Две розовые полоски на тесте изменили всё. Марина, сидя на краю ванны, смотрела на них, не веря своим глазам. Потом вера сменилась восторгом, а восторг — тихой, сокровенной радостью. Она уже представляла, как скажет Егору. Устроит ужин при свечах, положит тест рядом с его чашкой кофе. Он хотел ребёнка. Говорил: «Как только карьера устаканится». Ну что ж, теперь она устаканилась: Егора месяц как повысили до начальника отдела логистики.
«Карьера устаканилась, а ты — нет», — мелькнула невесёлая мысль, но Марина отогнала её. Гормоны. Просто нервы.
Егор отреагировал сдержанно. Не с тем бурным восторгом, на который она тайно надеялась.
— Серьёзно? — спросил он, отложив телефон, в котором что-то листал.
— Абсолютно, — она улыбнулась, пытаясь поймать его взгляд. — Мы будем родителями.
— Да, — он потянулся, поцеловал её в лоб. — Круто. Это… круто. Надо будет подумать о всём. О квартире побольше, может.
В его глазах она прочла не радость, а расчёт. И легкую панику. «Первая реакция, — утешила себя Марина. — Мужчины так всегда. Он осознает».
Но осознание, казалось, отдаляло Егора. Он стал задерживаться на работе ещё чаще. Говорил о возросшей ответственности, о новых проектах. Его телефон, который раньше лежал экраном вверх, теперь всё чаще падал лицом вниз. А однажды, когда он принимал душ, Марина, протирая стол, увидела мелькнувшее на экране имя: «Л.К.». Сообщение было коротким: «Жду». Сердце ёкнуло, но она сделала вид, что не заметила. Доверие — основа всего. Она верила Егору.
Тем временем её собственный мир сужался и одновременно раздвигал границы. Тошнота по утрам, первые растяжки на ещё плоском животе, невероятная усталость к восьми вечера. И бесконечное, щемящее счастье от осознания, что внутри неё растёт новая жизнь. Их жизнь.
На плановом УЗИ в двенадцать недель Марина пошла одна. Егор «застрял на совещании».
— Всё хорошо, — сказала врач, водя датчиком по её животу, смазанному холодным гелем. — Смотрите, вот ваш малыш. Сердце бьётся. Ручки, ножки.
На экране копошилось маленькое, неясное существо. Марина расплакалась. От счастья и от горькой обиды, что Егор этого не видит. Она записала видео на телефон, отправила ему. Он ответил через час: «Класс. Здорово».
Дистанция росла. Её пытались заполнить покупками: крошечные боди, мобиль в виде облаков, книга о развитии ребёнка. Егор смотрел на это с лёгким недоумением, как на увлечение странным хобби. Их разговоры всё больше сводились к быту: счётчики, ремонт у соседей сверху, что приготовить на ужин.
А потом, в один из вечеров, когда Марина, уже с небольшим, но заметным животиком, пыталась выбрать цвет краски для будущей детской, Егор огорошил её.
— Мне нужно уехать. В командировку.
— Куда? Надолго? — у неё похолодели пальцы.
— В Новосибирск. Срочно. Сорвался контракт с ключевым поставщиком. Там форс-мажор, надо лично разбираться. На неделю. Может, дней на десять.
Он говорил, не глядя на неё, упаковывая в дорожную сумку ноутбук и зарядки.
— Но… я на пятом месяце. А вдруг что?
— Что может случиться? — он наконец поднял на неё глаза, и в них она увидела не беспокойство, а раздражение. — У тебя есть врач, телефон скорой. Ты взрослая женщина, Марина. Мне нужно работать. Чтобы обеспечивать эту самую детскую, кстати.
Удар был ниже пояса, и он это знал. Марина замолчала. Протестовать означало признать себя обузой, истеричкой, которая мешает мужу строить карьеру для семьи.
— Когда вылет? — тихо спросила она.
— Завтра утром. Рано. Так что не провожай.
