам.
Слово «нам» ударило, как пощёчина.
— К НАМ? — я даже не узнала свой голос. Он стал чужим, резким. — И что ты от меня хочешь?
— Анна, — он поднялся, сделал шаг ко мне. — Это ненадолго. На пару недель, максимум на месяц. Пока всё устроится. Дети ни в чём не виноваты.
Я рассмеялась. Сухо, отрывисто.
— Я не должна заниматься проблемами твоих отпрысков от бывшей жены, — каждое слово отдавало металлическим привкусом. — Мы договаривались, Игорь. С самого начала. Ты помнишь?
Он опустил глаза. И в этом движении было что-то виноватое — слишком виноватое для новости, которую «только что» сообщили.
Холодок пробежал по позвоночнику.
— Сколько ты знал? — спросила я тихо. — Неделю? Месяц?
Он молчал.
— СКОЛЬКО?
— Пару месяцев, — выдохнул он. — Они сначала думали, что это можно вылечить здесь… Я не хотел тебя нагружать. Беременность, работа… Я надеялся, что как-нибудь решится. Я искал варианты.
«Ты мне лгал», — прозвучало в моей голове, как удар дефибриллятора. Громко, явно, без шанса отмахнуться.
— Ты мне лгал, — уже вслух повторила я. — ДВА месяца ты жил со мной в одной кровати, улыбался, целовал живот и… выбирал между своими ребёнком и… теми.
Слово «те» вырвалось, как яд. Я сразу почувствовала, как от него внутри поднимается тошнота — от себя самой.
— Анна, это не выбор. Они все мои дети, — он попытался взять меня за руку, но я отдёрнула. — Я просто не знал, как…
— Ты знал, КАК, — перебила я. — Надо было подойти и сказать: «Анна, наши договорённости больше не действуют. В мою идеальную новую жизнь сейчас въедет старая, со всем своим багажом». А ты решил сначала всё устроить тихо, а меня поставить перед фактом, когда уже некуда деваться.
В кухне запах чая смешался с чем-то кислым, нервным. Тиканье часов стало невыносимо громким.
Мы долго спорили. Точнее, я говорила, он оправдывался. Про то, что Мария одна не справится. Про то, что Лёне тяжело, она подросток, Саше всего девять. Про то, что он не может бросить собственных детей.
Я слушала и чувствовала, как где-то внутри меня медленно закрывается дверь. Скрипит, сопротивляется, но закрывается. Не к детям — к нему.
В конце концов я сказала:
— На пару недель. Слышишь? ПАРУ. НИКАКИХ «ПОТОМ УВИДИМ». Я не их мать, и никогда ей не буду. Они приезжают в гости. Временно. И ты им это объясни.
Он кивнул с такой облегчённой благодарностью, что мне стало ещё противнее. Как будто я поступила благородно, а не просто выбрала меньшее зло для собственной репутации: жену, выгнавшую детей мужа, в нашем кругу не простят.
Дети приехали через два дня.
Сначала в коридор вошли чемоданы — потёртые, чужие. На одном болталась розовая лента, на другом — наклейка в виде мультипликационного героя. Запах чужого дома — сладкий, немного выветрившийся парфюм Марии, стиральный порошок, не наш, с резким цветочным ароматом — ворвался в нашу стерильную квартиру.
Лена вошла первой. Высокая, уже почти женщина, в узких тёмных джинсах и огромном свитере с вытянутыми рукавами. Волосы собраны в небрежный пучок, на лице — ни тени эмоций. Она просто окинула меня взглядом, холодным, изучающим, и отвернулась, как будто смотрит сквозь стекло.
Саша, наоборот, прилип к Игорю, как маленькая обезьянка. Щёки красные от дороги, глаза блестят.
— Пап, а где я буду спать? А у нас будет кошка? А Анна, вы… вы любите макароны с сыром?
Он говорил быстро, сбиваясь, будто боялся, что его перебьют и выгонят.
— Проходите, — сказала я. Голос предательски дрогнул, но я взяла себя в руки. — Обувь туда, куртки сюда. У нас в квартире порядок, и я очень прошу его соблюдать.
Лена медленно разулась, поставила ботинки идеально ровно, демонстративно правильнее, чем нужно. Саша бросил кроссовки где попало. Я посмотрела на Игоря. Он сразу наклонился к сыну:
— Саш, смотри, как Анна просила. Дома у нас теперь так.
