Вечерний Петербург дышал сыростью и пах дорогим парфюмом. Александр придирчиво поправил манжеты белоснежной рубашки, выглядывающие из-под рукавов кашемирового пальто стоимостью в чей-то годовой бюджет. Рядом, грациозно цокая каблуками по влажному асфальту, шла Элеонора. Она была воплощением успеха: безупречная укладка, холодный взгляд и фамилия, которая открывала любые двери в этом городе.
— Мы опаздываем, Саш, — бросила она, не поворачивая головы. — Спонсоры не любят ждать, даже если они твои друзья.
— Мы будем вовремя, Эля. Не суетись, — ответил он своим «деловым» голосом, который оттачивал годами.
Внутри него, однако, было пусто. Эта пустота стала его постоянным спутником с тех пор, как он пять лет назад подписал брачный контракт, фактически продавая свою свободу за инвестиции в свою архитектурную фирму. Он не любил Элеонору. Он уважал её статус, ценил её влияние, но её прикосновения всегда казались ему прохладными, как мрамор в зимнем саду.
Они сворачивали к входу в закрытый ресторан, когда из тени подворотни вынырнула фигура. Это было нечто серое, бесформенное, окутанное запахом безнадеги, дешевого табака и застарелой грязи. Александр инстинктивно поморщился, желая быстрее миновать неприятное соседство.
— Саша? — голос был хриплым, надтреснутым, словно разбитое стекло, по которому долго топтались. — Это ты? Саша, помоги... мне есть нечего, документы украли...
Александр замер. Этот голос, несмотря на всю свою надломленность, срезонировал где-то глубоко в его позвоночнике. Он медленно повернул голову. Перед ним стояла женщина. Её лицо было иссечено морщинами, которых не должно было быть в её возрасте, кожа приобрела землистый оттенок, а спутанные волосы едва прикрывали впалые щеки. Но глаза... эти некогда ярко-голубые глаза, которые он когда-то называл своим небом, всё ещё светились знакомым, мучительным светом.
— Женщина, отойдите, вы пачкаете мое пальто, — процедил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от ужаса и брезгливости. Не к ней — к самому себе.
— Сашенька, это же я, Таня! — Она сделала шаг вперед, протягивая грязную, дрожащую руку. — Мы же в школе... Помнишь выпускной? Помнишь, как ты обещал, что мы всегда будем вместе? Саш, я попала в беду, меня обманули с квартирой...
Элеонора брезгливо поморщилась и плотнее прижалась к плечу мужа, словно защищая свою собственность.
— Дорогая, идем быстрее, какие-то маргиналы пристают, — громко сказала она, одарив женщину взглядом, которым смотрят на раздавленное насекомое. — Не смотри на нее, еще заразу подцепишь.
Александр чувствовал, как пальцы Элеоноры впились в его локоть. Это был не просто жест поддержки — это был поводок. Короткий, властный поводок.
— Я эту пьяницу первый раз вижу, — отчеканил Александр, глядя прямо в эти голубые, полные слез и узнавания глаза.
Он развернулся и ускорил шаг, увлекая жену за собой. За спиной послышался тихий, похожий на стон, всхлип, а затем — грохот упавшей жестяной банки.
Весь вечер в ресторане он был безупречен. Он смеялся над шутками партнеров, обсуждал новый проект торгового центра и деликатно пригублял коллекционное вино. Но перед его глазами стояла грязная рука, тянущаяся к его безупречному пальто.
Десять лет назад Таня была его миром. Они мечтали, как он станет великим архитектором, а она — художницей. Они клялись на крови, сидя на крыше старой хрущевки. А потом... потом жизнь предложила ему выбор: трудный путь наверх вместе с такой же бедной девушкой или скоростной лифт в лице дочери строительного магната. Он выбрал лифт. И до сегодняшнего дня верил, что не жалеет об этом.
— О чем ты думаешь? — Элеонора коснулась его руки, когда они уже ехали домой в бесшумном салоне «Майбаха».
— О чертежах, — солгал он.
— Та женщина... — Эля усмехнулась. — Удивительно, как люди опускаются. Это же надо — так пропить свою жизнь. Хорошо, что ты не стал вступать в диалог. Такие люди понимают только игнор.
