Запах чесночных пампушек и наваристой говядины был для Анны Петровны запахом любви. В её мире, прожитом в небольшом городке, где каждый знал соседа по имени, еда была единственным универсальным языком. Если тебе больно — съешь пирожок. Если ты счастлив — мы зажарим курицу. Если ты её сын, Витенька, который три месяца не был дома, затерявшись в лабиринтах столичных офисов, — тебе положен борщ. Настоящий, «с искрой», как говорил её покойный муж, когда жиринки на поверхности переливаются золотом под светом кухонной лампы.
Анна Петровна приехала «помочь по хозяйству» три дня назад. Её встретил холодный блеск хай-тека в квартире сына и вежливая, но ледяная улыбка невестки Карины. Карина была похожа на дорогую статуэтку: безупречный тон кожи, строгий пучок, одежда цвета топленого молока. Она работала нутрициологом и вела блог о «чистом сознании через чистую тарелку».
В это утро, пока Карина была на йоге, а Виктор задерживался на совещании, Анна Петровна решилась. Она достала из потайного кармана сумки заветный сверток — домашнее сало для зажарки и косточку, купленную на рынке еще на рассвете. Она ворковала над кастрюлей, как над колыбелью, шинкуя свеклу тонкой соломкой, добавляя капельку уксуса для цвета и ложку сахара для баланса. К моменту, когда ключ повернулся в замке, по квартире плыл аромат, который, по мнению Анны Петровны, мог воскресить мертвого.
Дверь хлопнула. Карина вошла на кухню, на ходу снимая беспроводные наушники. Она замерла, втянув нос, и её лицо исказилось в гримасе такого отвращения, будто она обнаружила в центре гостиной дохлую крысу.
— Чем это воняет? — голос Карины прозвучал неестественно тонко.
— Кариночка, деточка, я вот... Витенька же любит. На косточке, томила два часа, — Анна Петровна смущенно вытерла руки о фартук, чувствуя, как внутри зарождается нехорошее предчувствие.
Карина подошла к плите, заглянула в кастрюлю, где в насыщенно-красном бульоне плавали кусочки нежной говядины, и её глаза вспыхнули недобрым огнем.
— «Фу, какая гадость! Ты что, хочешь нас отравить?» — вскрикнула она.
Прежде чем Анна Петровна успела охнуть, Карина схватила прихватки, подняла тяжелую пятилитровую кастрюлю и решительным шагом направилась в сторону санузла. Раздался глухой всплеск, звук льющейся воды и издевательское хлюпанье унитаза.
Анна Петровна стояла посреди кухни, прижимая к груди пустую поварешку. Сердце колотилось в горле.
— Я старалась... варила на косточке, как Витенька любит... — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы.
Карина вернулась в кухню, с грохотом поставила пустую кастрюлю в раковину и обернулась. В её взгляде не было ни капли жалости — только холодная ярость фанатика.
— Ваш Витенька теперь ест правильную еду! — Карина чеканила каждое слово, наступая на свекровь. — Без глютена, без жира, без этой вашей холестериновой жижи! Вы специально это делаете, чтобы он растолстел и я его бросила? Чтобы он снова стал тем бесформенным мешком, которым приехал из вашего захолустья?
— Но он же мужчина, ему силы нужны... — попыталась вставить Анна Петровна.
— Силы? От трансжиров и вареного мяса? — Карина рассмеялась коротким, лающим смехом. — Я запрещаю вам подходить к плите в моем доме! Еще раз увижу — кастрюлю на голову надену! Здесь едят только то, что одобряю я. Вы здесь гостья, так ведите себя как гостья, а не как диверсант с половником!
В этот момент в прихожей послышался голос Виктора:
— Девочки, я дома! Ого, чем это так вкусно пахнет? Неужели мама...