«Теперь» обожгло.
Первый вечер превратился в столкновение привычек. Я привыкла к тишине после тяжёлых смен. К телевизору, который никто не включает. К тому, что тарелки сразу попадают в посудомоечную, а не нарастают липкой горкой в раковине. К тому, что никто не бегает по коридору.
Лена закрылась в выделенной ей комнате и захлопнула дверь с такой аккуратной решимостью, что я почти услышала невысказанное: «Это мой последний кусочек мира, и ты туда не войдёшь». Саша носился между кухней и гостиной, что-то спрашивал, ронял ложки. Я чувствовала, как у меня ноет поясница, тянет живот, и каждый его визг отзывался в висках.
Игорь метался между нами, как пожарный с одним ведром на два пламени.
— Анна, ну что ты так строго к девочке, она только приехала… Лён, ну не хлопай дверьми, Анна устала, она беременна… Саш, не приставай к Анне с вопросами, иди ко мне, давай я тебе покажу, где у нас книги…
Он пытался быть мостом, а в итоге только усиливал пропасть. Когда он защищал детей от моих правил, я чувствовала себя чужой в собственной квартире. Когда шёпотом просил Лёну «не раздражать Анну», в её глазах я становилась чудовищем, которому нужно угодить.
На следующий день я ушла на смену с облегчением, как будто сбежала. В отделении всё было по-прежнему: аппараты, мерцание ламп, запах антисептика. Здесь я знала правила и цену каждой ошибки.
К вечеру мне передали новую пациентку: женщина без документов, пострадавшая в дорожной аварии. Без лица почти — всё в бинтах, только глаза видны были при поступлении, потом и их закрыли. Мы ввели её в медикаментозный сон, тело подключили к аппаратам, имя в истории болезни заменили на сухое «Неустановленная».
Когда я вошла в палату, меня накрыла странная волна узнавания. Как будто я уже была здесь с ней. Как будто знала её. Нелепость, конечно. Лицо скрыто, голоса я не слышала. Но я стояла у кровати, слушала равномерный шум аппарата искусственного дыхания, и какая-то часть меня шептала: «Посмотри внимательнее. Это не просто пациентка».
Я тряхнула головой, отгоняя глупость. Профессионализм — это когда ты не даёшь своим фантазиям мешать делу. Я проверила показатели, внесла данные в историю, отдала распоряжения сестре. Рациональность — мой единственный щит.
По дороге домой я купила самое необходимое: ещё одно бельё на детскую кровать, дополнительные полотенца. Игорь потом переведёт деньги, сказала я себе. Это всё временно. Пару недель — и всё закончится.
Но уже через несколько дней стало ясно: ничто не заканчивается.
Марии так и не оформили выезд. То бумаги на обследование задержались, то клиника за границей запросила дополнительные заключения. Игорь говорил по телефону в другой комнате, шёпотом, но я всё равно слышала отдельные слова: «перенесли», «подготовка», «надо доплатить».
Однажды ночью, когда он принял душ и оставил в ванной свои брюки, я машинально взяла со стола его банковскую карту, чтобы положить в кошелёк, и взгляд упал на сообщение в телефоне. Выписка по счёту: крупный перевод в заграничную клинику. Сумма, за которую можно было бы сделать хороший ремонт в комнате нашего будущего ребёнка.
Я не стала читать дальше. Мне и этого хватило. В моей голове мгновенно встала мамино лицо: белое, застывшее, когда она узнала, что отец потратил все накопления на спасение «того» сына от первой жены. Тогда нам с мамой не хватало буквально на еду. Я клялась, что никогда не позволю, чтобы мои дети оказались на обочине чужой истории.
И вот, я стою в нашей дорогой ванной, держу в руках телефон мужа, в животе шевелится мой ребёнок, а деньги уходят туда — в чью-то другую жизнь, где есть другая женщина и двое уже родившихся детей, требующих всё.
Я поймала себя на том, что почти не разговариваю с малышом. Раньше я гладила живот и шептала что-то, как делали роженицы в отделении. Теперь я относилась к беременности как к состоянию, из-за которого я особенно уязвима. Лишний повод на меня давить.
Лена тем временем рылась в шкафах Игоря, и однажды вечером я застала её с толстой папкой в руках. Она сидела на полу в гостиной, вокруг неё лежали развернутые листы бумаги.