Александр промолчал. Он смотрел в окно на огни ночного города и чувствовал, как кашемировое пальто, которое он так берег, начинает невыносимо давить ему на плечи, словно оно было сделано из свинца. Он не просто прошел мимо. Он убил ту часть себя, которая еще умела чувствовать.
Когда они приехали в свой пустой, идеально чистый пентхаус, Александр дождался, пока жена уйдет в спальню. Он подошел к зеркалу в прихожей и долго всматривался в свое лицо. Дорогой уход, уверенность, лоск. А внутри — та самая пустота, только теперь она начала вонять гарью сожженных мостов.
Он резко схватил ключи от машины и, не надевая пальто, выскочил за дверь. Ему нужно было вернуться туда. Не ради неё — ради того, чтобы убедиться, что ему это просто привиделось. Что это не его Таня превратилась в тень на обочине жизни.
Но подворотня была пуста. Лишь холодный ветер гонял по асфальту пустую банку, которую он слышал пару часов назад.
Всю ночь Александр не спал. Рядом, под шелковым одеялом, мерно дышала Элеонора. Её лицо во сне оставалось властным и холодным, словно она даже в мире грёз контролировала свои акции и счета. Александр смотрел в потолок, на котором плясали блики от уличных фонарей, и видел только одно — изможденное лицо Тани.
Его мозг, привыкший к четким архитектурным расчетам, пытался выстроить логическую цепочку. Как? Как отличница, девочка из интеллигентной семьи, чей смех когда-то заставлял его сердце биться в унисон с весенней капелью, оказалась на самом дне? Десять лет назад, когда он уходил от неё к Элеоноре, он оставил ей письмо и небольшую сумму денег. Он убеждал себя, что она справится. Она была талантлива, она писала акварели, от которых веяло светом.
Утром, едва дождавшись, пока Элеонора уедет на благотворительный завтрак, Александр вызвал своего начальника службы безопасности, Игоря. Это был человек, который за деньги мог найти иголку в стоге сена и заставить эту иголку молчать.
— Мне нужно найти человека, — Александр бросил на стол старую фотографию, которую хранил в самом дальнем ящике сейфа. На снимке смеющаяся девушка с копной светлых волос стояла на фоне Невы. — Татьяна Власова. Последний раз её видели вчера у ресторана «Атлантик». Она... в плохом состоянии. Бомжует.
Игорь поднял бровь, но промолчал. Профессиональная этика охранника богатых господ подразумевала полное отсутствие любопытства.
— Сделаю, Александр Владимирович. Но предупреждаю: если она на улице давно, следы могут быть запутанными.
— У тебя сутки, — отрезал Александр.
Весь день на работе он был сам не свой. Он сорвал совещание по новому жилому комплексу, наорал на ведущего инженера за мелкую оплошность и дважды пролил кофе на важные документы. Образ Тани преследовал его. Он вспоминал их маленькую съемную комнату, где пахло масляными красками и жареной картошкой. Тогда у него не было кашемирового пальто, но была душа. Теперь пальто было в избытке, а вместо души — выжженная земля.
Вечером Игорь прислал сообщение: «Есть зацепка. Старая котельная за Обводным каналом. Её видели там с местными».
Александр не взял личного водителя. Он сел в свой старый внедорожник, который редко использовал для представительских выездов, и поехал в район, куда люди в его костюмах обычно не заглядывают.
Район Обводного канала встретил его мрачными тенями и запахом гнили. Здесь Петербург не был парадным; он был похож на старого, больного старика, доживающего свой век в коммуналке. Александр шел по разбитому асфальту, чувствуя, как его ботинки из крокодиловой кожи вязнут в липкой грязи.
Котельная представляла собой полуразрушенное кирпичное здание. Внутри горел костер, вокруг которого сидели несколько теней. Воздух был тяжелым от испарений спирта и немытых тел.
— Кто здесь? — хрипло спросил кто-то из темноты. — Эй, буржуй, потерялся?
Александр сглотнул ком в горле. Он вытащил из кармана пачку пятитысячных купюр — здесь это было равносильно объявлению войны или признанию божественности.
— Я ищу Таню. Таню Власову. Она была здесь?
Тени зашевелились. Из угла вышла женщина. В тусклом свете костра она выглядела еще страшнее, чем вчера. На ней была чья-то огромная мужская куртка, перевязанная веревкой.
