Надя всегда знала: в их семье любовь выдается по талонам, и очередь она пропустила еще в роддоме. Все лучшее — Олежке. Олегу нужен репетитор, Олегу нужна машина, чтобы возить девочек, Олегу нужна квартира, потому что «мальчику сложнее устроиться».
Надя была «самоходной». Сама поступила, сама нашла работу в логистике, сама взяла ипотеку за скромную «евродвушку» на окраине. Родители, Иван Петрович и Лариса Андреевна, воспринимали это как должное. Отец, вечно хмурый предприниматель средней руки, молча давал деньги жене, а та распределяла потоки: 90% сыну, 10% — на быт. Наде доставалось «ты молодец, гордимся».
Гром грянул в среду вечером. Лариса Андреевна позвонила и голосом, не терпящим возражений, велела приехать. Срочно.
В родительской трешке пахло валерьянкой и пригоревшим молоком. Мать сидела за столом, нервно комкая кружевную салфетку. Иван Петрович стоял у окна спиной к семье, ссутулившись так, будто на плечи положили мешок цемента. Олег, вальяжно развалившись на диване, ковырял зубочисткой во рту.
— Садись, — мать кивнула на табурет. — Беда у нас. Отец всё потерял.
Надя перевела взгляд на спину отца. Он даже не шелохнулся.
— Как потерял? Фирму?
— Рейдеры, налоги, кризис... Я в этом не разбираюсь! — визгливо крикнула Лариса Андреевна. — Главное — счета арестованы. Карты заблокированы. Мы нищие, Надя. Полные нули.
— И что теперь? — тихо спросила Надя.
— А теперь мы должны сплотиться, — мать подалась вперед, и в ее глазах блеснул хищный огонек. — У Олежки кредит за кроссовер. Четыре миллиона. Банк ждать не будет.
— При чем тут я? — Надя напряглась.
— «Отдай накопления брату, отец банкрот!» — требовала мать, не зная, что папа уже полгода строит дом на тайные сбережения. — Ты же копила на ремонт? Я знаю, ты премию получила. Закрой кредит брата. Ему нельзя терять машину, это статус. Как он работу искать будет пешком?
Надя посмотрела на брата. Тот вынул зубочистку и ухмыльнулся:
— Ну а че, сеструха. Выручай. Я ж тебе потом отдам. Когда-нибудь. Сразу как директором Газпрома стану.
— Нет, — твердо сказала Надя. — У меня ипотека. И ремонт в бетоне. Я не дам ни копейки на его игрушки. Пусть продает машину и гасит долг.
Лариса Андреевна вскочила. Стул с грохотом отлетел назад.
— Ты... Ты смеешь отказывать семье в такой час? Мы тебя вырастили! Мы ночей не спали! А ты кубышку свою жалеешь? Отец с тяжелым недугом слечь может, а ты...
Отец у окна вдруг кашлянул. Громко, раскатисто. Но не обернулся.
— Я сказала нет, — Надя встала. — Продукты я куплю. Коммуналку за эту квартиру оплачу. Кредиты Олега — это проблемы Олега.
Она вышла из квартиры под вопли матери о том, что вырастила эгоистку.
Неделю Надя жила как в осаде. Звонки, сообщения с проклятиями, угрозы, что мать «добровольно уйдет в мир иной». Надя держалась, но внутри скребли кошки. Больше всего беспокоил отец. Он всегда был молчуном, подкаблучником, но любил Надю по-своему, тихо.
В субботу она не выдержала. Поехала не к родителям, а в гаражный кооператив «Север». Там у отца был бокс — его единственное убежище от домашнего матриархата.
Ворота были приоткрыты. Надя вошла и замерла.
Она ожидала увидеть сломленного старика с бутылкой «беленькой». А увидела Ивана Петровича, который сидел на складном стуле, ел бутерброд с докторской колбасой и... улыбался. Он смотрел какой-то сериал на планшете. Рядом стоял походный чайник.
Вид у него был свежий, отдохнувший. Никакого испытания на лице.
— Пап?
Иван Петрович вздрогнул, снял наушник. Увидев дочь, он не испугался, а как-то хитро подмигнул.
— А, Надюша. Заходи. Чай будешь? С бергамотом.
— Пап, ты чего? Мать с ума сходит, говорит, мы по миру пойдем. Ты правда разорился?
Отец отложил планшет, откусил бутерброд и спокойно прожевал.
— Официально, дочка, я гол как сокол. Банкротство физлица, все дела. Фирма закрыта.
— А неофициально?
Иван Петрович поманила её пальцем.
— А неофициально... Я устал, Надя. Тридцать лет я был тягловой лошадью. Ире — шубу, Олегу — машину, Ире — Турцию, Олегу — закрыть сессию. Я превратился в банкомат на ножках.
Он вздохнул, и в этом вздохе чувствовалось, как сильно он вымотался за долгие годы.
