Весенний вечер намекал на оттепель за окном, но в кухне трёхкомнатной «хрущёвки» было душно, будто перед грозой. Катя быстро перетирала уже сухую тарелку, глядя на улицу, где зажигались фонари. Из гостиной доносился смех Матвея и гул телевизора. Сейчас придёт Алексей с работы, и можно будет сесть ужинать всей семьёй. Она мысленно пересчитала остатки в холодильнике: котлеты, макароны, салат. На завтрак мужу нужно сделать бутерброды. Зарплату ей задерживали уже второй месяц, и эта мысль, как всегда, вызывала лёгкую тошноту.
Ключ щёлкнул в замке не как обычно — резко и громко. Вошёл не один. За его спиной, снимая мокрое пальто с капюшоном, маячила знакомая, подтянутая фигура Лидии Петровны. А следом, словно тень, прокралась Ольга, сестра Алексея.
— Мама? Оля? — Катя невольно выпустила тарелку. Та грохнулась в раковину, но, к счастью, не разбилась. — Вы что… не предупредили?
— Что, своей свекрови теперь нужно предупреждение? — Лидия Петровна прошла в коридор, целуя в щёку замершего в нерешительности Алексея. — Мы с дочкой по делам в городе были, решили заглянуть к родным. Ты же не против, Катюша?
Её голос был сладким, как сироп, но глаза бегло оценивали прихожую, задерживаясь на потертом коврике и детских куртках Матвея.
— Конечно, нет… Проходите, раздевайтесь. Я как раз ужин ставлю.
Ужин начался неестественно тихо. Матвей, пятилетний шумный мальчик, притих, чувствуя напряжение. Лидия Петровна ела медленно, будто пробуя каждую крошку.
— Котлеты суховаты, — заметила она, не глядя на Катю. — И солью не жалуешься? Здоровье, что ли, экономишь? Алексею после тяжёлого дня нужно нормально питаться.
— Мам, всё нормально, — пробурчал Алексей, уставившись в тарелку.
— Нормально? — Ольга фальшиво улыбнулась. — Лёш, ты посмотри на себя. Рубашка мятая, глаза уставшие. Напрягается человек, как вол, а дома поддержки нет.
Катя почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Я тоже работаю, Оля. И ребёнка одна поднимаю, пока Алексей на вахте.
— Ага, работаешь, — Лидия Петровна отложила вилку со звоном. — В этой своей конторе за копейки. Что ты, собственно, приносишь в семью? На свою зарплату ты хоть раз себе что-то купила? Или всё с Алексеиной тянете?
— Мама, хватит, — Алексей поднял голову, но в его голосе не было силы, лишь раздражение.
— Нет, не хватит! Я молчала, пока ты был в браке с королевой. Но сейчас всё вижу. Живёте в нашей квартире…
— В вашей? — не удержалась Катя. — Мы тут живём семь лет, Алексей её получил…
— Получил от нас! От семьи! — голос свекрови зазвенел, сбросив маску благодушия. — Мы с отцом вложили в неё всё. А ты что вложила? Свою убогую мебель? Свои амбиции? Мой сын достоин настоящей женщины, которая будет ему опорой, а не обузой. Которая будет двигать его вперёд, а не тянуть на дно.
Катя вскочила, чтобы не расплакаться. Тарелка с грохотом упала на пол.
— Я… я не могу это слушать.
— Садись! — Это крикнула Лидия Петровна, и в кухне воцарилась мёртвая тишина. Даже Матвей перестал есть, его глаза были полны испуга. — Ты будешь слушать. Алексей, посмотри на неё. Посмотри и ответь. Она тебе пара?
Все посмотрели на Алексея. Он сидел, сгорбившись, его пальцы теребили край скатерти. Он не смотрел ни на плачущую жену, ни на мать. Он смотрел в стол.
— Мама права, — тихо, но отчётливо сказал он. Голос был пустой, будто заученный. — Такая нищенка мне не пара.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Кате показалось, что у неё перехватило дыхание. Она не чувствовала ног.
— Лёша… — выдохнула она.
— Всё, хватит комедий, — отрезала Лидия Петровна, с удовлетворением видя реакцию сына. — Алексей, тебе нужно принимать взрослые решения. Для себя. Для будущего сына. Матвей не должен расти в такой атмосфере.
Ольга согласно кивала, убирая со стола свою тарелку, будто всё уже было решено.
Катя, не сказав больше ни слова, вышла из кухни. Она дошла до детской, закрылась, прижалась лбом к прохладной двери и зарыдала в ладони, заглушая звуки, чтобы не услышал сын. Она слышала приглушённые голоса в гостиной: настойчивый — свекрови, покорный — Алексея. Потом шаги по коридору. Дверь в спальню хлопнула.
Минут через двадцать, когда слёзы закончились, и осталась только ледяная пустота, она умылась и зашла к Матвею, который уже дремал, укрытый одеялом. Она села рядом, гладя его волосы.
Дверь скрипнула. В проёме стоял Алексей. Без рубашки, бледный.
— Кать, — сказал он без эмоций, не заходя в комнату. — Нам нужно серьёзно поговорить. Завтра.
И, не дожидаясь ответа, закрыл дверь. Звук щелчка замка прозвучал громче любого крика.
То утро было серым и влажным, точно выстиранным в холодной воде. Катя не спала. Она сидела на краю кровати в их с Алексеем спальне и смотрела, как первые лучи света выхватывают из темноты знакомые очертания: шкаф, комод, его твидовый пиджак на стуле. Воздух в комнате казался густым и неподвижным, им было тяжело дышать.
Она слышала, как за стеной осторожно, стараясь не скрипеть, ворочался Матвей. Он тоже просыпался. И тут же донеслись приглушённые, но резкие голоса из гостиной. Лидия Петровна и Ольга приехали не в десять, как обычно, а в семь утра. Они не стучали, а просто вошли — видимо, Алексей передал им ключи или ждал у двери.
Катя медленно встала, надела старый халат и вышла в коридор. В гостиной её встретила картина, от которой похолодело внутри. На журнальном столе лежала распечатка, а рядом — ручка. Лидия Петровна сидела в кресле, поза хозяйки. Ольга стояла у окна, куря, хотя знала, что Катя не выносит дыма в квартире. Алексей был у стены, руки в брюках, и смотрел в пол. Он был уже одет.
— А, проснулась наша принцесса, — сказала Лидия Петровна без тени улыбки. — Садись. Обсудим условия.
— Какие условия? — Катя остановилась в дверном проёме, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Лёша, что это? Что они здесь делают в такое время?
Алексей поднял на неё глаза. Они были красными, будто он тоже не спал, но пустыми.
— Я говорил — нужно поговорить серьёзно. Вот документ.
Он кивнул на стол. Катя подошла, не веря своим глазам. Вверху листа значилось: «Соглашение о добровольном отказе от имущественных претензий и расторжении брака». Текст пестрел юридическими формулировками, но суть была проста: она отказывается от всех прав на совместно нажитое имущество, включая квартиру, и соглашается на развод без алиментов, если муж оставляет ребёнка себе.
— Ты с ума сошёл? — голос Кати сорвался на шёпот. — Это наша квартира. Мы здесь семь лет живём. Это дом Матвея!
— Это дом моего сына, — поправила Лидия Петровна. — Который он получил от своих родителей. Ты здесь просто жилец. Срок аренды истёк.
— Мама, дай я, — Ольга затушила сигарету о подоконник и подошла ближе. — Катя, будь умницей. Подпиши и съезжай. Зачем тебе лишний скандал? Всё равно ничего не докажешь. А так хоть сохранишь лицо.
Катя игнорировала её, смотря только на Алексея.
— Семь лет, Лёша. Семь! Мы вместе мечтали, как будем делать тут ремонт… Как растили Матвея… Ты помнишь, как он сделал первые шаги, держась за этот диван? И ты хочешь выгнать его на улицу? Своего сына?