— Опять ты? — Таня (а это была она) смотрела на него без прежней мольбы. Теперь в её глазах была лишь бесконечная, ледяная усталость. — Пришел проверить, не испачкала ли я тебе еще что-нибудь?
— Таня... — Александр сделал шаг вперед, но она отпрянула, едва не упав в костер.
— Не подходи! Твоя куколка-жена расстроится, если ты принесешь домой запах подвала. Зачем ты пришел, Саш? Поглумиться? Посмотреть, как высоко ты взлетел и как низко я упала?
— Я хочу помочь, — выдохнул он. — У меня есть деньги, связи. Я устрою тебя в лучшую клинику, найду жилье. Документы... Игорь всё восстановит.
Таня вдруг рассмеялась. Это был страшный, сухой смех, переходящий в кашель. Один из мужчин у костра приподнялся, но она жестом велела ему сидеть.
— Помочь? — она вытерла губы рукавом. — Где ты был пять лет назад, когда мою мать выкидывали из квартиры за долги, которые на меня повесил «черный риелтор»? Где ты был, когда я звонила тебе в офис, а твоя секретарша говорила, что «господин архитектор занят на приеме у губернатора»?
Александр замер.
— Ты звонила?
— Раз десять, — она подошла ближе, и теперь он видел седые пряди в её волосах. Ей было всего тридцать два, но она выглядела на пятьдесят. — Но ты же стер память, как ненужный файл. Ты выбрал свою Элеонору, свои контракты и свою стерильную жизнь. А теперь, когда случайно наткнулся на меня и твоя совесть, эта маленькая дрянь, вдруг проснулась — ты хочешь откупиться?
— Это не откуп, Таня! — он почти кричал. — Я не знал... клянусь, я ничего не знал о звонках!
— Теперь это не имеет значения. Уходи, Саша. Ты опоздал на целую жизнь.
Она повернулась к нему спиной и села на грязный матрас у огня. Александр стоял посреди этого ада, сжимая в руке бесполезные деньги. Он чувствовал себя нищим — куда более нищим, чем эти люди у костра. У них была хотя бы правда друг о друге. У него не было ничего, кроме лжи, упакованной в дорогую обертку.
— Я не уйду просто так, — тихо сказал он. — Завтра в десять утра здесь будет машина. Она отвезет тебя в безопасное место. Хочешь ты того или нет, я не дам тебе здесь сдохнуть.
— Ты уже дал мне сдохнуть, — не оборачиваясь, ответила она. — Там, у ресторана. Когда сказал, что видишь меня первый раз. Это была окончательная смерть, Саша. Всё остальное — просто гниение.
Александр вышел из котельной в холодную питерскую ночь. Его трясло. Он сел в машину и ударил кулаком по рулю, раз за разом, пока костяшки не закровоточили.
Когда он вернулся домой, Элеонора сидела в гостиной с бокалом белого вина. Она смотрела на его испачканные ботинки с нескрываемым отвращением.
— Где ты был? От тебя воняет гарью и... помойкой.
— Я гулял, Эля, — он посмотрел на неё так, что она невольно вздрогнула. — Гулял по местам своей боевой славы.
— Завтра у нас важный ужин с министром. Приведи себя в порядок. И выброси эти туфли. Они безнадежны.
Александр ничего не ответил. Он прошел в свой кабинет и запер дверь. В ту ночь он принял решение, которое должно было разрушить всё, что он строил последние годы. Но он еще не знал, что Элеонора уже знала о его визите в котельную. В её мире ничего не происходило без ведома «безопасности», и Игорь работал не только на него.
Утро началось не с кофе, а с ледяного спокойствия Элеоноры. Она сидела за кухонным островом, листая планшет, и выглядела так, словно была вырезана из морозного стекла. Когда Александр вошел, пытаясь скрыть дрожь в руках, она даже не подняла глаз.
— Игорь прислал отчет, — буднично произнесла она, отпивая крошечный глоток детокс-сока. — Ты провел сорок минут в притоне за Обводным каналом. Скажи мне, Саш, это какой-то новый вид экстрима? Или ты решил заняться благотворительностью в частном порядке, минуя мой фонд?
Александр замер у кофемашины. Скрывать что-то в этом доме было так же бессмысленно, как пытаться удержать воду в решете. Элеонора не просто владела его карьерой — она владела его временем, его связями и, как выяснилось, его тенью.
