Звук скотча, отрываемого от катушки, был похож на визг тормозов. Резкий, противный, он вспарывал тишину квартиры, где время замерло двадцать два года назад.
Михаил Петрович разгладил липкую ленту на картонной коробке узловатыми пальцами.
— Миша, не надо так старательно, — голос жены, Тани, доносился из кухни глухо, будто через вату. — Грузчикам все равно. Это же на свалку.
Михаил замер. На свалку. Двадцать два года жизни их Оленьки. Школьные тетради с пятерками, плюшевый заяц с оторванным ухом, которого она берегла даже в семнадцать лет, джинсовая куртка с нашивками...
— Риелтор сказал освободить квартиру к среде, — Таня вошла в комнату. Она изменилась резко, рывками. Сначала — когда Оля не вернулась с выпускного в девяносто восьмом. Потом — когда закрыли дело за отсутствием состава. И окончательно — вчера, когда они подписали договор купли-продажи. Жить в этих стенах стало невыносимо дорого.
— Я просто сложу книги, — буркнул Михаил. — В библиотеку отнесем. Или букинистам. Нельзя книги на помойку.
Он потянул с полки тяжелый том «Биологии». За ним, в глубине, к задней стенке шкафа был прижат тонкий библиотечный томик. «Сага о Форсайтах».
Михаил нахмурился. Оля не любила классику, она читала фантастику. Он открыл книгу. Срок возврата на пожелтевшем листке: 20 июня 1998 года. За три дня до того, как её не стало.
Книга раскрылась сама — на середине, там, где переплет был неестественно раздут. Между страницами лежал сложенный вчетверо тетрадный лист и плотная картонка.
Михаил развернул записку. Буквы прыгали, написанные в спешке: «Наташка, если я не вернусь к утру — передай это маме. И скажи Вадиму, что я не шучу. Я оставлю ребенка. Пусть его папаша хоть весь город купит».
Михаил сел прямо на пол, на пыльный ковер. В висках застучало так, что потемнело в глазах. Ребенок? Вадим?
Он перевернул картонку. Это была фотография, сделанная в фотобудке. Оля — смеющаяся, живая, теплая — прижималась щекой к парню.
Михаил узнал его. Даже сквозь двадцать с лишним лет лоска, дорогих костюмов и процедур проступали эти хищные, близко посаженные глаза.
Вадим Березов. Нынешний владелец сети торговых центров «Плаза». Человек, который с телеэкранов учил молодежь «успешному успеху». А в девяносто восьмом — сын начальника налоговой, золотая молодежь, король дискотек.
— Миша, тебе плохо? — Таня шагнула к нему, увидела фото.
Её лицо изменилось, она стала бледной. Она схватилась за сердце, сползая по косяку.
— Лекарство, — хрипнул Михаил. — Тань, где лекарство?
Наталья, школьная подруга Оли, теперь работала заведующей аптекой. Она увидела Михаила Петровича в очереди и уронила блистер с таблетками.
Они вышли на улицу, под козырек, где стучал нудный осенний дождь.
— Вы нашли записку, — не спросила, а утвердила она. Она задымила, руки её дрожали, пепел падал на белый халат.
— Почему ты молчала, Наташа? — Михаил говорил тихо. Сил кричать не было. — Мы двадцать два года искали. Мы к гадалкам ездили. Мы морги обходили. А ты знала.
— Вы не понимаете, кто такие Березовы! — она сорвалась на шепот. — Вадим пришел ко мне через день после... исчезновения. Сказал: «Оля уехала в Москву, поступать в театральный. Если вякнешь другое — твоей маме медикаменты больше не понадобятся». А мама у меня на медикаментах была, Михаил Петрович... Я трусиха. Я просто хотела жить.
— Где он? — перебил Михаил.
— Не знаю... — она отвела взгляд. — Хотя... В тот день Оля поехала к ним на старую дачу. В поселок «Сосновый бор». Сказала, будет ждать его там с ультиматумом.
Михаил развернулся, чтобы уйти.
— Михаил Петрович! — окликнула Наталья. — Туда нельзя сейчас! Я в новостях видела. «Сосновый бор» сносят. Прямо сегодня. Березов там элитный яхт-клуб строит. Экскаваторы уже загнали.
Внутри Михаила что-то щелкнуло. Пазл сложился. Стройка. Котлованы. Если там что-то есть, Березов должен это убрать. Лично. До того, как ковш экскаватора поднимет грунт.
Старенькая «Нива» Михаила ревела, пробираясь через раскисшую грунтовку в объезд поста охраны. Он знал эти места — раньше тут собирали грибы. Теперь здесь был высокий забор и таблички «Частная собственность».
Он бросил машину в лесу и пошел пешком. Сердце колотилось неровно, с перебоями, отдавая тупым ударом под лопатку.
Шум тяжелой техники был слышен издалека, но работы велись на дальнем конце огромного участка. А здесь, у полуразрушенного кирпичного особняка 90-х годов, было тихо.
Михаил прижался к шершавому стволу сосны.
