Сил больше не было. Совсем. Казалось, я превратилась в одно большое, пульсирующее чувство усталости. Каждая клетка моего тела кричала о сне, но этот маленький тиран в соседней комнате, мой бесконечно любимый, только что уснул после двухчасового марафона колик, и я боялась даже вздохнуть громче, чтобы не разбудить его снова.
Ночь была не ночью, а каким-то бесформенным временным тестом на прочность. Сначала Матвейка мучили газы, потом ему приснилось что-то страшное, потом он захотел пить, потом просто… проснулся. И смотрел на меня в темноте большими, блестящими глазами, как будто говоря: «Мама, а что мы делаем? Давай жить!» В три часа ночи. После двух дней, когда его сон не длился дольше сорока минут подряд.
Я стояла на холодном кафеле кухни, держалась за край раковины и смотрела в черный квадрат окна. В отражении виднелась моя тень — растрепанные волосы, растянутая футболка с невыводимым пятном от морковного пюре. Я не узнавала свое лицо. Оно казалось чужим, изможденным, с темными кругами под глазами, которые уже стали неотъемлемой частью пейзажа.
«Кто я?» — пронеслось в голове неумолимо четкой мыслью. Я — это та, кто не спит. Та, кто кормит, укачивает, стирает, гладит, успокаивает. Та, чья жизнь делится на трехчасовые интервалы между кормлениями. Та, чье тело больше не принадлежит ей. И где-то там, глубоко-глубоко, под толщей этого материнства, слоем вулканической породы, похоронена была какая-то другая. Та, что смеялась до слез, спорила о кинематографе, могла зачитаться до рассвета, спонтанно поехать на другой конец города за красивым закатом. Жила ли она еще? Или ее задушили пеленки и расписания?
Рука сама потянулась к телефону. Я механически открыла плейлист, который когда-то называла «Для души». Надела наушники. Выбрала наугад. И тихо-тихо, на минимальной громкости, чтобы ни единый звук не просочился в спальню, полились первые аккорды. Это была незнакомая инструментальная мелодия, что-то между джазом и эмбиентом. Тихое, плавное, глубокое.
И вдруг случилось нечто. Мои ступни, привыкшие топтаться на одном месте у кроватки или быстро семенить между комнатами, пошевелились. Сначала просто переминание с носка на пятку в такт басу. Потом бедра подхватили волну. Плечи присоединились. Я отпустила раковину.
И я начала танцевать.
Не так, как раньше, на вечеринках — энергично, зажигательно, для внешнего взгляда. Это было что-то совсем другое. Медленное, текучее, почти ритуальное. Я гладила руками воздух, как будто ощупывая свои собственные границы. Наклонялась и выпрямлялась, как тростник под ветром. Кружилась на месте, и растянутая футболка вздымалась вокруг меня.
Я танцевала усталость. Каждое движение вытягивало из мышц тяжесть. Я танцевала тишину — ту благословенную, хрупкую тишину, что царила сейчас в квартире. Я танцевала ту девушку, что была во мне. Она была здесь. Она не исчезла. Ей просто было очень тесно.
Под мелодию в голове всплывали обрывки диалогов с самой собой.
«Ты с ума сошла? Ты же разбудишь ребенка!» — паниковал внутренний дежурный администратор.
«Тише, — отвечал другой, новый голос, плавный, как музыка. — Смотри, как тихо. Только я, танец и рассвет за окном. Это наш секрет».
«У тебя же спина болит, ты валишься с ног! Ложись скорее, пока есть шанс!»
«А что, если этот танец даст больше сил, чем двадцать минут прерывистого сна? — спорил новый голос. — Посмотри, я двигаюсь, значит — я живая. Не функциональная единица, а живая».
Я закрыла глаза. В темноте под веками мир преобразился. Я была не на маленькой тесной кухне, а на огромной пустой сцене. Лунный свет из окна стал софитом. Шум холодильника — частью аранжировки. Я была одновременно и танцовщицей, и зрителем этого странного, приватного спектакля под названием «Выживание».
И в этом движении, в этой абсолютной, ничем не стесненной свободе жеста (пусть даже пространство ограничивал стол и холодильник), ко мне вернулось странное чувство. Не счастья — для него я была слишком истощена. А цельности. Я была не только мамой, запертой в коконе обязанностей. Я была еще и этим телом, которое помнит радость движения. Этой душой, которая отзывается на красоту звука. Этот танец был моим молчаливым бунтом. Бунтом против стирания себя. Против идеи, что материнство — это полное растворение. Это был мой способ сказать самой себе: «Я здесь. Я все еще здесь».
В наушниках трек сменился. Новый, с чуть более явным ритмом. И мои движения стали чуть увереннее, чуть смелее. Я сделала неловкий, но отчаянный пируэт, и рука задела чашку на столе. Она зазвенела, тонко и звонко.
Я замерла, затаив дыхание, устремив слух в сторону детской. Тишина. Глубокий, ровный детский сон. Выдохнула с облегчением и улыбкой.
Рассвет за окном из черного стал темно-синим, затем индиго, и по краю горизонта поползла тонкая полоска персикового света. Мой личный бал подходил к концу. Время возвращаться в свою другую, дневную жизнь.
Я сняла наушники. Мелодия оборвалась, оставив после себя только гул в ушах и непривычное, легкое тепло в груди. Усталость никуда не делась, но она перестала быть всепоглощающим чудовищем. Она стала просто усталостью. С которой можно жить. С которой можно справляться.
Я налила стакан воды, допила его одним залпом и посмотрела на свое отражение в окне. Все то же лицо, те же круги под глазами. Но что-то изменилось. В уголках губ таилась тень улыбки. А в глазах, мне показалось, снова появился небольшой огонек. Не тот яркий, безудержный, что был раньше, а тихий, глубокий, как угольки под пеплом. Но живой.
Из детской донесся сонный кряхтящий звук. Скоро. Совсем скоро он проснется, и день начнется снова со своей бешеной скоростью, требованиями, бесконечной заботой.
Но теперь я знала секрет. Секрет, который умещается на трех квадратных метрах кухни между столом и холодильником. Секрет, который звучит в наушниках и проявляется в тихом танце на рассвете. Он о том, что даже в самой гуще самоотдачи можно выкроить крошечный островок для того, чтобы просто быть собой. Не мамой, не женой, не хозяйкой. А просто человеком, который помнит, как это — парить, даже если ноги едва отрываются от пола.
Я поправила волосы и улыбнулась своему отражению.
«До завтра, шесть утра», — прошептала я.
И пошла навстречу своему сыну, который уже вовсю гулил в кроватке, полный сил для нового дня. А я, к своему удивлению, была к нему готова.