Он поцеловал её в щёку, запах его одеколона, знакомый и любимый, вдруг показался ей чужим. Ночью он спал к ней спиной, а она лежала, глядя в потолок, и рука инстинктивно лежала на животе, как бы защищая малыша от этой новой, нависшей в воздухе угрозы.
Утром его не было. На столе лежала записка: «Уехал. Не скучай. Е.». И пять тысяч рублей на «мелочёвку». Марина смяла записку и выбросила деньги в ящик со старыми квитанциями. Ей было не до мелочёвки.
Первые два дня она старалась не беспокоить. Отправила пару сообщений: «Долетел?», «Как дела?». Он отвечал скупо: «Да», «Всё ок», «Занят». На третий день она позвонила. Телефон ушёл в отказ, потом сбросился. Через полчаса пришло сообщение: «На совещании. Не могу».
Вечером она попробовала через мессенджер с видео. Вызов не был принят. Текст: «Устал. Отбой. Спокойной ночи».
Тревога, поначалу тихая, как фон, начала нарастать, превращаясь в панику. Она обзвонила его коллег. Секретарь в офисе сказала удивлённо: «Егор Александрович? Он же в отпуске за свой счёт взял. С понедельника».
Воздух вышибло из лёгких. Марина села на пол в прихожей, боясь упасть. Отпуск. Не командировка. Он ей солгал. Прямо, глядя в глаза.
Она полезла в соцсети. Его страница была скупа, как всегда. Но в разделе «отметки» на фотографиях она нашла то, что искала. Вернее, кого. Людмилу. Однокурсницу Егора, ту самую «Л.К.», которая когда-то за ним активно бегала. На фотографии недельной давности Людмила была отмечена в ресторане «У моря» в Сочи. Не в Новосибирске. В Сочи. И на заднем плане, за столиком, угадывался силуэт, очень похожий на Егора. Рука в его часах лежала на столе.
Марина ощутила физическую тошноту. Она побежала в ванную и долго стояла над раковиной, всхлипывая. Ребёнок внутри толкнулся, как будто пытаясь успокоить. Она погладила живот: «Всё хорошо, малыш. Всё хорошо». Но ничего хорошего не было.
Она написала ему прямо, без эмоций: «Я знаю, что ты не в Новосибирске. И знаю, с кем. Позвони мне. Сейчас».
Ответа не было. Ни через час, ни через три. Ночь стала адом. Она металась по квартире, которая вдруг стала чужой и враждебной. Каждая вещь, купленная вместе, каждая фотография — всё теперь кричало об обмане. Она собрала чемодан, потом разобрала его. Куда ехать? К родителям в другой город? Сказать им, что муж, ожидаемый отец её ребёнка, сбежал к любовнице на море?
На рассвете, когда силы окончательно оставили её, раздался звонок. Не Егора. Незнакомый номер.
— Алло? Марина? Это Стас. Станислав, помнишь? Однокурсник Егора.
Стас. Да, она помнила. Высокий, спокойный парень с умными глазами, который на последнем курсе как-то подошёл к ней и сказал: «Жаль, что ты выбрала Егора. Он не оценит». Тогда она сгоряча облила его соком. А теперь его голос звучал как спасательный круг.
— Стас? Как ты… Почему ты звонишь?
— Я видел, что Людка отметилась в Сочи. И Егор с ней на фото. Думаю, тебе сейчас нелегко. — В его голосе не было ни злорадства, ни пафоса. Только искреннее участие. — Ты где? Дома? Всё в порядке?
От этих простых слов «всё в порядке» у неё снова перехватило горло. Она не смогла говорить, только кивнула, забыв, что он её не видит.
— Марина? Ты там?
— Да, — выдавила она. — Дома. Всё… не в порядке.
— Сиди там. Я еду.
Она хотела возразить, сказать, что не надо, но слова застряли. Она просто положила трубку и осталась сидеть на полу, прислонившись к дивану, в полной прострации.
Стас приехал через сорок минут. Привёз с собой термос с горячим чаем, булочки и своё спокойное, несуетливое присутствие. Он не лез с расспросами, не требовал объяснений. Просто сел рядом на пол, налил чай.