— Это личное, Эля, — сухо ответил он. — Не имеющее отношения к нашему бизнесу или имиджу.
— Всё, что касается тебя, имеет отношение ко мне, — она наконец подняла взгляд. В её глазах не было ревности, только холодный расчет. — Ты — фасад нашей империи. Если фасад начинает вонять помойкой и водить дружбу с опустившимися маргиналами, это бьет по моим акциям. Твоя «школьная любовь», или кем она там тебе приходится, — это балласт. А от балласта избавляются.
— Не смей так о ней говорить, — голос Александра сорвался на рык. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, что она пережила.
— Я имею представление о том, что переживу я, если желтая пресса сфотографирует тебя в обнимку с грязной алкоголичкой, — Элеонора встала, поправив идеально сидящий жакет. — Я уже отдала распоряжение. Машины, которую ты вызвал для неё на десять утра, не будет. Как не будет и этой женщины в городе.
Сердце Александра пропустило удар.
— Что ты сделала? Эля, если ты тронула её...
— Я просто помогла ей сменить обстановку, — Элеонора подошла к нему вплотную, и запах её духов — дорогой, удушающий жасмин — заполнил всё пространство. — Она получила сумму, которой ей хватит на билет в один конец и на несколько месяцев безбедного саморазрушения где-нибудь подальше от Петербурга. Она согласилась сразу, Саша. Как только увидела чековую книжку. Люди твоего круга склонны романтизировать нищету, а нищета — это просто вопрос цены. Твоя Таня продала твое «спасение» за пачку крупных купюр.
— Я тебе не верю, — прошептал он, но в глубине души змеей зашевелилось сомнение. Он помнил тот страшный взгляд Тани в котельной. Взгляд человека, который больше не верит в чудо, но всё еще хочет просто выжить.
Александр вылетел из дома, игнорируя крики жены о предстоящем ужине с министром. Он гнал машину, нарушая все правила, чувствуя, как внутри него рушится последний оплот самоуважения.
Котельная встретила его мертвой тишиной. Костер давно прогорел, оставив лишь кучку серого пепла. Грязный матрас, на котором сидела Таня, был перевернут. Его «спасительные» деньги, которые он оставил вчера, исчезли.
— Эй! — крикнул он в пустоту цеха. — Есть здесь кто-нибудь?
Из-за ржавого бака вылез тот самый мужчина, который вчера хотел заступиться за Таню. У него был фингал под глазом, а рука висела плетью.
— Уехала твоя зазноба, барин, — прохрипел он, сплевывая густую слюну. — Приехали крепкие ребята, сунули ей пакет, посадили в черный фургон и поминай как звали. Она даже вещи не забрала. Хотя какие там вещи...
— Она... она что-нибудь оставила? Просила передать? — Александр схватил мужчину за грудки, не обращая внимания на вонь и грязь.
— Сказала только: «Саше передай, что долг погашен». И вот это... в костер хотела кинуть, да я вытащил. Подумал, может, продать можно.
Мужчина протянул Александру небольшой, обгоревший по краям альбомный лист. Это был набросок. На нем — еще твердой, талантливой рукой — был изображен молодой парень, смотрящий на море. В чертах лица без труда узнавался Александр десятилетней давности. Но самое страшное было не в портрете. С обратной стороны листа было написано мелким, дрожащим почерком:
«Ты прошел мимо не вчера, Саша. Ты прошел мимо в тот день, когда перестал смотреть на звезды и начал считать нули в чужих чеках. Не ищи меня. Твоя жена права — я заразна. Я болею памятью о том, кем ты был. И это единственное, что у меня осталось».
Александр опустился на холодный бетонный пол. Лист бумаги дрожал в его пальцах. В этот момент он понял, что Элеонора не просто «убрала помеху». Она совершила хирургическую операцию на его прошлом, удалив из него остатки смысла.
Он вспомнил их выпускной. Таня тогда нарисовала его в точно такой же позе. Она сказала: «Ты будешь строить города, Саш. Но обещай, что в каждом из них будет дом для нас».
Он построил города. Огромные, холодные, стеклянные джунгли для людей, которые не знают своих соседей. Но для неё места не нашлось. И теперь, благодаря Элеоноре, она исчезла окончательно, растворилась в тумане Ленинградской области или в безвестности подвалов другого города.