Карина мгновенно преобразилась. Гнев исчез, сменившись маской усталой заботы. Она обернулась к двери, крикнув:
— Витенька, аккуратнее, я тут проветриваю! Мама случайно пролила какую-то старую похлебку, пришлось всё вычищать. Иди мой руки, я приготовила тебе смузи из сельдерея и киноа на пару.
Анна Петровна смотрела на невестку и не узнавала человека. Перед ней стоял не просто враг её кухни, а кто-то гораздо более опасный. В голове свекрови набатом билось: «Он же голодный. Он же совсем прозрачный стал».
Виктор вошел в кухню — бледный, с темными кругами под глазами, в костюме, который явно стал ему велик в плечах. Он поцеловал мать в щеку, но взгляд его невольно метнулся к пустой кастрюле в раковине. В этом взгляде Анна Петровна прочитала такую тоскливую надежду, что сердце её окончательно сжалось.
— Мам, ты чего такая расстроенная? — тихо спросил он.
Анна Петровна открыла рот, чтобы рассказать всё: и про унитаз, и про угрозу надеть кастрюлю на голову, и про то, как Карина только что топтала её заботу. Но она посмотрела на Карину, которая замерла у блендера, сжимая в руке стебель сельдерея как скипетр, и поняла — сейчас не время.
— Да так, сынок... Не получилось у меня. Подгорело всё, — соврала она, глядя в пол.
— Жаль, — вздохнул Виктор и послушно сел за стол, перед тарелкой с серой кашей из киноа. — Очень жаль.
Карина победно улыбнулась. Но Анна Петровна, незаметно погладив в кармане пачку заныканных сухариков, которые она везла из дома, подумала: «Ничего, Кариночка. Война еще не окончена. Если ты думаешь, что любовь мужчины можно удержать на сельдерее, ты плохо знаешь нашу породу».
Ночь в московской квартире сына казалась Анне Петровне неестественно тихой. Здесь не пели петухи и не шумел ветер в листве старых яблонь. Только мерно гудел холодильник, внутри которого, словно в морге, на стерильных полках лежали упакованные в вакуум листья салата, семена чиа и безвкусные соевые брикеты.
Анна Петровна лежала на узком гостевом диване, глядя в потолок, и слушала. За стеной, в спальне сына, шел тихий разговор. Голос Карины звучал монотонно, как у гипнотизера:
— Витенька, твой метаболизм очищается. Эти головные боли — просто детокс-криз. Твоя мать хочет как лучше, но её любовь — это яд. Она пытается закормить тебя до смерти, как в детстве. Ты же не хочешь снова стать тем неуклюжим мальчиком, над которым все смеялись?
Виктор что-то неразборчиво мычал. Сердце матери обливалось кровью. «Мальчиком... неуклюжим...» Да, Витя всегда был плотным, «сбитым», но в этом была его сила! А сейчас он напоминал обтянутый кожей скелет, чьи глаза лихорадочно блестели от постоянного недоедания.
«Ну уж нет, дорогая, — подумала Анна Петровна, сжимая одеяло. — На одной траве и самовнушении мужик долго не протянет. Если ты пошла войной на мой борщ, я пойду войной на твой порядок».
Утро началось по расписанию Карины. В семь ноль-ноль взвыл блендер — готовилась очередная «зеленая жижа». Анна Петровна вышла на кухню с самым смиренным видом, на какой была способна.
— Доброе утро, Кариночка. Ты уж прости меня за вчерашнее. Старая я, привычки дурацкие. Больше не трону твою плиту, обещаю.
Карина, не оборачиваясь, кивнула.
— Рада, что вы поняли, Анна Петровна. Мы с Виктором уезжаем на целый день: у него презентация, у меня семинар по нутрициологии. Вернемся поздно. Пожалуйста, не нужно ничего «изобретать». В холодильнике есть безглютеновые хлебцы, можете перекусить.
Как только входная дверь захлопнулась, Анна Петровна преобразилась. Она не собиралась есть хлебцы, напоминающие пенопласт. У неё был план.