— Пей. Тёплое и сладкое помогает.
Они молчали. Марина пила чай, и постепенно дрожь в руках утихла.
— Почему? — наконец спросила она, глядя в стену. — Зачем ему это? Я же… Я же ношу его ребёнка.
— Потому что он дурак, — просто сказал Стас. — И всегда им был. Просто ты раньше отказывалась это видеть.
Он помог ей встать, устроил на диване, принёс плед.
— Тебе сейчас нельзя нервничать. Врач твой есть? Надо позвонить, сказать, что стресс был.
— А зачем? — тупо спросила Марина.
— Чтобы наблюдали внимательнее. Чтобы всё было хорошо с малышом. Всё остальное — потом.
Его прагматизм был спасительным. Он взял на себя то, на что у неё не было сил: позвонил её гинекологу, сходил в аптеку за лёгкими успокоительными, разрешёнными при беременности, заказал нормальную еду. Он был рядом, но не давил. Как скала, о которую можно опереться, не боясь, что она обрушится.
Вечером пришло сообщение от Егора. Сухое, без попыток оправдаться: «Давай не будем сцен. Обсудим, когда вернусь. Неделя».
Марина показала телефон Стасу. Тот прочёл, и его лицо стало жёстким.
— «Не будем сцен», — повторил он. — Классика. Ты ему ответишь?
— Нет, — тихо сказала Марина. И в этом «нет» была первая крупица новой силы. — Не буду.
Оставшуюся «командировку» Егор не выходил на связь. Марина, благодаря Стасу, нашла в себе силы не звонить, не писать, не унижаться. Она сосредоточилась на ребёнке. Ходила на курсы для будущих мам, вязала пинетки, перечитывала книги. Стас заходил почти каждый день. Иногда просто сидел, работал на своём ноутбуке, создавая ощущение, что она не одна. Иногда приносил что-то нужное: специальную подушку для беременных, крем от растяжек, витамины. Он никогда не переходил границы, не пытался утешить объятиями. Он был просто другом. И этим был бесценен.
Егор вернулся ровно через десять дней. Вошёл в квартиру, как ни в чём не бывало, с загаром на лице и сумкой в руках.
— Я дома, — крикнул он.
Марина вышла из спальни. Она стояла, держась за косяк, её большой живот был немым укором между ними.
— Как сам? — спросил он, избегая её взгляда.
— Жив, — ответила Марина. Её голос был ровным, без эмоций. — И здоров. Пока.
Она видела, как он внутренне сжался, ожидая истерики, слёз, обвинений. Но тишина и её спокойствие обезоружили его больше любой бури.
— Послушай, Марина… — он начал, но она подняла руку.
— Не надо. Ни объяснений, ни оправданий. Ты сделал свой выбор. Я его приняла.
— Что ты имеешь в виду? — в его голосе зазвучала тревога.
— Я имею в виду, что мы закончили. Как пара. Ты — отец моего ребёнка. И этим твои обязанности, как я понимаю, и ограничатся. Жить под одной крышей с предателем я не буду. Как только рожу, я уеду.
— Ты с ума сошла? Куда? В твоём состоянии?!
— Это уже не твоя забота.
Она развернулась и ушла в спальню, закрыв дверь. Егор остался стоять в прихожей с чувством, что почва уходит из-под ног. Он рассчитывал на скандал, после которого можно было бы, извинившись, вернуться к привычной жизни. Он не рассчитывал на эту ледяную решимость.
Последние месяцы беременности прошли в атмосфере ледяного перемирия. Они жили как соседи. Егор пытался загладить вину: приходил раньше, пытался готовить, заговаривал о детской. Марина принимала его помощь молча, без благодарности, но и без упрёков. Она копала траншею между ними, и каждый его поступок был лишь лишней лопатой земли.
Роды начались на две недели раньше срока. Схватки застали её одну дома. Егор был на работе. Она позвонила ему. Трубку не взяли. Позвонила во второй, в третий раз. Потом набрала Стаса.
— Стас, началось. — Голос её дрожал, но не от страха, а от адреналина.