— Это не твои вещи, — сказала я. — Положи на место.
Она вскинула на меня глаза — в них горели злость и… торжество?
— Это папины, — ответила она. — И мамины. У меня такое же право это читать, как у него.
На полу я увидела письма. Его почерк — уверенный, наклонённый, тот самый, которым он подписывал мне открытки на праздники. «Я никогда не брошу наших детей…» — успела я прочитать на одном листе, прежде чем Лена торопливо закрыла папку. Между бумаг мелькнуло слово «завещание».
У меня перехватило дыхание. Для Лены это было доказательство: отец принадлежит им. Не мне. Не нашему будущему ребёнку. Она будет бороться за него — это читалось в каждом её движении.
Я всё чаще ловила себя на том, что дома мне не хватает воздуха. Как будто стены, покрашенные в светлые спокойные тона, давят. Как будто чужие вещи расползаются по полкам, вытесняя мои.
Кульминацией первой недели стала история с Сашей.
Мне позвонила классная руководительница во время моей короткой передышки в ординаторской. Голос строгий, сдержанный.
— Анна Сергеевна, это школа. У Саши произошёл неприятный инцидент. Он подрался, мальчики его… обзывали. Словом, нам нужно, чтобы кто-то из взрослых пришёл сегодня после уроков. Папу мы не дозвонились.
Первая мысль была: «Это не моя обязанность». Вторая — более холодная: если никто не придёт, это будет пятном на репутации Игоря. «Не следит за детьми, мачехе всё равно…»
Я пришла.
Школьный коридор пах дешёвыми духами и варёной капустой из столовой. В учительской было душно. Учительница, социальный педагог и ещё какая-то женщина в строгом жакете сидели напротив меня и Саши, как маленькой комиссии.
— Ребёнок и так в сложной ситуации, — говорила социальный педагог, глядя на меня поверх очков. — Новая семья, новая женщина в доме. Он чувствует себя… приживалой. Это слово, к сожалению, звучало в классе. Мы, конечно, проведём беседу с детьми, но и вам нужно уделить ему больше внимания. Особенно вам, как… ну… новой маме.
Я почувствовала, как Саша съёжился рядом на стуле.
— Я ему не мать, — чётко сказала я. — У него есть мать.
— Но вы живёте с его отцом, — вмешалась учительница. — Понимаете, общество всё равно будет воспринимать вас как родительскую фигуру. Было бы странно, если бы вы отстранились. Злая мачеха — это же… ну, вы понимаете, какой образ.
Слова «злая мачеха» ударили, как пощёчина. Я ехала сюда, чтобы закрыть дыру в чужой ответственности, а вышло, что я уже по умолчанию виновата. Я не выбирала эту роль, но её на меня уже навесили.
На обратном пути Саша молчал, глядя в окно. У подъезда он вдруг тихо сказал:
— Анна, а вы… вы меня правда не любите?
Я посмотрела на его тонкую шею, на рюкзак, который болтался на одной лямке. Внутри всё сжалось. Я вздохнула.
— Саша, я взрослая, я не обязана никого любить только потому, что так удобнее. Я стараюсь, чтобы у нас дома был порядок, чтобы тебе было безопасно. Этого пока достаточно.
Он кивнул, но в его глазах я увидела тот же немой вопрос, который когда-то был у меня, когда отец уходил «к тому сыну». Почему я — хуже?
Вечером, закрываясь в ванной, я смотрела на своё отражение в зеркале и думала: если я останусь мягкой, меня сломают. Если я соглашусь, эта чужая жизнь окончательно вытеснит мою.
Я провела ладонью по животу.
— Я не позволю, — прошептала я своему ещё не рождённому ребёнку. — Я не дам чужим детям и чужой женщине разрушить нашу жизнь. Даже если ради этого придётся разрушить сам брак.
Снаружи послышался смех Саши, глухой стук двери в Ленину комнату, голос Игоря. Квартира, которую я считала крепостью, превратилась в поле тихой войны. А где-то в больнице, в полутёмной палате, дышала через аппарат женщина без имени, связанная со мной ниточкой, которую я ещё боялась признать.