Первым делом она отправилась на «разведку». В квартире Карины всё было слишком идеально. Слишком чисто. Слишком правильно. А Анна Петровна знала: там, где фасад слишком блестит, за ним всегда прячется гора мусора.
Она начала с кухни. Изучая дальние углы шкафчиков с надписями «Спирулина» и «Псиллиум», она наткнулась на странный запертый ящик в самом низу. Карина явно не ожидала, что свекровь, всю жизнь проработавшая завскладом, умеет обращаться с простыми замками с помощью обычной шпильки.
Щелчок — и ящик выдвинулся.
Анна Петровна ахнула. Внутри, спрятанные за коробками с органическим чаем, лежали... фантики. Десятки, сотни ярких оберток от дешевых шоколадных батончиков, пустые пачки из-под чипсов и — о ужас! — чек из ресторана быстрого питания двухдневной давности.
— Ах ты ж лиса... — прошептала Анна Петровна. — Значит, мужа мы гнобим сельдереем, а сама втихаря закидываемся карамелью?
Это была первая победа. Но этого было мало. Нужно было спасать Виктора.
Анна Петровна знала, что Карина установила в гостиной камеру наблюдения — якобы «для безопасности». Но Карина была городской девочкой и не знала, что старая закалка позволяет обойти любую технику. Свекровь достала из сумки привезенную из деревни ажурную салфетку и, словно протирая пыль, «случайно» набросила её на объектив камеры. «Ой, соскользнула, — пробормотала она в пустоту, — потом поправлю».
Теперь у неё было три часа свободы. Она не пошла к плите — Карина учует запах жареного мяса за версту. Нет, Анна Петровна действовала тоньше.
Она достала из своего чемодана «тревожный чемоданчик» деревенской женщины: маленькую плитку-одноконфорку, которую она всегда возила с собой в поездки (мало ли что в поездах предложат), и небольшую кастрюльку. Она открыла окно настежь, чтобы сквозняк вытягивал запахи во внутренний двор, и принялась за дело.
Это были котлеты. Но не простые. Она мелко-мелко порубила говядину, добавила туда немного тертого кабачка (для сочности и маскировки под «овощное блюдо») и каплю чеснока. Каждая котлетка была размером с грецкий орех. Она обжарила их мгновенно и завернула в листья салата, которые в изобилии лежали в холодильнике Карины. С виду — типичная «правильная еда». Внутри — спасение для голодного мужчины.
Когда Виктор вернулся домой в восемь вечера, он выглядел еще хуже, чем утром. Карина сразу погнала его в душ, приговаривая о важности «смывания негативной энергии мегаполиса».
Анна Петровна поймала сына в коридоре, когда невестка ушла на балкон записывать очередное сторис о пользе голодания.
— Витя, иди сюда, — шепнула она, затаскивая его на кухню.
— Мам, я не хочу есть, Карина сказала, что у нас сегодня разгрузочный вечер на воде...
— Тсс! — Она впихнула ему в руку «салатный сверток». — Ешь. Быстро. Это просто овощи, сынок. Мама же обещала не готовить вредное.
Виктор недоверчиво надкусил лист салата. Его глаза расширились. Мясо! Настоящее, сочное, с солью и специями. Он проглотил котлету в два укуса, чуть не подавившись.
— Мам... еще есть? — в его голосе прозвучало первобытное отчаяние.
— В кармане твоего старого пальто в прихожей, в пакетике. Я спрятала пять штук. Иди, делай вид, что ищешь ключи.
Наблюдая, как сын крадется в прихожую, Анна Петровна чувствовала себя генералом на поле боя. Но триумф был недолгим.
Из спальни вышла Карина. Она подозрительно принюхалась. Её ноздри затрепетали.
— Почему в доме пахнет... плотью? — её голос стал пугающе низким.
— Тебе кажется, деточка, — спокойно ответила Анна Петровна, протирая пустую столешницу. — Может, от соседей потянуло? У них там, кажется, праздник.
Карина подошла к свекрови вплотную.