— Где Егор?
— Не берёт трубку.
— Я еду. Через пятнадцать минут буду. Ты вызвала скорую?
— Вызываю сейчас.
Скорая и Стас приехали почти одновременно. Стас, не теряясь, собрал приготовленную сумку, помог ей одеться, поддерживал под руку, пока медики спускали её на носилках. В машине скорой он держал её за руку, и его ладонь была тёплой и надёжной.
Егор перезвонил, когда они были уже в роддоме.
— Марин, что случилось? Я был на встрече…
— У меня роды, — перебила она. — В роддоме №4. Если хочешь.
— Боже, я сейчас! — в его голосе была искренняя паника.
Но «сейчас» растянулось на три часа. Он примчался, когда Марину уже перевели в предродовую. Его остановила медсестра.
— Жена рожает. Проход только для сопровождающих. Кто вы?
— Я муж! — выпалил Егор.
— А кто тогда тот высокий парень, который с ней приехал и всё оформлял? Он сказал, что муж.
У Егора перехватило дыхание. Он увидел в конце коридора Стаса, который разговаривал с врачом. Стас обернулся, их взгляды встретились. В глазах Стаса не было ни вызова, ни злорадства. Было спокойное презрение.
— Я… Я опоздал, — пробормотал Егор.
— Ждите здесь, — равнодушно сказала медсестра.
Он ждал. Часы тянулись мучительно. Стас вышел из палаты, прошёл мимо, не удостоив его взглядом, принёс воды, снова скрылся за дверью. Егор чувствовал себя изгоем, лишним на собственном празднике жизни.
Крика новорождённого он не услышал. Через несколько часов вышла усталая, но сияющая Марина. Не на кресле, а на своих ногах. И на руках у неё, завёрнутый в голубое одеяло, лежал крошечный человек.
— Марина… — шагнул к ней Егор.
— Поздравляю. У тебя сын, — сказала она. В её глазах не было ни любви, ни ненависти. Была усталость и какое-то новое, недоступное ему знание.
— Можно… можно я посмотрю?
Она чуть приоткрыла уголок одеяла. Маленькое сморщенное личико, тёмные волосики. Сердце Егора сжалось от щемящей, незнакомой нежности и острого стыда.
— Марин, прости… Я…
— Его зовут Миша, — перебила она. — Михаил.
Она не сказала, в чью честь. Раньше они говорили, что если мальчик — то Егор. Но теперь он был просто Михаилом.
— Я помогу. Я всё исправлю. Я буду другим, — заговорил он быстро, хватая её за свободную руку.
— Не надо, — она высвободила руку. — Не надо быть другим. Будь собой. А я поеду.
За её спиной появился Стас. Он молча взял у неё сумку, другой рукой мягко поддержал её под локоть.
— Всё готово? — спросил он её тихо.
— Всё. Поехали.
И они пошли по коридору. Марина, Стас и маленький Миша между ними, как мост в новую жизнь. Егор остался стоять один, наблюдая, как удаляется его семья. Его бывшая семья.
Выписывались они без него. Стас привёз Марину и Мишу в чистую, светлую квартиру, которую снял для них на первые месяцы. Всё было готово: кроватка, пеленальный столик, стерилизатор. Ничего лишнего, но всё продуманно и удобно.
Первые месяцы были временем тишины и новой, хрупкой гармонии. Миша рос, Марина приходила в себя. Стас был рядом: то с готовым обедом, то предлагая посидеть с малышом, пока она поспит. Он не жил с ними, но его присутствие было постоянным и ненавязчивым.
Егор звонил. Сначала часто, потом реже. Марина отвечала коротко, только по делу: «С ребёнком всё хорошо», «Прививки по графику». Он присылал деньги — она их принимала молча. Он просил встреч — она отказывала: «Рано. Не нужно ему лишний стресс». Под «ним» она подразумевала и сына, и себя.
Через полгода он увидел фотографию в Instagram. Не у Марины — её страница была приватной. У их общей знакомой. Отмечание дня рождения. На фото — Марина. Она улыбалась, такой умиротворённой и счастливой, какой он не видел её давно. Рядом Стас держал на руках смеющегося Мишу. Подпись: «Какая красивая семья! Поздравляем!»
