Над Печорой разгулялся хивус. У ижемцев этот холодный северный ветер не предвещает ничего доброго. Мелкий, острый как бритва ветер свистел, ввинчиваясь под самый воротник малицы и выдувая остатки тепла. Участковый Гавриил Степанович, поправляя ремень на плече, прищурился: из-за этого ветра поземка неслась над рекой сплошной белой рекой, скрывая коварные места.
Он был сыном этой земли, ижемцем до мозга костей. В кофре его «Бурана» лежали не только протоколы, но и пара мороженых хариусов — гостинец для кума в соседнем поселке. Гавриилу нужно было завезти бумаги в сельсовет райцентра.
Гавриил вел снегоход уверенно. Он знал, что сейчас, в начале зимы, Печора только делает вид, что уснула. Под снегом, взбитым хивусом в плотные заструги, прятались ловушки.
Возле местечка, где ручей впадает в русло, лед всегда был «худой». Участковый прибавил газу, чтобы проскочить опасный участок на скорости. Получилось! Вот удача!
Гавриил Степанович знал Печору как свои пять пальцев. Он помнил рассказы стариков о том, что река — это живое существо, требующее уважения. Но служба не ждала. Нужно было везти донесение, а «Буран», старый, но надежный.
У мыса, который местные называли «Керка-шор», течение всегда было сумасшедшим. Гавриил Степанович заложил широкий вираж, стараясь держаться подальше от середины. Но в этот вечер Печора решила иначе. Всё произошло буднично. Передний край лыжи снегохода вдруг ушёл не в снежный надув, а в тёмную, парящую пустоту.
«Опять полынья...» — мелькнула спокойная, почти профессиональная мысль.
Гавриил не успел даже нажать на тормоз. Тяжёлый «Буран» по инерции клюнул носом. Раздался не треск, а глухой, чавкающий всплеск. Ледяная вода Печоры, чёрная как дёготь, мгновенно сомкнулась над фарой, превращая её свет в тусклое зеленоватое пятно, уходящее в глубину.
Внезапно свет фары выхватил из темноты не ровное поле, а парящую черную пасть. Участковый рванул руль, но тяжелый снегоход, груженый запчастями и почтой, уже начал проваливаться.
…молодой Гавриил не собирался становиться «хозяином тайги» в милицейских погонах. В восьмидесятых он был лучшим оленеводом в своем колхозе. Его аргиш всегда шел первым, а чум был самым гостеприимным. Смысл его жизни тогда умещался в простое и вечное: звон колокольчиков на шеях передовиков-быков, бесконечный горизонт Большеземельской тундры и смех красавицы Дарины, которая ждала его в ижемском селе.
Перелом случился в год «черной пурги». Гавриил тогда возглавлял переход через отроги Урала. Из-за внезапного бурана стадо в три тысячи голов смешалось, олени обезумели от страха. Гавриил трое суток не слезал с нарт, пытаясь собрать животных, но стихия оказалась сильнее. Он потерял почти всё стадо, а вместе с ним — и веру в свое предназначение.
Вернувшись в село, он увидел в глазах председателя не злость, а жалость. Но хуже было другое — Дарина, не дождавшись его с той страшной зимовки, уехала в город с заезжим геологом.
В ту ночь Гавриил вышел на берег Печоры, сел на лодку и долго смотрел на темную воду. Внутри него что-то оборвалось. Смысл жизни — быть опорой рода и продолжателем дела отцов — рассыпался, как сухой ягель под копытами. Он понял, что тундра больше не принимает его как своего пастуха. Именно тогда он пошел «в органы», решив, что раз он не может хранить жизнь оленей, то будет охранять покой людей...
Степанович вылетел из сиденья. Намокший полушубок в одну секунду стал свинцовым, потянув вниз, к каменистому дну. Он попытался ухватиться за край льда, но тот крошился под пальцами, как мокрый сахар. Течение подхватило его, затягивая под панцирь, туда, где нет воздуха, а есть только вечный холод и рокот воды.
Гавриил успел выкрикнуть короткое ижемское проклятье, прежде чем снегоход свечой ушел вглубь. В голове мелькнула мысль о доме, о запахе свежего хлеба и о том, что сегодня он так и не успел выпить чая из старого самовара.
Ижемцв снарядили «поиск». Они шли на широких лыжах, подбитых камусом, простукивая каждый шаг пешнями.
Через два дня, когда пурга утихла, мужики нашли только сиротливую майну — дыру в ледяном теле реки, припорошенную свежим снегом.
Старший из поисковиков, старый охотник, снял свою рукавицу и коснулся воды:
— Печора забрала Степановича. Теперь он в нижнем мире пасет своих оленей.
Над рекой плыл туман, скрывая следы человека, который до последнего оставался верным своему суровому краю. Прошло несколько месяцев. Печора, ещё недавно бывшая могилой для участкового, сбросила ледяные оковы. Могучий ледоход с грохотом ушёл на север, очистив русло.
В селе справляли первый большой праздник весны. Хивус сменился ласковым, пахнущим талой землёй ветром.
На крыльце сельсовета стоял новый участковый — совсем молодой парень, присланный из города. Он улыбался, принимая из рук местной женщины горячий шаньгу. Он ещё не знал коварства хивуса и не слышал звона потерянных колокольчиков в шуме волн.
Над рекой разносился запах жареного мяса и свежей выпечки. Односельчане Гавриила Степановича были по-настоящему счастливы: пришла весна, а значит, жизнь продолжается. О старом участковом напоминали только стопка бумаг на столе в дежурке да иногда — тихий тост стариков, которые, прежде чем выпить, капали на землю малую долю:
— За Гавриила. Бур морт вöлi.
А Печора катила свои воды мимо счастливого села, сверкая на солнце, как будто и не было той чёрной маины и той долгой, безнадёжной ночи.