— Я предупреждала вас, Анна Петровна. У меня обостренное обоняние. Вы что-то готовили.
Она начала рыскать по кухне, открывая шкафы. Она заглянула в духовку, в микроволновку. Пусто. Чисто.
Но тут её взгляд упал на пол. Там, возле мусорного ведра, лежал крошечный, едва заметный кусочек зажаренной корочки, который Виктор случайно выронил.
Карина медленно подняла его двумя пальцами, словно это была улика в деле об убийстве. Её лицо залила пунцовая краска.
— Это что? — прошипела она. — Вы решили устроить здесь притон для обжор? Вы кормите моего мужа за моей спиной?
— Я кормлю своего сына, потому что у него скоро ноги подкосятся! — не выдержала Анна Петровна. — Посмотри на него, Карина! Он же тень!
— Он очищается! А вы... вы — олицетворение всего того невежества, которое губит людей! — Карина сорвалась на крик. — Витя! Иди сюда немедленно!
Виктор вышел из прихожей, судорожно пережевывая последнюю котлету. Увидев жену с кусочком мяса в руках, он замер, как пойманный воришка.
— Выплюнь! — скомандовала Карина. — Выплюнь это немедленно, Виктор! Это яд!
— Карина, это просто... это просто котлета, — тихо сказал Виктор, но в его голосе впервые за долгое время прорезались нотки протеста. — И она была очень вкусной.
Карина задохнулась от возмущения. Она повернулась к Анне Петровне, и в её глазах мелькнуло что-то по-настоящему безумное.
— Вы думаете, вы победили? Вы думаете, пара котлет вернут вам власть над ним? Завтра мы улетаем. В ретрит-центр на Алтай. На две недели. Только я и он. И никакой связи. Никакой еды. Только медитации и соки.
Анна Петровна похолодела. Алтай? Ретрит? В его состоянии он там просто загнется.
— Ты не имеешь права, — твердо сказала она.
— В этом доме право имею только я! — выкрикнула Карина и, схватив ту самую кастрюлю, в которой вчера был борщ, с размаху швырнула её в стену. Металл жалобно звякнул, оставив вмятину на дорогой штукатурке. — Собирайте вещи, Анна Петровна. Завтра утром такси отвезет вас на вокзал.
Свекровь молча смотрела на невестку. Она поняла: открытая конфронтация проиграна. Но у неё оставался главный козырь. Тот самый ящик с фантиками.
«Хорошо, — подумала Анна Петровна, — я уеду. Но я уеду не одна. И не с пустыми руками».
Всю ночь Анна Петровна не смыкала глаз. Ультиматум Карины висел в воздухе тяжелым смогом. Вещи были собраны в старый потертый чемодан, но в душе свекрови зрела не покорность, а холодная, расчетливая стратегия. Она знала: если она сейчас уйдет, оставив сына в руках этой женщины, он вернется из своего «ретрита» разве что в виде гербария.
Утро началось не с кофе и даже не с блендера. Оно началось с тишины. Виктор не вышел к завтраку.
Карина, облаченная в облегающий спортивный костюм цвета «пыльная роза», с ледяным спокойствием упаковывала чемоданы для Алтая. Она демонстративно игнорировала присутствие свекрови, лишь изредка поглядывая на часы.
— Такси будет через сорок минут, Анна Петровна, — бросила она через плечо. — Надеюсь, вы ничего не забыли. Включая свои кулинарные амбиции.
Анна Петровна медленно подошла к кухонному острову. Она выглядела постаревшей, но в её глазах горел огонек, который Карина, в своей гордыне, приняла за смирение.
— Я всё собрала, Кариночка. Но прежде чем уеду... я хотела тебе кое-что показать. Как женщина женщине.
Карина закатила глаза.
— Если это рецепт зажарки на свином жире, приберегите его для своих подруг на лавочке.
— Нет, это не рецепт, — Анна Петровна сделала паузу, подошла к тому самому нижнему ящику и прикоснулась к ручке. — Это доказательство того, что мы с тобой гораздо ближе, чем ты думаешь. Мы обе любим... маленькие слабости.