— Он не будет на улице, — сказал Алексей глухо, наконец оторвав взгляд от пола. — Он останется со мной. В нормальных условиях. С бабушкой, которая поможет его воспитать правильно. Ты… ты не справляешься.
— Не справляюсь? — Катя засмеялась, и в этом смехе прозвучала истерика. — Я одна вожу его в сад, на кружки, лечу, когда болеет! Ты на вахтах! Где ты был, когда у него температура под сорок была? Где ты, когда нужно родительское собрание?
— И чего ты добилась? — встряла Лидия Петровна. — Садик самый завалящий, кружок по скидке. Одежда с чужого плеча. Он достоин большего! Алексей может дать ему больше. Без тебя.
В этот момент дверь в детскую приоткрылась, и на пороге появился Матвей, в пижамке, с растрёпанными волосами. Он смотрел испуганными глазами на взрослых.
— Мам? Пап? Что происходит?
— Всё хорошо, солнышко, — Катя бросилась к нему, но Ольга оказалась быстрее. Она перехватила мальчика и повела на кухню.
— Пойдём, Матвейка, бабушка тебе сока нальёт, а мама с папой поговорят.
— Нет! Не трогай его! — крикнула Катя, но Лидия Петровна резко встала, загородив ей путь.
— Хватит истерик. Подписывай и уходи. Пока мы вежливо просим.
Катя обернулась к Алексею. В её глазах стояли слёзы, но теперь это были слёзы ярости.
— Ты… предатель. Трус. Ты не мужчина, ты маменькин сынок, который боится слова сказать!
Алексей вспыхнул. Видимо, эти слова попали в цель.
— Я устал, Катя! — выкрикнул он. — Устал от вечного безденежья, от твоих вздохов, от того, что мы еле-еле сводим концы с концами! Мама права — я мог бы иметь другую жизнь!
— Так бери её! Но при чём здесь я? При чём здесь наш ребёнок?
— Ребёнок останется со мной, — повторил он, как заученную мантру. — Это моё условие. Иначе не подпишешь — будешь бодаться в суде годами. У тебя денег на адвокатов нет. У меня — есть.
Он кивнул в сторону матери. Лидия Петровна достала из сумки пачку денег и положила её на стол рядом с соглашением.
— Вот. Пятьдесят тысяч. На первое время, чтобы снять угол. Или на адвоката, если заупрямишься. Выбирай.
Катя смотрела то на деньги, то на лицо мужа. Она вдруг поняла, что этот человек, которого она любила, умер. Или, может, никогда и не существовал. Осталась пустая оболочка, набитая чужими словами и амбициями.
— Я ничего подписывать не буду, — тихо, но чётко сказала она. — И сына вы не получите.
— Тогда мы поможем тебя… собраться, — произнесла Лидия Петровна.
Она махнула рукой, и Ольга вышла из кухни, оставив там растерянного Матвея. Вместе они направились в спальню. Катя бросилась за ними.
— Что вы делаете? Это мои вещи!
Но её оттолкнули. Она увидела, как Ольга выдёргивает из шкафа её платья и кофты, сминает и швыряет в большую спортивную сумку. Лидия Петровна методично собирала с туалетного столика косметику, щётки, и бросала всё в пакет из супермаркета. Катя пыталась остановить их, хватала за руки, но её легко отбрасывали.
— Алексей! Останови их! Это же наш дом! — кричала она.
Но Алексей стоял на пороге спальни, сжав кулаки, и не двигался. Он просто смотрел. В его глазах была апатия и какое-то странное облегчение.
Через полчаса всё было кончено. Две сумки с её немудрёным скарбом и чемоданчик Матвея стояли в прихожей. Мальчик плакал, прижимаясь к её ноге, не понимая, почему тётя Оля так грубо засунула его любимого плюшевого зайца в общую кучу.
— Всё, — сказала Лидия Петровна, запыхавшись. — Можешь идти.
— Я вызову полицию, — хрипло проговорила Катя.
— Вызывай. Собственник жилья, мой сын, просит выехать бывшую супругу, которая отказывается подписать мирное соглашение. Посмотрим, кого они поддержат. Или хочешь, чтобы полиция при ребёнке тебя выводила?
Алексей молча взял сумки в руки, открыл входную дверь и выставил их на лестничную площадку. Потом взял за руку плачущего Матвея и мягко, но настойчиво вывел его из квартиры, поставив рядом с сумками. Катя была в таком шоке, что позволила это сделать.
— Лёша, папа, не надо! Я хочу домой! — рыдал Матвей.
Алексей взглянул на сына. На его лице дрогнула какая-то тень. Но тут из глубины квартиры раздался голос его матери:
— Алексей! Не разводи сопли. Закрывай дверь.
И тень угасла. Он потянулся, взялся за дверь.
— Прости, — пробормотал он в пространство, глядя куда-то мимо Кати. И захлопнул дверь.
Щелчок замка прозвучал оглушительно, как выстрел. Катя стояла на холодной бетонной площадке, обняв дрожащего сына, и смотрела на знакомую, потёртую дверь с номером «40». Из-за неё доносились приглушённые голоса, а потом — звук передвигаемой мебели, будто они перегораживали вход.
Она медленно опустилась на ступеньку, не в силах сдержать рыдания. Матвей прижался к ней, всхлипывая. В подъезде пахло сыростью и старым линолеумом.
Вдруг скрипнула дверь соседней квартиры. Высунулась голова Валентины Степановны, пожилой соседки, которая дружила ещё с мамой Кати. Её умные, добрые глаза быстро всё оценили: плачущих на ступеньках, сумки у закрытой двери.
— Катюш… Голубушка моя… — тихо позвала она. — Иди ко мне. Быстро. Пока они не вышли ещё.
Катя, почти не соображая, на автомате поднялась, взяла сына за руку и втащила сумки в распахнутую дверь соседки. Та быстро и бесшумно закрыла её.
В крохотной, но уютной прихожей пахло пирогами и лекарственными травами. Валентина Степановна обняла Катю, прижала к своему костлявому плечу.
— Всё, всё, родная. Поплачь. А потом слушай меня очень внимательно. Твоя мама, царство ей небесное, кое-что оставила на такой случай. Один документец. Такой, что вся эта ваша алчная семейка мигом сдуется.
Тишина в маленькой квартирке Валентины Степановны была густой и плотной, нарушаемой лишь тиканьем старых настенных часов и ровным дыханием спящего Матвея за тонкой перегородкой. Катя сидела за кухонным столом, обхватив ладонями стакан с чаем, который уже остыл. Её тело всё ещё содрогалось от рыданий, но внутри понемногу начинала растопляться ледяная оцепеневшая пустота. Её заменила странная, отстранённая ясность.
Валентина Степановна молча хлопотала у печки, грея для мальчика молоко. Потом она подошла к столу, села напротив Кати и пристально посмотрела на неё своими умными, навыкате глазами, в которых читалось неподдельное горе и какая-то тайная решимость.
— Отогрейся, Катюш, — сказала она наконец, подвигая тарелку с домашним печеньем. — Силы тебе понадобятся. Большие силы.
— Откуда им взяться? — голос Кати прозвучал хрипло и глухо. — Всё кончено. Он меня ненавидит. И сына… он отобрал сына.
— Не отобрал ещё, — резко парировала соседка. — Пока ребёнок с тобой, значит, всё в твоих руках. А что до квартиры… — Она помолчала, как бы взвешивая слова. — Твоя мама, Елена Васильевна, светлая ей память, была женщиной не только доброй, но и дальновидной. Очень дальновидной. Она тебя, сиротку свою, одну на этом свете, знала. И знала, с какими людьми ты связалась.
Катя медленно подняла на неё глаза.
— При чём тут мама? Она умерла пять лет назад. Она даже застала, как мы только въехали в ту квартиру, была рада за нас… Она думала, что у меня всё хорошо.