— Полгода назад я начал выводить активы. Потихоньку. На счета, о которых твоя мать не знает. И строил дом. В Залесье, помнишь, где дед жил? Там сейчас сказка. Лес, речка, тишина. Я, Надя, проверку им устроил. Думал: вдруг я ошибаюсь? Вдруг, если денег не станет, они меня просто пожалеют? Чаю нальют, скажут: «Отдохни, батя»?
— И как проверка? — горько усмехнулась Надя.
— Сама видишь. Я для них — сломанный банкомат. Мать кричит, что ей стыдно перед подругами. Олег требует, чтобы я продал почку, но закрыл его долг. Никто не спросил, как я себя чувствую. Только ты приехала.
Он достал из кармана старой куртки пухлый конверт.
— Держи. Тут тебе на ремонт хватит. И на мебель.
— Пап, не надо...
— Бери! — голос отца стал жестким. — Это мои деньги. Заработанные. Я подаю на развод, Надя. Квартиру матери оставлю, пусть живет. А содержать трутней я больше не намерен. Я на пенсию ухожу. Настоящую.
Развязка наступила через три дня. Надя вернулась с работы и обнаружила у своей двери Олега. Рядом стояли три огромных чемодана.
Брат выглядел помятым, но наглым.
— О, явилась. Открывай давай.
— Зачем? — Надя не спешила доставать ключи.
— Жить буду у тебя. Мать совсем рассудок потеряла, пилит сутками. Жрать нечего, холодильник пустой. Квартиру мою банк забирает завтра. Так что подвинься, сестренка. Комнату мне выделишь, я неприхотливый. Главное, чтоб интернет был.
— А жена твоя где? Лена?
— Ушла Ленка, — буркнул Олег. — Сказала, с неудачником жить не будет. Меркантильная особа. Ну, открывай!
— Нет, — спокойно сказала Надя.
— Чего? — Олег вытаращил глаза. — Ты не поняла? Мне жить негде!
— Сними комнату. В общаге. Или устройся на работу с проживанием. Вахтой.
— Ты... Ты меня на улицу выгоняешь? Родного брата?!
— Ты взрослый мужик, Олег. Тебе тридцать два года. Ты ни дня нормально не работал. Хватит. Лавочка закрылась. У меня не ночлежка для дармоедов.
Олег побагровел. Он замахнулся, чтобы ударить в дверь кулаком, но Надя достала телефон.
— Одно движение, и я вызываю полицию. У меня камера над дверью, если ты не заметил.
Брат замер. В его глазах читалась бессильная злоба избалованного ребенка, у которого отобрали игрушку.
— Ну и живи тут одна со своими кошками! — прошипел он, подхватил чемоданы и потащился к лифту.
Прошел месяц.
Надя встретила мать случайно, возле супермаркета эконом-класса. Лариса Андреевна постарела лет на десять. Вместо привычной укладки — наспех собранный пучок, вместо дорогой сумки — потертый пакет.
Она работала консьержкой в соседнем доме. Теперь она открывала двери тем, кем привыкла считать себя.
— Надя? — мать остановилась, пряча глаза.
— Здравствуй, мама.
— Как ты? — голос Ларисы Андреевны дрогнул. — Небось, радуешься?
— Чему радоваться? — пожала плечами Надя. — Живу. Работаю.
— А Олег... Он у друзей живет. Таксистом устроился, представляешь? Мой мальчик — баранку крутит! — она всхлипнула. — Отец твой... Пропал. Сгинул. Ни слуху ни духу. Может, ушел из жизни где под забором? Сердце-то слабое.
Надя помолчала. Ей было жаль мать, но это была жалость хирурга, который удалил лишнее, чтобы спасти организм.
— Не ушел он из жизни, мам.
Она достала телефон и открыла фото, присланное утром. Иван Петрович в валенках и тельняшке сидел на крыльце крепкого деревянного дома. Рядом дымился мангал, а на коленях у него сидел огромный серый кот. Подпись гласила: «Баню достроил. Жду в субботу на шашлык. Кота назвал Банкрот».
Лариса Андреевна впилась взглядом в экран.
— Это... Это где?
— Это его дом. Он живет там. Счастливо живет.
— У него деньги есть? — сразу уловила суть мать. Голос стал жестким. — Значит, обманул? Значит, утаил от семьи?! Скажи адрес! Я поеду! Я жена, я отсужу половину! Он не имеет права!
Надя убрала телефон в карман.
— Ты ничего не получишь, мам. Он все оформил грамотно. Юристы работали полгода. Ты осталась с квартирой, как и хотела. А он остался со свободой.
— Предатели... — прошептала мать, оседая на скамейку. — Все вы предатели...
Надя положила рядом с ней пакет с продуктами — хорошую колбасу, сыр, фрукты.
— Это тебе. Но адрес я не дам. Не порть ему жизнь, мам. Начни свою.
Она развернулась и пошла к машине. Впервые за долгие годы она чувствовала, что дышится легко. Оказывается, карма — это не наказание. Это просто результат того, что ты сам строил годами. Кто-то строил дом, а кто-то — иллюзии.