Лицо Карины на мгновение дрогнуло. Она сделала шаг вперед, пытаясь заслонить ящик, но было поздно. Анна Петровна уже выдвинула его, демонстрируя россыпь блестящих оберток от «Марсов», «Сникерсов» и пустые пачки от острых чипсов.
— Что это, Карина? — голос свекрови был тихим и печальным. — Это тоже часть «чистого сознания»? Или это тот самый яд, которым ты боишься отравить Витеньку, но с удовольствием травишься сама по ночам?
Карина стояла неподвижно. Её безупречная маска дала трещину. Кончики пальцев задрожали.
— Это... это не моё. Это, должно быть, клиенты оставили, когда приходили на консультации... — голос её сорвался на неуверенный писк.
— Клиенты оставляют мусор в твоем потайном ящике под спирулиной? — Анна Петровна покачала седой головой. — Карина, я прожила долгую жизнь. Я знаю, как выглядит ложь. Ты моришь моего сына голодом, строишь на этом карьеру и бренд, а сама за углом жрешь химию в три горла. Представь, что скажут твои подписчики? А что скажет Виктор, когда узнает, что его обмороки — это плата за твою красивую картинку в интернете?
— Вы мне угрожаете? — прошипела Карина, и в её глазах мелькнул настоящий, животный страх. Шантаж — это было то, чего она не ожидала от «деревенской простушки».
— Я спасаю сына, — отрезала Анна Петровна. — Мы сейчас же отменим этот Алтай. Ты пойдешь и приготовишь ему нормальный завтрак. А этот ящик... я заберу с собой. Как страховку.
В этот момент из глубины квартиры раздался глухой удар. Звук падения чего-то тяжелого заставил обеих женщин вздрогнуть.
— Виктор? — крикнула Карина, забыв про фантики.
Они бросились в спальню. Виктор лежал на полу возле кровати. Он был бледнее простыни, лоб покрыт крупными каплями холодного пота. Он пытался подняться, но руки подкашивались.
— Витенька! — Анна Петровна рухнула на колени рядом с сыном. — Господи, сынок!
— Я просто... голова закружилась... — прохрипел Виктор. — В глазах потемнело.
Карина замерла в дверном проеме. Её лицо стало белым, как мел. Она увидела то, что натворила её «идеальная система». Виктор выглядел не просто уставшим — он выглядел истощенным до предела.
— Это всё твой детокс! — крикнула Анна Петровна, оборачиваясь к невестке. — Вызывай скорую! Немедленно!
— Нет... нет, нельзя скорую, — залепетала Карина, пятясь назад. — Если узнают... если это попадет в сеть... мой блог... моя репутация эксперта...
— К черту твой блог! — взревела Анна Петровна. — У тебя муж умирает!
Свекровь действовала молниеносно. Годы жизни в деревне, где до ближайшей больницы сорок километров, научили её оказывать первую помощь. Она приподняла голову сына, проверила пульс — слабый, нитевидный.
— Карина, быстро неси воду! И сахар! Настоящий сахар, а не свои заменители из коры березы! У него сахар упал, он в гипогликемии!
Карина металась по кухне, как раненая птица. В её стерильном царстве не было обычного сахара. Она нашла только сироп агавы, который дрожащими руками принесла в спальню.
Анна Петровна практически влила сироп в рот сыну. Через несколько минут Виктор с трудом сфокусировал взгляд.
— Мам... мне так плохо. Я больше не могу... я постоянно хочу есть. Мне кажется, я схожу с ума.
— Тише, маленький, тише, — Анна Петровна гладила его по голове. — Всё закончится. Прямо сейчас.
Она поднялась и посмотрела на Карину. Та стояла, прислонившись к косяку, и беззвучно плакала. Но это не были слезы раскаяния — это были слезы краха её тщательно выстроенного мира.