В кармане завибрировал телефон. Элеонора.
«Через два часа ужин. Твой смокинг готов. Не забудь улыбаться — сегодня решается вопрос по тендеру на застройку набережной».
Александр посмотрел на обгоревший рисунок. В нем было больше жизни, чем во всей его «идеальной» реальности. Он поднялся, медленно отряхнул пыль с дорогих брюк и направился к выходу. Но он не поехал домой.
Он поехал в офис Игоря. Если его жена думала, что может просто «купить» его молчание и его память, она забыла одну деталь: Александр был архитектором. А архитекторы знают, что даже самое крепкое здание можно разрушить, если ударить по несущей конструкции.
— Игорь, — вошел он в кабинет главы службы безопасности, захлопнув дверь. — Мне плевать, кому ты служишь на самом деле. У меня есть офшорный счет, о котором Элеонора не знает. На нем достаточно денег, чтобы ты мог уйти на пенсию прямо сегодня. Мне нужно знать: куда её отвезли?
Игорь долго смотрел на Александра. В его взгляде промелькнуло нечто похожее на уважение, быстро сменившееся привычной маской равнодушия.
— Она не на вокзале, Александр Владимирович. Элеонора Львовна распорядилась отвезти её в частную психиатрическую лечебницу в Ленобласти. Официально — как неопознанную с алкогольным психозом. Оттуда не выходят без согласия того, кто платит по счетам.
Мир вокруг Александра замер. Это было не просто исчезновение. Это было погребение заживо.
— Вези меня туда, — тихо сказал он. — Сейчас.
— А как же ужин с министром? — Игорь взглянул на часы. — Элеонора Львовна уничтожит вас, если вы не явитесь. Вы потеряете всё: фирму, активы, имя.
Александр посмотрел на свои руки. Они были испачканы гарью из котельной. Те самые руки, которые когда-то держали кисти Тани.
— Я потерял всё еще пять лет назад, Игорь. Просто только сейчас это заметил. Поехали.
Дорога к клинике казалась бесконечной лентой, разрезающей густой сосновый бор. Частная лечебница «Тихая гавань» была скрыта от посторонних глаз высоким забором и репутацией места, где «неудобные» люди исчезали в стерильном комфорте. Здесь не лечили — здесь обеспечивали тишину для тех, кто мог за нее заплатить.
Александр сидел на заднем сиденье, сжимая в кармане обгоревший рисунок. В голове пульсировала фраза Тани: «Я болею памятью о том, кем ты был». Он понимал, что прямо сейчас он сносит фундамент своей благополучной жизни. Если он переступит порог этой клиники против воли Элеоноры, назад пути не будет. Будет бракоразводный процесс, который превратится в кровавую бойню, будут иски, конфискация имущества и волчий билет в архитектурном сообществе.
— Приехали, — глухо сказал Игорь, притормаживая у кованых ворот. — Александр Владимирович, я проведу вас внутрь, но дальше вы сами. У меня тоже есть семья, и гнев вашей супруги — это последнее, что я хочу испытать на себе.
— Спасибо, Игорь. Ты уже сделал больше, чем я заслужил.
Внутри клиника напоминала дорогой отель, если бы не слишком тяжелые двери и отсутствие ручек на окнах. Запах хлорки здесь смешивался с ароматом дорогого освежителя «Морской бриз». Главврач, седой мужчина с глазами-бусинками, встретил их в холле.
— Господин архитектор? Мы не ждали вас. Элеонора Львовна предупреждала, что всеми вопросами по... данной пациентке будет заниматься только она.
— Я изменил условия контракта, — Александр вложил в голос всю ту властность, которую приобрел за годы руководства фирмой. — Пациентка Власова должна быть подготовлена к выписке немедленно.
— Но её состояние... — врач замялся. — Она в глубокой депрессии, истощена. Ей нужен курс детоксикации и психотропной терапии.
— Она нуждается в свободе, а не в химии. Ведите меня к ней.
Таня была в палате в самом конце коридора. Она сидела на кровати, одетая в чистую, но безликую больничную пижаму. Окно было затянуто мелкой сеткой. Когда дверь открылась, она даже не вздрогнула. Она смотрела в одну точку на белой стене, словно дорисовывала там воображаемый мир.
— Таня... — позвал он.
Она медленно повернула голову. В её взгляде не было ярости, только бесконечное, прозрачное равнодушие.