— Думала. И надеялась. Но на всякий случай… подстраховалась. — Валентина Степановна тяжело поднялась и вышла в коридор. Катя слышала, как скрипит дверца старого шкафа, как что-то шуршит. Через минуту соседка вернулась, держа в руках небольшую, полинялую от времени шкатулку из тёмного дерева с инкрустацией. Ту самую, которая всегда стояла у мамы на комоде. Катя видела её в детстве, но никогда не знала, что внутри. Мама говорила: «Там мои секреты, дочка. Открою, когда время придёт».
Время так и не пришло.
— Она отдала её мне за неделю до смерти, — тихо начала Валентина Степановна, проводя рукой по гладкой крышке. — «Валя, — говорит, — ты как родная. Держи. Если с моей девочкой всё будет ладно, если муж её будет любить и беречь, как зеницу ока, то пусть эта шкатулка так и пылится у тебя. А коль придёт в её дом лихая година, коль почувствуешь, что обижают её, что плетут сети… Отдай. И скажи, чтобы вскрыла в банке. Там всё сказано».
Катя не дышала, глядя на шкатулку. В голове стучало: «В банке?».
— Что… что в ней?
— Ключ. От банковской ячейки. И письмо от неё. Я честное слово ни разу не открывала, не смотрела. Но сегодня, когда я услышала их голоса за дверью, когда увидела тебя на площадке… Я поняла. Лихая година пришла.
Она открыла крышку шкатулки. На бархатной, выцветшей синей подкладке лежал обычный канцелярский конверт, запечатанный сургучной печатью, и маленький, тёмный ключ на цепочке с номерным жетоном: «147».
Катя протянула дрожащую руку и взяла конверт. На нём был мамин почерк, такой родной и чёткий: «Катюше. Только в банке. Люблю. Мама».
— Какой банк? — прошептала она.
— «Столичный кредит», на Гагарина, 15. Тот, что возле старой аптеки. Твоя мама там все документы хранила. Всю жизнь. Нам надо ехать. Сейчас, пока они работают.
Решение созрело мгновенно. Нельзя было терять ни минуты. Катя быстро заглянула за перегородку — Матвей спал крепким, беспокойным сном, вздрагивая. Она наклонилась, поцеловала его в лоб.
— Я ненадолго, сыночек. Бабушка Валя побудет с тобой.
— Езжай спокойно, я тут, — кивнула соседка. — Только возьми себя в руки. Что бы ты там ни узнала — это твой щит. Помни об этом.
Дорога до банка в старенькой «Ладе» Валентины Степановны заняла вечность. Катя молча смотрела в окно на мелькающие серые улицы, сжимая в кулаке ключ так, что его рёбра впивались в ладонь. Она боялась думать, боялась надеяться. Что могла оставить мама? Какие-то сбережения? Но их вряд ли хватило бы на войну с семьёй Гордеевых.
В банке было тихо, пахло деньгами и строгостью. Молодая женщина-администратор вежливо, но настороженно взглянула на Катю — без сумки, в помятой домашней одежде, с разгоревшимися от слёз глазами.
— Я хочу получить доступ к ячейке. Номер 147, — сказала Катя, изо всех сил стараясь, чтобы её голос не дрогнул. — Вот ключ. И мой паспорт.
Администратор взяла документы, сверила данные, что-то проверила в компьютере. Её выражение лица немного изменилось — появилось любопытство.
— Ячейка оформлена на Соколову Елену Васильевну. Вы…
— Я её дочь. Екатерина. Она умерла. У меня есть свидетельство о смерти.
— Понимаю. Прошу вас пройти.
Через несколько минут, после заполнения формальностей, Катя оказалась в подвальном помещении с тяжёлой стальной дверью. Её провели в небольшую комнату для клиентов. На стене был рядочек одинаковых стальных дверок, похожих на камеры хранения, но более массивных. Она нашла номер 147, вставила ключ. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо отражалось от стен. Дверца открылась беззвучно.
Внутри, на полке, лежала тонкая картонная папка-скоросшиватель и маленький бархатный мешочек. Больше ничего. Катя вынула папку, села за стол посреди комнаты и открыла её.
Сверху лежало письмо, написанное от руки на нескольких листах в клеточку. Мамин почерк. Катя глубоко вдохнула и начала читать.
«Катюша, родная моя.
Если ты читаешь это, значит, случилось то, чего я боялась больше всего. Значит, в твоей семье не всё хорошо, и свекровь твоя, Лидия, показала своё истинное лицо. А Лёша… прости меня, дочка, но я всегда чувствовала в нём слабость. Маменькин сынок. Он любит тебя, но боится её больше.
Я пишу это, пока ещё есть силы и ясная голова. Болезнь подступает, и я должна успеть. Я должна защитить тебя, потому что ты — моё всё.
История с квартирой — не такая, как тебе рассказали. Они не подарили её Алексею. Они её не покупали.
Когда вы собрались жениться, отец Алексея, Пётр Сергеевич, пришёл ко мне. Он был в панике. У него были огромные долги по тому маленькому заводу, он стоял на грани разорения и даже уголовного дела. Ему срочно нужен был миллион двести тысяч. Он умолял меня помочь, клялся, что вернёт с процентами. У меня как раз были деньги от продажи бабушкиной дачи в Тверской — те самые, про которые я говорила, что вложила в «надёжный проект».
Мы договорились. Я дала ему деньги. Но не в долг. Взамен он обязался купить на эти деньги квартиру для своей молодой семьи — для вас с Лёшей. И оформить её на тебя после свадьбы. Он дал мне расписку, заверенную нотариусом. Она лежит в этой папке.
Но потом, когда вы поженились, Лидия пришла ко мне. Умоляла, плакала. Говорила, что оформлять сразу на тебя — неудобно, будут вопросы у налоговой, что они как семья всё равно будут жить вместе, что главное — ваше счастье, а не бумажки. Она уговорила меня оформить временно на Алексея. Мол, через год-два переоформят. Я… я согласилась. Потому что хотела тебе счастья. Потому что боялась испортить отношения с его семьёй с самого начала. Это была моя ошибка, дочка. Прости меня.
Я просила Петра переоформить квартиру на тебя, когда Матвей родился. Он клялся, что всё сделает. Но не сделал. А потом он умер. И Лидия сделала вид, что ничего не знает.
Так что запомни, Катя: квартира по адресу ул. Зелёная, 25, кв. 40 куплена на мои, на твои с тобой деньги. Это твоя квартира. Твоя и моего внука.
В папке лежит оригинал расписки и копии всех платёжных документов. Там же — завещание, где я всё это подтверждаю. Ищи хорошего адвоката. Борись. Не жалей их. Они обманули не только тебя, они обманули меня, умирающую женщину.
Я люблю тебя. Будь сильной.
Твоя мама».
Слёзы текли по лицу Кати, но теперь они были другого свойства. Не от бессилия, а от ярости. От обиды за маму. От осознания чудовищного, многолетнего обмана.
Дрожащими руками она отложила письмо и вынула из папки следующий документ. Это была та самая расписка, на фирменном бланке нотариуса. Чёткий машинописный текст, подписи, печати.
«Я, Гордеев Пётр Сергеевич, получил от Соколовой Елены Васильевны 1 200 000 (один миллион двести тысяч) рублей для приобретения трёхкомнатной квартиры по адресу: г. Москва, ул. Зелёная, д. 25, кв. 40, в интересах наших детей, Гордеева Алексея Петровича и Соколовой Екатерины Игоревны. Обязуюсь оформить указанную квартиру в собственность на Екатерину Игоревну после государственной регистрации её брака с моим сыном. В случае неисполнения обязательства обязуюсь вернуть указанную сумму в двойном размере».
Далее шли дата, подпись и нотариальное заверение.
Катя перечитала бумагу ещё раз, потом ещё. Каждое слово врезалось в сознание. Миллион двести тысяч. Мамины деньги. Подарок? Нет. Инвестиция в её будущее, которую украли.
Она аккуратно сложила все документы обратно в папку, взяла бархатный мешочек. Внутри лежала мамина цепочка с крестиком и её обручальное кольцо. Просто на память.