— Ты никуда его не везешь, — твердо сказала Анна Петровна. — Ты отменяешь такси. И ты сейчас же идешь в магазин.
— За чем? — всхлипнула Карина.
— За мясом. За нормальной картошкой. За маслом и хлебом. Если через час на этом столе не будет еды, я не просто разошлю фото твоего «секретного ящика» всем твоим рекламодателям. Я напишу заявление о преднамеренном доведении до истощения. Выбирай: или ты становишься нормальной женой, или ты становишься фигурантом дела.
Карина посмотрела на Виктора, потом на решительное лицо свекрови. Она поняла, что проиграла по всем фронтам. Её «идеальный» муж едва не погиб из-за её фанатизма, а её единственный враг оказался единственным человеком, способным удержать эту семью на плаву.
— Я... я пойду в магазин, — прошептала она, хватая сумочку.
— И купи нормальный чай! — крикнула вслед Анна Петровна. — С заваркой, а не с сеном!
Когда дверь за Кариной закрылась, Анна Петровна снова села рядом с сыном. Она взяла его за руку.
— Ничего, Витя. Сейчас мы тебя поднимем. Мама здесь.
— Мам, — прошептал Виктор, — прости меня. Я видел, как она вылила твой борщ. Я струсил. Я не защитил тебя.
— Глупый ты, — улыбнулась Анна Петровна, вытирая слезу. — На то я и мать, чтобы прощать. Главное, что мы теперь знаем правду. А правда, сынок, она как борщ — должна быть наваристой и честной.
Она еще не знала, что этот кризис станет началом долгого и болезненного исцеления их отношений. Но она знала одно: сегодня в этом доме пахнуть будет не сельдереем, а жизнью.
Карина отсутствовала почти два часа. За это время Анна Петровна успела привести Виктора в чувство, переодеть его в свежую футболку и напоить теплым сладким чаем. Он сидел на кухне, привалившись к стене, и в его взгляде читалось странное облегчение. Секрет был раскрыт, тирания рухнула, и теперь, на руинах их «идеальной жизни», наконец-то стало можно дышать.
Когда входная дверь открылась, в квартиру вошла другая Карина. Исчезла надменная осанка, пучок на затылке растрепался, а тушь под глазами слегка размазалась. В руках она держала тяжелые бумажные пакеты, которые явно тянули её к земле. Она молча прошла на кухню и начала выгружать продукты на мраморную столешницу.
Здесь не было чиа. Не было спирулины. На стол легли: пачка сливочного масла, сетка деревенского картофеля, увесистый кусок говяжьей грудинки и — Анна Петровна едва не прослезилась — буханка свежего ржаного хлеба.
Карина подняла глаза на свекровь. В них больше не было льда, только выжженная пустыня и глубокое, на грани отчаяния, раскаяние.
— Я не знала, что покупать, — тихо сказала она. — Я... я пять лет не покупала обычную еду. Я забыла, как выбирать мясо. Продавец на рынке сказал, что это хорошее.
— Хорошее, — профессионально оценила Анна Петровна, коснувшись пальцем мяса. — Жилка есть, косточка сахарная. Для супа — самое то.
Карина опустилась на стул напротив Виктора. Она смотрела на свои руки, на которых от тяжелых пакетов остались красные полосы.
— Витя, — позвала она мужа. — Я ведь правда думала, что спасаю тебя. Мой отец... он умер от инфаркта в сорок пять. Он ел всё подряд: жирное, жареное, заливал всё майонезом. Когда я встретила тебя, я увидела в тебе его. Те же привычки, та же любовь к тяжелой еде. Я так испугалась, что потеряю тебя так же быстро, что превратила нашу жизнь в больницу.
Виктор протянул руку через стол и накрыл ладонь жены своей.
— Карин, но ты ведь сама... я видел фантики.
Карина горько усмехнулась.