Состояние безымянной женщины ухудшилось почти внезапно. Утро началось с привычного запаха хлорки и кислого пота в коридоре, а к обеду реанимация уже звенела тревогой. Сирена монитора, сбивчивое дыхание через аппарат, медсестра с побелевшим лицом:
— Анна Сергеевна, врач сообщил: нужно готовить к сложной операции.
Я механически заправляла простыню, проверяла катетеры, подписывала согласия вместо отсутствующих родственников. И в этот момент в палату вошёл мужчина в сером пиджаке, пахнущий улицей и табаком, — следователь.
— Личность установили, — сказал он, не глядя на меня, больше на тело, привязанное к аппаратам. — Мария Погодина. Родственников разыскиваем, бывший муж… тут недалеко живёт, кстати.
Фамилия ударила в солнечное сплетение. Голос внутри тонко пискнул: совпадение. Но фотография в деле, чуть смятая, с усталой, знакомой улыбкой, не оставила шансов. Я смотрела то на снимок, то на обескровленное лицо на подушке и не могла совместить.
Мария. Та самая, о которой я говорила шёпотом и сквозь зубы. Женщина, чьими детьми я отказывалась заниматься. Всё это время она лежала в трёх коридорах от моего кабинета, а я ставила ей капельницы, вытирала кровь и ругалась на медсестёр, не зная, кому спасаю жизнь.
Я подписалась в истории болезни и солгала следователю:
— Я не знаю её семью. У нас много пациентов.
Я солгала и Игорю. Вечером он звонил с работы, жаловался на усталость, спрашивал, как я себя чувствую. Я слушала его голос и думала: если скажу сейчас, он сорвётся, побежит в больницу, дети… В нашей и без того хрупкой квартире начнётся хаос, который я не выдержу. Мой ребёнок не выдержит.
Профессиональный долг тянул в одну сторону, семейный страх — в другую. Я лежала ночью, слышала мерный стук часов и собственный пульс в ушах и повторяла: я не обязана разрушать свою жизнь ради чужой. Даже если эта чужая — его бывшая.
Позже я узнала, что в те же дни Лена рылась в почте матери. И нашла письмо, которое та не успела отправить мне. В письме Мария писала ровным, почти деловым тоном: она собирается вернуться в город, ей нужна дорогостоящая операция, и, возможно, я могла бы помочь с оформлением, с очередью. Взамен она обещала, что после лечения дети останутся с ней, а не с Игорем, чтобы не разрушать мою семью.
Для Лены это выглядело иначе: мать просила, а я, зная всё, отвернулась. Лена сделала из этого приговор. Она написала злую запись в социальной сети о жестокой мачехе-враче, которая принесла их мать в жертву собственному покою. Запись разошлась мгновенно, как искра по сухой траве. Меня обсуждали в комментариях, в мессенджерах, полушёпотом в коридорах отделения. Коллеги перестали смотреть в глаза, пациенты начали спрашивать: это не про вас в сети пишут?
А дома Саша ходил за мной, как маленькая тень.
— Анна, — шептал он вечером на кухне, когда Лена хлопала дверьми в своей комнате, — вы… вы нас не бросите? Папу, меня, сестру, ну и… малыша?
Он трогал мой живот осторожно, как будто боялся, что ребёнок исчезнет от резкого движения. В его пальцах была липкая детская надежда. И в этом мальчике, который для меня столько месяцев был напоминанием о Марии, я вдруг увидела не символ разрушения, а чистый страх остаться никому не нужным.
Я хотела погладить его по голове, но рука замерла в воздухе. Внутри всё запротестовало: если я сейчас обниму его, я сама себя предам. Свою девочку внутри, ту, которую когда-то оставил отец ради другого ребёнка.
Комиссия в больнице собралась быстро. Запах старой мебели, тяжёлые шторы, несколько строгих лиц напротив меня. Главврач сухо перечислял:
— Жалобы в сети, возможный служебный подлог, личная заинтересованность… Пока вопрос стоит об отстранении от ведения этой пациентки. Или, если вы продолжите, ответственность будет целиком на вас.
В этот же день состояние Марии рухнуло, как карточный домик. Экраны мигали тревожным красным, анестезиолог тихо сказал:
— Нужна срочная операция. Прямо сейчас.
Я стояла у умывальника, смотрела на собственные руки в пене и вдруг поняла: я больше не могу скрывать. Вечером, дома, я сказала Игорю.
Он сначала просто не понял.