Выйдя из банка, Катя остановилась на ступеньках. Вечерний воздух был холодным, но она его не чувствовала. В груди бушевал пожар. Она достала телефон и, не глядя на экран, набрала номер Алексея. Трубку взяли после первого гудка.
— Катя? — его голос звучал устало и раздражённо. — Если ты звонишь, чтобы что-то выпрашивать…
Она перебила его. Её собственный голос поразил её — низкий, холодный, абсолютно спокойный.
— Нет, Алексей. Я звоню, чтобы проинформировать. Завтра ко мне переедет адвокат. И мы начнём процесс о признании права собственности на квартиру по улице Зелёной, 25, квартира 40. И о выселении вас оттуда. Всей вашей семьи.
В трубке повисло ошарашенное молчание. Потом он фыркнул:
— Ты что, совсем с катушек съехала? Какая твоя собственность? Это моя квартира!
— Нет, Алексей. Это квартира, купленная на деньги моей мамы. На твою семью есть расписка, заверенная нотариусом. У меня на руках. Так что передай своей маме: её любимый квартирный вопрос теперь имеет нового владельца. Меня.
Не дожидаясь ответа, она положила трубку. Рука не дрожала. Она медленно спустилась по ступеням к машине, где ждала Валентина Степановна. Теперь у неё было оружие. И она знала, как начать войну.
Возвращение в квартиру Валентины Степановны было похоже на возвращение с другой планеты. Катя вошла, держа папку с документами так, будто это была не бумага, а слиток самого плотного и тяжёлого металла. В крохотной прихожей её встретил Матвей — он уже проснулся, умылся и сидел за столом, серьёзно и молча ковыряя ложкой в тарелке с манной кашей. Увидев маму, его лицо озарилось, но тут же померкло, будто он вспомнил утренний кошмар.
— Мам, мы домой пойдём? — тихо спросил он.
Катя присела перед ним, глядя прямо в глаза.
— Пойдём, солнышко. Но не сейчас. Нужно немного подождать и всё сделать правильно. Обещаю.
В её голосе была новая нота — твёрдость, уверенность. Мальчик, кажется, почувствовал это и кивнул, доверяя.
Валентина Степановна молча наблюдала с порога кухни. Катя поднялась, подошла к ней и протянула папку.
— Всё правда. Расписка. Завещание. Всё. Квартира куплена на мамины деньги.
Старушка медленно кивнула, не удивляясь, будто ждала именно этого.
— Ну что ж. Теперь дело за малым — забрать своё. Но с волками жить, детка, по-волчьи выть. Нужен хороший юрист. Не тот, что за три копейки бумажки пишет, а тот, кто в судах как рыба в воде.
Катя взяла телефон. Первым делом она позвонила в свою контору, сказала, что болеет, и взяла отгул. Потом начала листать контакты, спрашивать у знакомых. Ответы были неутешительными: «Дорого», «Семейные дела — это геморрой», «Нужны связи». Отчаяние снова начало подбираться к горлу, когда Валентина Степановна, разговаривавшая с кем-то по своему старенькому проводному телефону, вдруг махнула ей рукой.
— Катя! Иди сюда. Мой племянник, Санька, он риэлтором работает. Он говорит, знает одну женщину-адвоката. Молодую, но зубастую. Специализируется как раз на таких делах — выселение, разделы, спорное наследство. Говорит, из принципа берётся за дела, где слабых давят. Зовут Анна Сергеевна. Номер дать?
Через час Катя уже сидела в современном, но не пафосном офисе в центре города. Анна Сергеевна оказалась женщиной лет тридцати пяти, с умными, быстрыми глазами за очками в тонкой оправе и собранными в тугой узел волосами. Она молча, не перебивая, выслушала всю историю, изложенную Катей сбивчиво, с дрожью в голосе. Затем попросила показать документы. Изучала она их долго, щёлкая компьютерной мышкой и сверяя с чем-то на экране.
— Расписка нотариально заверенная, — наконец заговорила она. Голос был спокойным, деловым. — Это хорошо. Это основа для иска о признании права собственности на долю в квартире, соответствующую сумме, указанной здесь. Фактически, ваша мать инвестировала в приобретение этого жилья. Но есть нюансы.
Катя напряглась.
— Какие?
— Во-первых, квартира сейчас оформлена на вашего мужа, Алексея Петровича. Это было сделано давно, и оспорить саму сделку купли-продажи между прежним собственником и им будет крайне сложно. Мы будем действовать не через признание сделки недействительной, а через установление обстоятельств: эти деньги были целевыми, для покупки жилья именно для вашей семьи, с последующим оформлением на вас. Это долгая история.
— У меня есть завещание мамы, где она всё это подтверждает!
— Завещание — хорошее подспорье, но не железный аргумент. Оно лишь выражает волю наследодателя. А вот расписка — это договор займа с целевым указанием. Сильный документ. Но, — Анна Сергеевна сняла очки и посмотрела на Катю, — во-вторых, и это главное: вы в этой квартире не прописаны. Вы там не живёте официально. Вас, как я поняла, уже фактически выселили. У вас нет доступа. А у суда всегда возникает вопрос: если вы претендуете на жильё, почему вас там нет? Почему вы не пользуетесь им?
Катя почувствовала, как почва уходит из-под ног.
— Но меня же выгнали! Силой!
— Это нужно доказывать. Свидетелей? Соседка, которая вас впустила? Она может подтвердить факт конфликта, ваше состояние. Но факт физического препятствования к проживанию — доказать сложно. Они скажут, что вы ушли сами после ссоры. Вам нужно восстановить своё право на проживание. Проще говоря — прописаться там. Хотя бы временно.
— Как?! — вырвалось у Кати. — Он же никогда не даст согласия! Они все там, как стена!
— Согласие собственника обязательно, — подтвердила адвокат. — Но собственник — ваш муж. Не его мать. Вы можете попробовать воздействовать на него. Не через угрозы — они его сейчас только ожесточат. Через что-то другое. Через сына, через чувство вины, через его собственные опасения. Вам нужно встретиться с ним на нейтральной территории или там, у подъезда. И убедить. Это психология, Екатерина. Вы знаете его слабые места.
Катя молчала, переваривая информацию. Слабые места Алексея… Его слабость — это его сын. И его страх перед общественным осуждением.
— Есть ещё один момент, — продолжила адвокат. — Чтобы выиграть, нам нужна не только бумажка. Нам нужен свидетель. Тот, кто знал об этой договорённости между вашей матерью и Петром Сергеевичем. Кто слышал их разговоры. Родственники, друзья, коллеги. Особенно важно найти того, кто видел, как передавались деньги, или слышал подтверждение от самого Петра Сергеевича. Без этого наша позиция будет шаткой. Они будут утверждать, что расписка — фальшивка, что деньги были простым займом, который уже давно возвращён.
— Отец Алексея умер два года назад, — упавшим голосом сказала Катя.
— Тем ценнее будут показания тех, кто остался. Подумайте. Кто из его окружения мог что-то знать? Кто не любит вашу свекровь? Обычно в таких историях всегда находится человек, который держит обиду и готов говорить.
Дорогой обратно Катя размышляла. Свидетель… Круг знакомых отца Алексея был невелик. Он работал мастером на том самом заводе. Друзей почти не водил, Лидия Петровна ревновала ко всем. Но был один человек… Дядя Миша. Михаил Иванович. Старый друг с армейских времён. Он иногда заходил, они с Петром Сергеевичем выпивали на кухне, разговаривали. Он как-то раз, ещё на поминках, сжалившись над Катей, сказал: «Терпи, детка. Пётр-то твой… он много чего хотел по-доброму, да сил не хватило». И вздохнул многозначительно.
Вечером, уложив Матвея, Катя, с одобрения Валентины Степановны, начала искать контакты Михаила Ивановича. Это оказалось не так сложно — он всё ещё жил в том же районе. Набрав номер, она представилась и сказала, что хочет поговорить о Петре Сергеевиче и о тех деньгах, что её мама ему давала.
В трубке повисла долгая, тяжёлая пауза.