У старой беседки, которую чудом не тронуло время, стоял черный гелендваген. Багажник открыт.
Мужчина в дорогом плаще, забрызганном грязью, орудовал лопатой. Он не копал яму. Он выкапывал клумбу.
Михаил прищурился. Белые цветы. Гиацинты. Странный выбор для заброшенного участка. Ровный квадрат ухоженных цветов посреди бурьяна и строительного мусора.
Березов копал нервно, часто оглядываясь. Вот лопата звякнула о что-то твердое. Не камень. Дерево. Или пластик.
Олигарх отбросил лопату, наклонился, рывком вытаскивая из земли продолговатый ящик, обернутый в плотный полиэтилен.
Михаил вышел из-за деревьев. В руке он сжимал монтировку, которую достал из багажника.
— Тяжелая ноша, Вадим?
Березов подпрыгнул, выронив ящик. Он резко обернулся, рука метнулась за пазуху — к пистолету?
Увидев перед собой старика в промокшей куртке, он выдохнул, но напряжения не снял.
— Дед, ты бессмертный? Это частная территория. Охрана тебя сейчас покалечит.
— Нет тут охраны, — Михаил шагнул ближе. — Ты здесь один. Свидетели тебе не нужны. Что в ящике, Вадим? Оля?
Лицо Березова дернулось. Маска успешного бизнесмена сползла, обнажив испуганного, загнанного зверька.
— Ты кто? Отец?
— Она писала, что ты не хотел ребенка.
— Ребенка? — Вадим нервно хохотнул. — Она шантажировала меня! Ей нужны были деньги моего отца! Я просто хотел поговорить, а она начала истерить, кинулась на меня... Она получила тяжелые повреждения из-за случайности. Я не трогал её!
— И поэтому закопал под цветами?
— Я испугался! Мне двадцать лет было! Отец бы меня ликвидировал. Карьера, институт...
Вадим шагнул к машине, открыл заднюю дверь.
— Слушай, отец. Давай так. В этом ящике — только вещи. Её сумка, дневник... Тела нет. Я перевез его еще тогда, давно. Ты ничего не докажешь. А я дам тебе денег. Много. Купишь домик у моря, уедешь с женой. Зачем тебе ворошить это? Её не вернуть. А у меня выборы через месяц.
Он полез во внутренний карман, достал пухлый конверт.
— Тут десять тысяч долларов. Завтра привезу еще сто. Просто развернись и уйди.
Михаил смотрел на деньги, потом на ящик, потом на белые, смятые сапогом цветы. Оля любила гиацинты. Она говорила, что они напоминают о весне.
— Значит, пострадала... — тихо сказал Михаил.
— Сама! Клянусь!
— Ты лжешь, — голос Михаила окреп. — Она писала, что ты заставлял её прервать это. Она не шантажировала тебя, она защищала своего ребенка. Твоего ребенка.
Вдали, перекрывая шум стройки, послышался вой сирен. Березов замер.
— Ты... ты кого вызвал? Участкового? Я куплю его вместе с потрохами!
— Я вызвал областную прокуратуру, — Михаил поднял телефон, на котором все это время шла запись диктофона. — И журналистов. Федеральный канал. Они очень любят сюжеты про олигархов и закопанные тайны. Они уже у ворот, Вадим.
Березов побелел. Он кинулся к машине, прыгнул за руль. Мотор взревел.
Михаил не отошел. Он стоял в узком проезде, перекрывая путь. Маленький, седой человек против двух тонн железа.
— Дави! — крикнул он, глядя в лобовое стекло. — Давай! Тебе не привыкать!
Гелендваген рванул с места, но через пять метров резко ударил по тормозам. Вадим ударил кулаком по рулю. Выезд с участка уже блокировали два полицейских «УАЗа» с включенными проблесковыми маячками.
Михаил опустил монтировку. Ноги подкосились, и он медленно сел на мокрую траву, прямо рядом с развороченной клумбой.
Вечером в квартире было тихо. Но это была другая тишина — не та, что давила на уши двадцать лет. Это была тишина после бури.
Таня спала, накачанная лекарствами. Михаил сидел на кухне. Перед ним лежала та самая библиотечная книга.
Следствие шло полным ходом. В ящике нашли дневник Оли, где она описывала угрозы Вадима. Экспертиза грунта на месте старой беседки (даже спустя столько лет) и показания бывших охранников отца Березова, которых прижали к стенке, сделали свое дело. Вадим начал сдавать всех, пытаясь скостить срок.
Михаил открыл книгу. На форзаце стоял штамп: «Библиотека №5».
— Надо вернуть, — прошептал он.
Он вспомнил лицо дочери на том старом фото. Она не была ангелом, она была просто девчонкой, которая влюбилась не в того парня. Но она не была трусихой. Она не побоялась пойти против денег и власти ради того, во что верила.
Михаил встал, подошел к окну. Дождь кончился. Небо было чистым, черным, беззвездным.
Горя меньше не стало. Но теперь, впервые за два десятилетия, он знал, куда принести цветы.
И это будут белые гиацинты.