— Ты всё-таки пришел. Зачем? Чтобы убедиться, что клетка достаточно золотая? Твоя жена умеет выбирать — здесь очень мягкие подушки. На них удобно умирать.
— Мы уходим, Таня. Прямо сейчас. Я отвезу тебя в загородный дом, который записан на мою мать. Эля о нем не знает. Там ты сможешь прийти в себя. Там есть краски, бумага... там есть жизнь.
Таня горько усмехнулась.
— Жизнь? Ты думаешь, можно просто нажать кнопку «отмена»? Посмотри на мои руки, Саша. Они дрожат не от холода. Я потеряла себя давным-давно. Ты видишь перед собой оболочку.
Александр подошел и опустился перед ней на колени, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Он взял её холодные, исхудавшие ладони в свои.
— Я тоже оболочка, Таня. Всё это время я строил здания, в которых нельзя дышать. Я жил с женщиной, которую боюсь больше, чем смерти. Мы оба на дне, просто моё дно обито бархатом. Помоги мне. Дай мне шанс спасти тебя, чтобы я мог спасти себя.
В этот момент дверь в палату с грохотом распахнулась. На пороге стояла Элеонора. В вечернем платье, в бриллиантах, которые сверкали под безжалостными лампами клиники, она выглядела как мстительное божество.
— Какая трогательная сцена, — её голос был тихим, но от него по спине пробежал холод. — Саш, министр ждет за столом. Ты пропустил первый торт и, кажется, последний шанс сохранить лицо.
Александр медленно поднялся с колен.
— Ужин окончен, Эля. И наш спектакль тоже.
— Ты понимаешь, что ты делаешь? — Элеонора сделала шаг вперед, её глаза сузились. — Завтра ты проснешься никем. Я аннулирую все доверенности. Твои счета будут заморожены. Твоё имя будет смешано с грязью. Ты будешь жить в той самой подворотне, где нашел эту... — она брезгливо кивнула на Таню.
— Возможно, — спокойно ответил Александр. — Но в этой подворотне я хотя бы буду знать, что я человек. Я прошел мимо неё один раз. Больше я этой ошибки не совершу.
Элеонора посмотрела на него с нескрываемым презрением, а затем перевела взгляд на Таню.
— Бери его. Забирай этот обломок былого величия. Посмотрим, как долго продлится ваша идиллия, когда закончатся деньги на его счету. Саш, не возвращайся домой. Завтра замки будут сменены.
Она развернулась и ушла, чеканя шаг. Её каблуки звучали как удары молотка, забивающего гвозди в гроб его карьеры.
В палате воцарилась тишина. Таня смотрела на Александра, и в её глазах впервые за всё время блеснула слеза.
— Ты правда это сделал? — прошептала она. — Ты всё бросил... ради меня?
— Не ради тебя, Таня. Ради нас тех, которыми мы были на той крыше десять лет назад. Пойдем. У нас мало времени, а впереди целая жизнь, которую нужно нарисовать заново.
Они вышли из клиники под проливной дождь. Александр накинул своё кашемировое пальто на плечи Тани. Оно было слишком велико ей, оно волочилось по грязи, но ему было всё равно. Он вел её к машине, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть, давившая на него годами, исчезает.
Игорь ждал у машины. Он молча открыл дверь.
— Куда теперь, Александр Владимирович? — спросил он, глядя на то, как «бывший» миллионер усаживает на заднее сиденье женщину, похожую на привидение.
— В Гатчину. К маме. А потом... потом увидим.
Машина тронулась, оставляя позади огни большого, холодного города. Александр смотрел в окно на проплывающие мимо рекламные щиты со своими проектами. Скоро его имя снимут с этих фасадов. Но, сжимая руку Тани, он чувствовал не страх, а странное, почти забытое чувство азарта.
Он вспомнил свой последний проект — огромный зеркальный небоскреб. Он всегда ненавидел его за отсутствие души. Теперь он знал, что его следующим строением будет маленький дом с большими окнами, выходящими на восток. И в этом доме обязательно будет пахнуть масляными красками и настоящим, не купленным счастьем.
Дождь смывал пыль с лобового стекла, а где-то далеко, за пеленой облаков, впервые за долгое время начали проглядывать звезды. Те самые, на которые они когда-то смотрели вместе.