— Так они тебе и не переоформили ничего? — наконец спросил хриплый мужской голос. — Лидка так и провернула своё?
— Вы… вы знали?
— Пётр мне тогда, когда совсем припёрло, всё и рассказал. Просил взаймы, да у меня таких сумм не было. Потом радовался, что твоя мама выручила. Говорил: «Вот, Миша, хоть детям помогу, квартиру куплю. И честно всё оформлю». А потом… потом приуныл. Говорит, Лидия уговорила подождать, мол, невестка молодая, ненадёжная, мало ли что. Он с ней спорить не умел. Слаб был перед ней. Я ему говорил: «Петя, это чёрное дело!» А он: «Знаю, Миш. Совесть заедает. Но уж как-нибудь потом…» Не успел «потом».
Катя закрыла глаза. Голос свидетеля звучал в телефоне, как голос из прошлого, подтверждая каждый мамин слово.
— Михаил Иванович… Вы готовы будете повторить это в суде? Под присягой?
Ещё одна пауза.
— Против Лидии? С удовольствием. Она после смерти Петра и до меня со своей спесью дошла. Свидетельствовать буду. Только скажите, когда и куда приходить.
Положив трубку, Катя почувствовала прилив сил. Теперь у неё была не только бумага, но и живой голос. Но оставалась вторая задача — прописка. И здесь нужно было действовать тоньше.
Она выждала два дня. Пусть Алексей немного отойдёт от шока после её звонка, начнёт сомневаться. На третий день, вечером, когда по опыту она знала, что Алексей возвращается с работы, а Лидия Петровна идёт в магазин, она с Матвеем подошла к подъезду. Сына она подготовила, попросив его вести себя как обычно, но если папа спросит — сказать, что очень хочет домой.
Алексей вышел из машины, увидел их и остановился как вкопанный. На его лице мелькнули раздражение, вина и усталость.
— Чего приперлась? — буркнул он.
— Не к тебе. Просто гуляем. Матвей захотел посмотреть на свой дом, — спокойно сказала Катя.
— Папа! — мальчик вырвал руку и бросился к отцу, обняв его за ноги. — Пап, я скучаю! Когда мы домой? Я хочу свои игрушки, свою кровать!
Алексей неловко погладил его по голове, не зная, что сказать.
— Матвей, сын… мы с мамой…
— Мне без мамы не надо! — запротестовал ребёнок, и его голос задрожал. — Я хочу с мамой и с тобой! Как раньше!
Алексей растерянно посмотрел на Катю. Она подошла ближе, опустив глаза, изображая покорность, которую демонстрировала в последние годы.
— Лёша, я не буду ничего требовать. Ты прав, я во многом виновата. Но посмотри на него. Его из-за наших разборок не берут теперь в нормальный сад рядом с домом — нужна постоянная прописка. У меня временная регистрация заканчивается. Ему же надо учиться, развиваться. Давай хоть его не губи. Пропиши его к себе. Хоть временно. Чтоб сад был. А я… я буду только приводить и забирать. Больше ничего не попрошу.
Она говорила тихо, жалобно, глядя на него снизу вверх. Видела, как в его глазах борются подозрение и отцовское чувство, раздутое матерью самомнение и жалость к сыну.
— Пропишешь и меня по согласию, временно, — добавила она чуть слышно. — Чтобы я могла хоть его в сад водить официально. И всё. Я не буду лезть в твою жизнь. У тебя же там… новая, наверное, уже.
Он нахмурился. Фраза про «новую» задела его, но и польстила.
— Мама будет против…
— Это твоя квартира, Алексей, — мягко, но настойчиво сказала Катя. — Ты собственник. Ты взрослый мужчина. Или тебе, как и раньше, нужно спрашивать разрешения у мамочки даже на то, чтобы прописать собственного сына?
Это был удар ниже пояса, и он сработал. Алексей выпрямился.
— Конечно, нет! Что за ерунда. Ладно. Приходите завтра в паспортный стол. Пропишу вас обоих временно, на три месяца. Только чтобы Матвей в сад ходил. И без лишних разговоров. Понятно?
— Понятно, — кивнула Катя, опустив голову, чтобы он не увидел вспыхнувшей в её глазах победы. — Спасибо.
Когда они уходили, Матвей оборачивался и махал отцу рукой. Алексей стоял на месте, глядя им вслед, и выражение его лица было растерянным.
На следующий день, получив в паспортном столе заветный штамп о временной регистрации по адресу ул. Зелёная, 25, кв. 40, Катя вышла на улицу. Она открыла паспорт, посмотрела на печать. Это была не просто бумажка. Это был пропуск на поле боя. Она достала телефон и набрала номер адвоката.
— Анна Сергеевна, — сказала она, и в её голосе звучала сталь. — Я прописана. Временно, но прописана. Что делаем дальше?
Штамп в паспорте оказался не просто бумажкой. Это был тонкий клин, вбитый в монолит семейного благополучия Гордеевых. Катя держала паспорт раскрытым ещё несколько минут после выхода из паспортного стола, глядя на аккуратные чернильные строчки: «Зарегистрирована временно по адресу…». Она прижимала его к груди, как талисман, чувствуя, как леденящий страх окончательно сменяется чем-то новым — холодной, расчётливой решимостью. Теперь её присутствие в той квартире было не милостью свекрови или мужа, а законным правом. Пусть и временным.
Через час она сидела в том же кабинете у Анны Сергеевны. Адвокат внимательно изучила оттиск штампа, кивнула с едва заметным удовлетворением.
— Отлично. Это меняет ситуацию. Теперь мы не посторонние лица, претендующие на жильё извне. Вы — лицо, зарегистрированное в спорном жилом помещении и отстранённое от пользования им. Это основание для встречного иска о вселении и нечинении препятствий. Мы объединим это с иском о признании права собственности на долю.
Она открыла папку с черновиками документов.
— Сегодня же я подам оба иска в суд. Плюс ходатайство о наложении обеспечительных мер на квартиру, чтобы они не могли её продать, подарить или обременить залогом, пока идёт процесс.
— Они могут это сделать? — спросила Катя, удивлённо.
— Теоретически — да. Собственник-то Алексей. А пока мы судимся, он может успеть слить актив. Чтобы этого не случилось, нужно «заморозить» его права. Суд, как правило, идёт навстречу, если есть серьёзные основания полагать, что имущество может быть отчуждено.
Катя представила лицо Лидии Петровны, когда та получит извещение о запрете на продажу. Уголки её губ дрогнули в подобии улыбки.
— Они будут в бешенстве.
— На то и расчёт. Бешенство приводит к ошибкам, — заметила адвокат. — Сейчас вам главное — держаться. Не вступать в контакты без свидетелей. Лучше всего — вообще не общаться. Все вопросы будут идти через суд и через меня. Готовьтесь, что они попробуют выйти на вас с «переговорами». Давление, угрозы, шантаж. Игнорируйте. Или записывайте. Запись разговора может быть доказательством, если вы предупредите о ней в начале.
Предсказание сбылось быстрее, чем можно было ожидать. Вечером того же дня, когда Катя с Матвеем возвращались от Валентины Степановны из магазина, её телефон завибрировал. Незнакомый номер. Она взяла трубку, уже догадываясь.
— Алло?
— Это Ольга, — прозвучал резкий, нервный голос. — Ты что, совсем крыша поехала? Какие-то бумаги из суда пришли! Мама в истерике! Ты немедленно должна приехать и всё объяснить, сумасшедшая!
— У меня нет с тобой, Ольга, и с твоей мамой никаких дел, — спокойно ответила Катя. — Все вопросы к моему адвокату.
— Какой ещё адвокат?! Ты что, за наш счёт юристов наняла?! — вскрикнула Ольга, и Катя услышала на фоне возбуждённый голос Лидии Петровны.
— Передай ей: встреча завтра. В кафе «У Юры» на углу их улицы. В семь вечера. Без адвокатов, без лишних глаз. Чтобы всё обсудить по-человечески. Если не придёшь, сама пеняй потом.