Слово «семья» обожгло его, как раскалённым железом. Это была его семья. Его сын. Его женщина. А теперь они — «красивая семья» с другим.
Он приехал без предупреждения. К дому, который разузнал. Марина открыла, держа на руках Мишу. Увидев Егора, она не удивилась, лишь прикрыла дверь чуть сильнее.
— Что ты здесь делаешь?
— Я хочу видеть сына. Я имею право.
— Ты имел право быть рядом, когда он рождался. Ты имел право не сбегать к любовнице, когда твоя жена была на пятом месяце. Ты утратил свои права, Егор. Остались только обязанности. И ты их выполняешь. Деньгами. Этого достаточно.
— Марина, я был идиотом! Я осознал! Я люблю тебя! Люблю его! — он говорил искренне, слёзы стояли в его глазах.
— Ты любишь то, что потерял, — спокойно сказала она. — А когда это было твоим, ты этим пренебрегал. Это не любовь. Это собственничество.
За её спиной в квартире послышались шаги. Появился Стас в домашней футболке, с бутылочкой в руке.
— Всё в порядке? — спросил он, глядя на Марину.
— Всё. Егор уходит.
Стас просто встал рядом с ней, положил руку ей на плечо. Это был не вызов, не демонстрация владения. Это был жест поддержки, единства. Миша, увидев Стаса, потянулся к нему и загулил. Стас взял его на руки легко, привычно.
Егор смотрел на эту картину: на спокойное лицо Марины, на доверчивость сына в руках другого мужчины, на простую, бытовую близость между ними. И он понял окончательно. Он проиграл. Не потому, что Стас был лучше или хитрее. А потому, что он, Егор, сам сжёг мосты. Он предал, и доверие, как хрустальная ваза, разбилось вдребезги. Склеить можно, но трещины будут видны всегда. Марина выбрала не склеивать. Она выбрала новую вазу.
— Прости, — хрипло сказал он. Это было уже не просьба о возврате, а констатация.
— Я прощаю, — тихо ответила Марина. — Но не для тебя. Для себя. Чтобы не нести эту тяжесть с собой.
Она закрыла дверь. Последнее, что увидел Егор, — это как Стас, держа Мишу, наклонился, чтобы что-то сказать ей на ухо, и она улыбнулась. Улыбнулась так, как давно уже не улыбалась ему.
Мише пять лет. Егор видит его по договорённости раз в две недели. Они ходят в зоопарк, в кино, кормят уток в пруду. Миша называет его «папа Егор», а Стаса — просто «папа». Это честно. Стас не пытается заменить отца, он просто стал им — тем, кто был рядом с первого дня, кто учил ходить, читал сказки, ловил во сне.
Марина и Стас поженились тихо, без пафоса. Родили девочку, Алису. Егор узнал об этом из открытки, которую Марина прислала из вежливости. На ней была фотография: Марина, Стас, смеющийся Миша и крошечная Алиса в кружевном конверте. На обороте подпись: «Всё хорошо. Желаем счастья».
Он сидит в своей тихой, идеально чистой квартире, которую так и не смог наполнить жизнью после их ухода. На экране компьютера — страница Марины в соцсетях. Она открыла её год назад. Там много фото: семейные пикники, Мишины рисунки, Стас с ребёнком на плечах. Она по-прежнему красива. И счастлива. По-настоящему.
Он закрывает вкладку. За окном идёт дождь. Он думает о той «срочной командировке», о загаре на плечах Людмилы, о запахе моря, который тогда казался ему свободой. Это была самая дорогая командировка в его жизни. Он заплатил за неё всем.
И иногда, очень редко, когда Миша, прощаясь, нечаянно называет его просто «папой», сердце Егора сжимается от жгучей, сладкой боли. Потому что в этом слове — эхо той жизни, которую он имел и которую безвозвратно потерял из-за десяти дней лжи у тёплого моря.