— Какая ещё Мария? — потом побледнел. — Ты хочешь сказать, что моя… моя бывшая жена всё это время лежит у тебя под боком, а ты… ты молчала?
Это «ты молчала» прозвучало, как приговор.
Скандал разгорелся мгновенно. Слова сыпались, как осколки стекла.
— Ты лишила меня права попрощаться, — кричал Игорь. — Права объяснить детям, что происходит! Ты решила всё за нас!
— А ты вообще когда-нибудь что-то решал до конца? — сорвалось у меня. — Ты держишься за прошлую семью и строишь новую, как запасной вариант. Я оказалась удобной тихой гаванью для твоих долгов перед ней и детьми!
— Ты всегда была холодной, — бросил он. — Думаешь только о себе.
Я вдруг услышала собственный голос со стороны, чужим, хриплым:
— Я не должна заниматься проблемами твоих отпрысков от бывшей жены.
Я сказала это без ярости, почти тихо. И, произнося, впервые ясно почувствовала, что в этих словах не только злость, но и моя попытка отстоять себя. Я не должна — но ведь всё это время делаю. И дети… это уже не «отпрыски». Это Лена, которая презирает меня, и Саша, который трётся плечом о мой локоть, когда ему страшно.
Игорь уехал к детям той же ночью. Дверь хлопнула сухо, как выстрел. Я осталась одна в квартире, которая сразу стала чужой. Тиканье часов, недоеденный суп на плите, чужие зубные щётки в стакане в ванной.
Наутро я вернулась в больницу и сделала выбор. Я осталась. Я вошла в операционную, где пахло железом, йодом и горячим светом ламп. Мария лежала на столе, лицо закрыто маской, волосы убраны под шапочку. Я не видела в ней соперницу. Только тело, доверенное моим рукам.
Операция длилась долго, время сжалось до отрывков: пульс, команда, шов, ещё шов. Формально мы победили. Сердце билось ровно, показатели стабилизировались. Но Мария так и не проснулась. Глубокая кома. Врачебные фразы о «сомнительном прогнозе» звучали, как приговор всем нам.
Началась странная, застывшая жизнь. Мария была и жива, и как будто уже ушла. Я каждый день заходила в её палату, проверяла зрачки, меняла капельницы. Становилась стражем у границы между «есть» и «нет».
Однажды вечером, когда отделение наполнилось мягким гулом вечерних обходов, я застала у её палаты Лену. Она сидела на стуле, сгорбившись, в руках скомканный платок. Увидев меня, вскочила, зрачки сузились.
— Уходите, — выдохнула она. — Вам… вам здесь не место.
— Это моя пациентка, — автоматически сказала я, и сама вздрогнула от этого «моя».
Лена вдруг заговорила быстро, захлёбываясь:
— Вы знали про письмо. Вы всегда всё знаете. Вы решили, что так вам удобнее. Мама в коме, вы с папой, ребёнок… был бы у вас. Всё идеально.
Я впервые не стала защищаться.
— Я узнала, кто она, только недавно, — честно сказала я. — И да, я испугалась. Я уже однажды жила в квартире, где была «другая семья». Мой отец уходил «к тому сыну». Я ненавидела мальчика, которого даже не знала. А он ничем не был виноват. Я поклялась себе, что никогда не позволю чужим детям разрушить мою жизнь. И… повторила ту же ошибку. Только уже по отношению к тебе и Саше.
Лена моргнула, будто не ожидая, что я вообще скажу что-то личное. В её взгляде ярость не исчезла, но в ней появилась трещина, как в лёде весной.
— Я не прощаю вас, — тихо сказала она. — Но… я слышу.
После этого Игорь практически поселился у детей. Официально — «чтобы быть рядом». Неофициально — между нами образовалась пропасть. Я оформляла бумаги на отпуск по уходу за ребёнком и вдруг поймала себя на том, что прошу бухгалтерию: часть моего будущего пособия перечислять на счёт Лены и Саши. Никто этого не требовал. Я просто не могла больше жить в логике «они — чужие».
Скандал в сети постепенно стих. Появились другие истории, другим пришлось быть виноватыми. Но осадок остался. Я перевелась в другое отделение, подальше от места, где каждый взгляд напоминал о Марии. В новом коллективе я слышала о себе уродливые слухи: бросила пациентку ради удобства, забрала мужа у больной женщины, использовала связи. Я впервые не стала оправдываться. Внутри было странное спокойствие: главное, чтобы Лена и Саша выдержали эту бесконечную неопределённость между домом и палаты матери.