Трубку бросили.
Катя позвонила Анне Сергеевне. Та выслушала и вздохнула.
— Классика. Они поняли, что бумаги серьёзные, и хотят решить всё «полюбовно», то есть запугать вас и заставить отказаться от исков. Идти не советую.
— Я пойду, — твёрдо сказала Катя. — Но я предупрежу их о записи разговора. И… я хочу, чтобы вы были где-то рядом. На всякий случай.
— Это можно организовать, — после паузы согласилась адвокат. — Я попрошу пристава, с которым мы работаем по вашему ходатайству, быть наготове. Он находится в том районе. Для подстраховки.
На следующий день, без десяти семь, Катя вошла в кафе «У Юры». Это было неказистое заведение с липкими столиками и запахом старого масла. В дальнем углу, за столиком, уже сидели втроём: Лидия Петровна, Ольга и Алексей. Он выглядел помятым и невыспавшимся, сидел, ссутулившись, и не смотрел на входящую жену. Лидия Петровна, напротив, сидела прямо, как королева на аудиенции, её лицо было каменным. Ольга ерзала на стуле, её глаза метались по залу.
Катя подошла, поставила на стол включённый диктофон.
— Я предупреждаю, наш разговор записывается. Для протокола.
— Какая наглость! — фыркнула Ольга, но Лидия Петровна резким жестом её остановила.
— Садись. И выключи эту штуку.
— Не буду. Или говорите при свидетеле, или я ухожу.
Свекровь смерила её ледяным взглядом, но кивнула.
— Ну что ж. Начнём. Ты что, совсем с катушек съехала с этими своими исками? Какую ещё долю в квартире ты выдумала?
— Я ничего не выдумала. Моя мать, Елена Васильевна, дала вашему покойному мужу, Петру Сергеевичу, один миллион двести тысяч рублей именно на покупку той квартиры. Есть расписка. Есть свидетель.
— Враньё! — Лидия Петровна ударила ладонью по столу, зазвенела посуда. — Никаких денег мы не брали! Всё это ты подделала, чтобы отжать нашу собственность! Мошенница!
— Расписка заверена нотариусом, — холодно ответила Катя. — Подлинность легко проверить экспертизой. А свидетель — Михаил Иванович, друг вашего мужа. Он готов подтвердить в суде, что Пётр Сергеевич ему жаловался на долги и рассказывал, что моя мама его выручила именно на квартиру.
Имя «Михаил Иванович» подействовало как удар электрическим током. Лидия Петровна побледнела, её глаза сузились до щелочек. Алексей наконец поднял голову, растерянно глядя то на мать, то на Катю.
— Какой… какой Миша? О чём он может свидетельствовать? Мама?
— Молчи! — прошипела свекровь в его сторону. Потом перевела взгляд на Катю. — Старый пьяница, которого вы, наверное, подкупили! Суд ему не поверит.
— Поверит, — парировала Катя. — И поверит документам. Квартира куплена на мамины деньги. Значит, она либо моя, либо вы должны вернуть эти деньги с процентами. С учётом инфляции и процентов за пользование чужими средствами, выходит около трёх миллионов. Готовы платить?
Ольга вскочила.
— Ты что, совсем охренела? С чего это мы тебе что-то должны? Ты семь лет на шее у Алексея сидела! Он тебя содержал!
— Он содержал семью на свою зарплату, а я содержала дом и сына, — ровно сказала Катя. — И жили мы в квартире, купленной на мои же деньги. Получается, это я содержала всех вас. Благодарность, я смотрю, безграничная.
Алексей встал. Лицо его исказила гримаса ярости и унижения.
— Хватит! Хватит нести этот бред! Ты всё врешь! Мама говорила — ты хочешь разорить меня, отобрать последнее! Ты мстишь!
— Я не мщу, Алексей. Я забираю своё. То, что у меня украли. Ты стал соучастником этой кражи, когда выставил меня и сына за дверь.
— Ты смеешь меня обвинять?! — он перегнулся через стол, его скулы побелели. — Я выгнал тебя, потому что ты нищая, беспомощная и ничего из себя не представляешь!
— Зато теперь я представляю собой истца с адвокатом, — Катя даже не отклонилась назад. — И вы все — ответчики.
Лидия Петровна, видя, что сцена выходит из-под контроля, решила сменить тактику. Её голос стал неестественно мягким, сиропным.
— Катюша, давай без истерик. Мы же семья. Да, были размолвки… Алексей погорячился. Мы все можем вернуться к нормальной жизни. Ты приходи обратно, прописывайся насовсем, будем жить вместе. Мы — бабушка, дедушка… Мы же Матвея любим.
— Любили так, что выкинули его на улицу в пижаме, — напомнила Катя. — Нет, Лидия Петровна. Никакой семьи больше нет. Есть суд. И есть ваши долги передо мной.
— Какие ещё долги?! — взвизгнула Ольга.
Катя медленно перевела взгляд на неё.
— А ты как думаешь, на какие деньги твоя мама покупала тебе последний айфон и шубу? Или ты правда верила, что она так хорошо на пенсию живёт? Она брала кредиты. Под залог той самой квартиры. Пока вы меня считали нищенкой, ваша мать закладывала моё жильё, чтобы оплачивать твои капризы.
Это была удачная догадка, основанная на обрывках прошлых разговоров и внезапном ужасе, мелькнувшем в глазах свекрови. Эффект превзошёл ожидания. Ольга замерла с открытым ртом. Алексей медленно повернулся к матери.
— Мама? Это правда? Ты… ты брала кредиты под квартиру?
Лидия Петровна пыталась сохранить маску, но паника уже прорывалась наружу.
— Что ты слушаешь эту сумасшедшую! Какие кредиты! Она всё выдумывает!
— Это легко проверить запросом в БКИ, — сказала Катя. — И суд такой запрос сделает обязательно. Как думаете, что там найдут? Одну ссуду? Две? Три?
Алексей смотрел на мать, и в его глазах рушился последний оплот — вера в её непогрешимость.
— Мама… ты же говорила, что это свои сбережения… Ольге на учёбу…
Ольга, опомнившись, вдруг набросилась на Катю.
— Это ты во всём виновата! Всю атмосферу в доме отравила! — Она замахнулась, чтобы ударить.
Катя инстинктивно отпрянула. Но удар не состоялся. В кафе вошли двое мужчин в тёмной форме. Один — пожилой, с усталым, но твёрдым лицом. Второй — помоложе. Они направились прямо к их столику.
— Лидия Петровна Гордеева? Алексей Петрович Гордеев? — спросил старший, предъявляя удостоверение. — Судебный пристав-исполнитель. На основании определения суда об обеспечении иска и ходатайства вашей… оппонентки, — он кивнул в сторону Кати, — вы должны предоставить мне и моему коллеге доступ в жилое помещение по адресу ул. Зелёная, 25, кв. 40 для составления описи имущества и наложения ареста в целях обеспечения сохранности спорного объекта.
В кафе воцарилась гробовая тишина. Даже фоновую музыку, кажется, выключили. Лидия Петровна побледнела так, что губы стали синими. Ольга застыла с поднятой рукой. Алексей уставился на пристава, будто видел привидение.
— Что… что это значит? — хрипло спросил он.
— Это значит, гражданин Гордеев, — терпеливо объяснил пристав, — что до окончания суда вы не можете продавать, дарить, менять или ещё как-либо отчуждать указанную квартиру. А для того чтобы исключить возможность сокрытия или порчи имущества, мы составляем его подробную опись. Сейчас. Прошу проводить нас к месту жительства. Если откажетесь в добровольном порядке, будем вынуждены произвести принудительное вскрытие в присутствии участкового и понятых.
Лидия Петровна вдруг издала странный, сдавленный звук и схватилась за грудь. Её дыхание стало прерывистым и хрипящим.
— Мама! — крикнула Ольга.
Алексей бросился к ней.
— Вам вызвать скорую? — спросил пристав, без эмоций наблюдая за сценой.