— Срывы. Когда ты доводишь себя до истощения запретами, мозг требует самого дешевого топлива — сахара и химии. Я ненавидела себя за каждый батончик. Я наказывала себя еще более жесткими диетами на следующий день, а тебя наказывала за компанию. Я построила тюрьму и сама стала её главным узником.
Анна Петровна слушала этот диалог, и её гнев медленно таял, сменяясь глубокой жалостью. Она поняла, что перед ней не злодейка из мелодрамы, а глубоко травмированная девочка, которая пыталась контролировать смерть через тарелку супа.
— Так, — решительно сказала свекровь, поднимаясь со стула. — Разговоры — это хорошо, но на пустой желудок они только душу бередят. Карина, бери нож. Будешь чистить картошку.
— Я? — удивилась невестка. — Но вы же сказали...
— Я сказала, что не позволю тебе морить сына голодом. А учиться готовить жизнь — никогда не поздно. Давай, не бойся, картошка не кусается. А я пока зажарку сделаю. Только в этот раз, — Анна Петровна хитро подмигнула, — мы добавим в неё чуть меньше сала, ради твоего спокойствия. Найдем, так сказать, золотую середину.
Следующий час прошел в удивительной, почти сакральной тишине. На кухне больше не было слышно язвительных замечаний или звуков блендера. Слышался только ритмичный стук ножа о доску и тихое шипение сковороды. Карина работала сосредоточенно, словно чистка картошки была важным ритуалом очищения.
Когда по квартире снова поплыл тот самый аромат — чеснока, свежей зелени и наваристого мяса — атмосфера окончательно разрядилась.
— Мам, — позвал Виктор из гостиной. — А можно мне... горбушку хлеба? С солью и чесноком?
— Можно, сынок. Теперь всё можно, если с умом, — ответила Анна Петровна.
Они сели обедать втроем. Посреди стола дымилась супница с новым борщом — ярким, густым, настоящим. Карина дрожащей рукой налила себе небольшую порцию. Она впервые за долгое время не считала калории и не думала о гликемическом индексе. Она просто ела.
— Вкусно, — прошептала она, и первая настоящая слеза упала прямо в тарелку. — Очень вкусно. Простите меня, Анна Петровна. За унитаз... за слова мои гадкие.
— Бог простит, — мягко ответила свекровь. — А я... я останусь еще на неделю. Если не выгоните. Надо же мне научить тебя готовить «правильную еду» по-моему. Чтобы и сытно, и для сердца не тяжело.
— Оставайтесь, — быстро сказал Виктор. — Пожалуйста.
Вечером того же дня Анна Петровна вышла на балкон. Москва сияла огнями. В комнате Виктор и Карина сидели на диване, впервые за долгое время просто разговаривая, а не обсуждая планы тренировок.
Свекровь достала из кармана тот самый пакет с фантиками, который она забрала из тайного ящика. Она посмотрела на него, а затем, не раздумывая, отправила его в мусоропровод. Улики ей больше не были нужны. Шантаж — это оружие слабых, а она сегодня почувствовала себя по-настоящему сильной.
Она знала, что завтра Карине придется нелегко. Ей нужно будет признаться своим подписчикам, что она не идеальна. Ей нужно будет заново учиться любить еду и свое тело. Но самое главное — они с Виктором снова стали союзниками, а не надзирателем и заключенным.
Анна Петровна улыбнулась своим мыслям. Она приехала сюда спасать сына от голода, а в итоге спасла целую семью от фальши.
Она зашла в комнату и прикрыла балконную дверь.
— Так, молодежь, — бодро сказала она. — Завтра на завтрак печем блины. И никаких возражений! У меня в чемодане еще осталась баночка домашнего малинового варенья. Оно, между прочим, от любой простуды помогает, даже от простуды души.
Виктор засмеялся — впервые за этот год его смех был звонким и искренним. Карина улыбнулась в ответ, и в этой улыбке уже не было ничего фарфорового.
Мир в отдельно взятой московской квартире был восстановлен. И пах он не сельдереем, а надеждой и свежим хлебом.