Время потекло иначе. Живот стал тяжёлым, ночами сводило спину, ребёнок толкался всё настойчивее, словно торопился в этот неправильный мир. Когда начались схватки, я уже не кричала — только сжимала простыню в ладонях, слушая отрывистые команды акушерки и своё сбивчивое дыхание.
Дочь родилась к утру, маленькая, скользкая, громко возмущённая. Её запах — смесь молока, кожи и чего-то нового, ещё не знакомого миру — накрыл меня волной такой нежности, что я едва не расплакалась.
Через несколько дней в палату нерешительно просунулась Лена. За её спиной прятался Саша, в руках держал мятую мягкую игрушку и скромный букет из простых полевых цветов, купленных, наверное, на остановке.
— Папа знает, что вы здесь? — спросила я вместо приветствия.
— Он… придёт позже, — отрезала Лена. — Мы сами захотели.
Она посмотрела на мою дочь, лежащую в прозрачной люльке, и вдруг тихо сказала:
— Я читала медицинские справочники. Если бы не вы… мама уже бы не жила. Я это понимаю. Мне от этого не легче, но… понимаю.
Она помолчала, сжала ремешок рюкзака.
— Можно я хотя бы иногда буду видеть… сестру? — слово прозвучало неловко, но ясно.
У меня перехватило горло.
— Это ты должна спрашивать не у меня одной, — ответила я. — Но я… не против.
Саша подошёл к люльке, осторожно положил игрушку рядом с дочкой.
— Пусть у неё сразу будет что-то своё, — сказал он серьёзно.
Игорь пришёл вечером. Постаревший на вид, с серой щетиной, сгорбившийся, как будто за эти месяцы ему добавили десяток лет. Он сел на край кровати, дотронулся до моей ладони осторожно, словно спрашивая разрешения.
— Я всё испортил, — сказал он. — Хотел сохранить всем жизнь, никого не обидеть, а в итоге вру и тебе, и им, и даже себе.
— Наш брак таким, как был, не останется, — спокойно ответила я. — Он строился на иллюзии, что прошлое можно просто вычеркнуть из жизни. Но так не бывает.
Я посмотрела на него и вдруг произнесла:
— Я правда не должна была заниматься чужими детьми. Никто не обязан жить по чужим долгам и клятвам. Но мир не делится по линиям бракоразводных бумаг. Я сама решила войти в эту историю. Значит, отвечать за свой выбор буду тоже сама.
Он кивнул, опустив глаза.
Когда меня выписали, я первым делом поехала не домой. В реанимацию. В руках у меня была плетёная корзина-люлька, в которой сопела дочь. В коридоре по-прежнему пахло хлоркой и металлом, аппараты мерно пищали. У палаты Марии я остановилась, вдохнула глубоко и вошла.
Она лежала так же, как и тогда: худое лицо, закрытые веки, аппарат, что-то тихо шепчущее над её головой. Я поставила корзину рядом, села на стул.
— Мария, — сказала я вслух, хотя знала, что ответить она не может. — Я не должна была заниматься твоими детьми. Не была обязана спасать тебя. Не должна была впускать вас в свою жизнь. Но я всё равно это делаю. Не ради него. И не только из вины. Ради них. И, может быть, ради себя.
Мне показалось, что ресницы на её веках дрогнули, но, скорее всего, это был мой выдох.
Я подняла глаза — в дверях стояли Лена и Саша. Моя дочь сопела в корзине. Мы все умещались в этом тесном пятне света между двумя рядами аппаратов. Странная, хрупкая семья, в которой прошлое не исчезло, но перестало быть только цепью взаимных долгов.
Если смотреть со стороны, можно было увидеть: женщину у постели другой женщины, младенца, двоих подростков в проёме двери. И ни один врач мира не смог бы сказать, чем всё это закончится. Выйдет ли Мария из комы. Станем ли мы когда-нибудь настоящей семьёй. Сохранится ли наш брак.
Я только знала одно: фраза «я не должна» перестала быть стеной. Она стала границей, которую я сама могу двигать. Я больше не позволю превратить свою жизнь в чью-то тень. Но и не откажусь от той доли ответственности за других, которую выбрала по собственной воле.