Лидия Петровна, задыхаясь, кивнула, не в силах вымолвить слово. Её победа рассыпалась в прах, и тело отказывалось выдерживать этот крах.
Катя стояла в стороне, глядя на эту суматоху. Она не чувствовала ни радости, ни торжества. Только ледяное, безразличное спокойствие. Война была объявлена, и первый штурм окончился для противника тяжёлыми потерями. Но до победы было ещё далеко.
Хаос в кафе длился недолго, но казался вечностью. Сирена скорой помощи, подъехавшей через семь минут, разрезала вечернюю тишину улицы. Лидию Петровну, бледную, с синеватым оттенком вокруг губ, накрытую одеялом, вынесли на носилках. Ольга, вся в слезах и соплях, металась рядом, пытаясь что-то кричать врачам. Алексей стоял как истукан, лицо его было серым, глаза безумно бегали от матери к судебному приставу и обратно к Кате, которая по-прежнему наблюдала за всем со стороны, у стенки.
— Гражданин Гордеев, — сухой, деловой голос пристава вернул его к действительности. — Ваши родственники поехали в больницу. Нам необходимо выполнить постановление суда. Прошу вас предоставить доступ в квартиру. Сейчас.
— Моя мать… в реанимации… — пробормотал Алексей, не в силах собраться с мыслями.
— Соболезную. Но закон не предусматривает отсрочки исполнения в связи с заболеванием родственников ответчика. Либо вы открываете дверь добровольно, либо мы делаем это принудительно. Второй вариант создаст дополнительные проблемы, в том числе материальные — за вызов слесаря и повреждение имущества.
Катя медленно подошла ближе. Она смотрела не на Алексея, а на пристава.
— Я могу предоставить доступ. Я зарегистрирована в этой квартире.
Пристав кивнул.
— Да, это упрощает. Но желательно присутствие собственника. Гражданин Гордеев, решайте.
Алексей провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть с него оцепенение. Он понимал, что проиграл этот раунд полностью. Мать лежит в скорой, эта… эта Катя с холодным взглядом диктует правила, а какие-то люди в форме собираются рыться в его вещах. В его доме.
— Хорошо, — глухо произнёс он. — Поехали.
Дорога в машине пристава прошла в гробовом молчании. Алексей сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и не произносил ни слова. Катя, рядом с ним, держала сумочку с диктофоном на коленях. Она тоже молчала. Все слова уже были сказаны.
Когда они вошли в подъезд, на площадке пахло привычными запахами — варёной картошкой и пылью. Алексей дрожащей рукой вставил ключ в замок, повернул. Дверь открылась. В прихожей стояли в небрежно брошенном виде тапочки Ольги, на вешалке висело пальто Лидии Петровны. Всё было знакомо до боли, но теперь это знакомое пространство ощущалось враждебным и чужим.
Приставы вошли первыми, надев бахилы.
— Просьба не мешать и не перемещать предметы, — сказал старший, которого звали Игорь Васильевич. Его коллега, молодой парень, достал планшет и фотокамеру.
Началась опись. Это был методичный, неспешный процесс, унизительный в своей обезличенности. Пристав диктовал, его помощник вносил данные в электронный акт, фотографировал.
— Прихожая. Шкаф-купе, трёхстворчатый, ДСП, бежевый, с незначительными потертостями на нижней панели… Коврик при входе, синтетический, зелёный, размер…
Алексей прислонился к стене в гостиной и смотрел, как эти двое чужих людей фиксируют каждую царапину на его мебели. Катя медленно прошла в комнату, которая была их с Матвеем. Детская кровать стояла на месте, но игрушки были сметены в большую коробку и задвинуты в угол. На её месте лежал раскладушка и стоял Ольгин ноутбук. Комната пахло чужими духами.
Лидия Петровна, очевидно, вернувшись из кафе до приезда скорой, пыталась что-то предпринять. Ящики в комоде в спальне были выдвинуты, часть вещей лежала в кучке на кровати — видимо, собиралась прятать что-то ценное.
— Спальня. Комод, деревянный, тёмный… — пристав подошёл к комоду и потянул верхний ящик. Он заедал. — Гражданин Гордеев, здесь что-то внутри мешает.
Алексей, как во сне, подошёл, дернул ящик сильнее. Из глубины, из-под стопки белья, выпал и со звонком ударился о пол небольшая металлическая шкатулка, похожая на мини-сейф. Кодовый замок.
Все замерли. Катя, стоявшая в дверях, видела, как у Алексея дрогнуло веко.
— Это что? — спросил пристав.
— Не знаю… Мамины бумаги, наверное… — пробормотал Алексей, нагибаясь, чтобы поднять шкатулку.
— Оставьте. Это имущество также подлежит описи. Вы знаете код?
— Нет.
— Тогда мы вынуждены будем вскрыть её позже, в присутствии понятых, как потенциально содержащую ценности или документы, относящиеся к спору. Пометьте, Сергей, — обратился он к помощнику, — металлическая шкатулка черного цвета, примерный размер 20 на 30 сантиметров, кодовый замок.
В этот момент в квартиру ворвалась Ольга. Лицо её было заплаканным, волосы растрёпаны.
— Маму забрали в кардиологию! Стабильно тяжёлое состояние! — выпалила она. Потом её взгляд упал на приставов, на открытые ящики, на шкатулку в руках у Игоря Васильевича. — Что вы делаете?! Это наше личное! Не трогайте!
— Судебный пристав-исполнитель, гражданка. Идёт опись имущества. Прошу не мешать.
— Это грабёж! Смотри, Лёша, они всё заберут! — Ольга бросилась к приставу, пытаясь выхватить шкатулку.
Тот ловко отстранился.
— Гражданка, следующая попытка помешать исполнению государственной обязанности будет расценена как противодействие, и я вызову наряд полиции. Вам это надо?
Ольга замерла, задыхаясь от ярости и беспомощности. Она увидела Катю в дверях. Её лицо исказила ненависть.
— Ты… ты всё это подстроила! Ты довела маму! Убийца!
— Я лишь потребовала своё, — тихо, но отчётливо сказала Катя. — А ваша мама довела себя сама, когда брала чужие деньги и набирала кредиты. Стресс от разоблачения — это её вина, а не моя.
— Какие кредиты?! Опять врешь!
— А это мы сейчас и проверим, — сказал пристав, снова обращая внимание на шкатулку. — Если там, конечно, документы. Гражданин Гордеев, я ещё раз спрашиваю — вы не знаете код? Или вы, гражданка? — Он посмотрел на Ольгу.
Ольга молчала, её глаза бегали по комнате. Алексей, будто очнувшись, шагнул к сестре.
— Ольга. Ты знаешь. Мама тебе доверяла. Что в этой шкатулке? И правда ли, что она брала кредиты под квартиру?
В его голосе звучала не просьба, а требование. Впервые за много лет он спрашивал с неё, а не с Кати.
— Я… я не знаю! — попыталась вывернуться Ольга, но её испуганный взгляд выдавал её с головой.
— Врешь! — крикнул Алексей, и в его голосе прорвалась вся накопленная годами подавленная злость. — Ты всегда была её любимицей! Всё для тебя! Новые телефоны, поездки, шуба! На какие деньги, Ольга?! На мою зарплату? Да я еле-еле семью тянул! На какие?!
Он схватил её за плечи и потряс. Пристав сделал шаг вперёд, но вмешиваться не стал, наблюдая за семейной драмой.
— Говори! Или я сам эту шкатулку с балкона выброшу, и пусть её взрывают!
— Не надо! — взвизгнула Ольга. — Там… там мамины документы… и договоры…
Алексей отпустил её. Он отступил на шаг, смотря на сестру с отвращением и болью.
— Значит, правда. И ты знала. Вы обе знали. И при этом выгнали Катю, обозвав её нищенкой… Вы жили в квартире, купленной на её деньги, и ещё залезали в долги, закладывая её же жильё… Боже мой… — Он засмеялся, горько и безнадёжно. — Какой же я был слепой идиот.
— Лёша, она всё врет! Мама хотела как лучше! — запричитала Ольга.
— Молчи! — рыкнул он. Потом повернулся к приставу. — Вскрывайте. Я как собственник даю разрешение. Хочу знать, в какой жопе я оказался благодаря своей семье.
Пристав кивнул помощнику. Тот вышел в коридор, через пару минут вернулся с участковым, которого, видимо, предупредили заранее, и двумя соседями в качестве понятых. Под их наблюдением слесарь, вызванный приставом, аккуратно, без повреждения содержимого, вскрыл кодовый замок.
Игорь Васильевич открыл крышку. Внутри лежали не украшения. Там были папки. Он вынул первую, раскрыл. Наверху лежала распечатка из интернет-банка. Он молча протянул её Алексею.
Алексей взял листок. Его глаза бегали по строчкам. Суммы. Даты. Названия МФО и банков. Кредитный договор с логотипом известного банка, где в графе «залог» было указано: «квартира, такая-то, собственник Гордеев А.П.». Его собственные паспортные данные, подпись… Поддельная? Нет, похоже на его почерк, но сделанная нервно. Мама, должно быть, подписала за него, как делала иногда, когда он был на вахте. Другой договор. Ещё один. Общая сумма долгов переваливала за восемьсот тысяч рублей.
Лист выпал у него из рук и плавно опустился на пол.
— Восемьсот… — он прошептал. — Плюс проценты… Мама, что же ты наделала…
Он поднял на Катю взгляд, полный такого отчаяния и стыда, что ей, вопреки всему, стало не по себе.
— Ты знала… про эти суммы?
— Я догадывалась, — честно ответила Катя. — Но не знала, что так много. Теперь понятно, почему они так отчаянно боролись за квартиру. Это не просто жильё. Это их щит от коллекторов.
Пристав продолжил изучать содержимое. Там были старые сберкнижки, какие-то ордеры, а в самом низу — плотный конверт. Он вскрыл его. Там лежали несколько листов, исписанных знакомым каллиграфическим почерком. Письмо. Он пробежал глазами первые строки и медленно, не поднимая глаз, спросил:
— Гражданин Гордеев, ваш отец, Пётр Сергеевич, он перед смертью что-то писал?
— Что? Нет… не знаю…
Пристав протянул ему верхний лист. Алексей начал читать. Катя видела, как его пальцы сжали бумагу так, что она смялась.
«Моему сыну Алексею, если со мной что-то случится.
Сынок, прости меня, старика. Я многое сделал не так. Квартира, в которой вы живёте, куплена на деньги Елены Васильевны, Катиной матери. Я был в отчаянном положении, она меня выручила. Мы договорились оформить её на Катю. Но Лидия настояла на своём… Говорила, что так надёжнее, что это для семьи. А потом всё тянул и тянул. Совесть меня ест каждый день. Постарайся всё исправить, как будет возможность. Отдай Кате то, что её. Это её законное. Не уподобляйся мне. Не позволяй матери диктовать тебе совесть…»
Дальше шли какие-то личные слова, отец сыну. Алексей не стал дочитывать. Он опустил руку с письмом, и его плечи содрогнулись. Он не плакал. Он просто стоял, сломленный, среди описанного приставами имущества, под взглядами сестры, понятых и женщины, которую он предал.
— Всё, — хрипло сказал он приставу. — Делайте что должны.
Он больше не сопротивлялся. Он больше ничего не говорил. Просто прошёл в свою спальню и закрыл дверь.
Опись закончили уже в его отсутствие. Пристав составил акт, всё подписали. Катя, как зарегистрированная, также поставила свою подпись. Когда они уходили, в квартире стояла мёртвая тишина. Ольга сидела на кухне и тихо плакала. За дверью спальни не было слышно ни звука.
На пороге Катя задержалась на мгновение, глядя на знакомые стены. Теперь это был не дом, а поле битвы, и победа была близка. Но горек был вкус этой близости.
Поздно вечером, уже в тишине комнаты у Валентины Степановны, когда Матвей крепко спал, её телефон завибрировал. Незнакомый номер, но она знала, чей он. Она взяла трубку.
— Да.
В трубке несколько секунд было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание. Потом голос, который она не слышала таким — сломанным, глухим, без единой ноты прежнего высокомерия.
— Катя… Мама в реанимации. Долги… Суд… Отец… Я всё потерял. Всё. Давай поговорим. Как раньше. Ты же… ты же любила меня когда-то?
Звонок оборвался. Алексей не положил трубку, она сама отключилась, будто у него не хватило сил даже на то, чтобы закончить разговор. Катя сидела на краю кровати в полумраке комнаты, прислушиваясь к тихому дыханию Матвея за тонкой перегородкой. В ушах ещё звучал этот голос — сдавленный, лишённый всякой опоры. Она долго смотрела на экран телефона, где горел номер, пока он не погас, уступив место заставке с фотографией сына.
«Ты же любила меня когда-то?»
Эти слова висели в воздухе, тяжёлые и липкие, как паутина. Да. Любила. Когда-то. Другого Алексея — молодого, неуверенного, но с тёплыми глазами, который боялся своей матери, но втайне мечтал построить свою, отдельную жизнь. Того, кто радовался, когда она забеременела, и сам сделал в детской первую покраску стен, весь перемазавшись в синей краске. Этого человека она любила. Но он исчез, растворился годами в тихом согласии, в усталых вздохах, в бесконечных «мама лучше знает». А тот, что остался, что выставил её с сыном за дверь, — это был чужой, слабый и жестокий одновременно.
На следующее утро она позвонила Анне Сергеевне и рассказала о звонке.
— Он хочет встретиться. Говорит, «как раньше».
— Классическая попытка манипуляции через чувство вины и ностальгию, — без особых эмоций констатировала адвокат. — Вы поедете?
— Да. Мне нужно это закрыть. Очно. Чтобы он понял раз и навсегда.
— Тогда соблюдайте правила. Публичное место. Диктофон. Никаких сантиментов. Вы сейчас в позиции силы, а он — в отчаянии. Отчаяние делает людей непредсказуемыми. Они могут и на колени встать, и угрожать. Будьте готовы ко всему.
Они встретились в маленьком скверике недалеко от дома. Катя выбрала эту нейтральную территорию сознательно — никаких кафе с их ложным уютом, никаких их общих мест. Пасмурный день, серое небо, голые ветви деревьев. Алексей уже ждал её на лавочке. Увидев его, Катя на мгновение замедлила шаг. Он выглядел ужасно. Помятая куртка, небритое, осунувшееся лицо с огромными тёмными кругами под глазами. Он сидел, сгорбившись, и курил, чего раньше почти не делал.
Она подошла, села на другом конце скамейки, достала диктофон и положила его между ними.
— Разговор записывается.
Он кивнул, не глядя на устройство, и затушил сигарету.
— Спасибо, что пришла.
Она промолчала, ожидая, что он скажет дальше. Ей нечего было говорить первой.
— Мама… — он начал и снова замолчал, будто слово застряло в горле. — Ей немного лучше. Вывели из реанимации. Но сказали — гипертонический криз на фоне сильнейшего стресса. Инфаркта, кажется, нет, но сердце… Теперь ей нужен постоянный уход, лекарства. Ольга не может одна…
— Зачем ты мне это рассказываешь, Алексей? — спросила Катя ровным голосом. — Я не её сиделка и не её родственница. После того, что было, у нас нет общих тем для разговоров о здоровье твоей матери.
Она намеренно делала акцент на «твоей».
Он вздрогнул, будто её слова были ударами хлыста.
— Я знаю… Я всё знаю. Прочитал письмо отца. Нашел те расписки в маминой шкатулке. И кредитные договоры… — Он сжал кулаки на коленях. — Почему ты мне раньше ничего не сказала? Про деньги твоей мамы? Почему я узнаю об этом вот так, от чужих людей, когда уже…
— Когда уже выгнал меня? — Катя закончила за него. — А когда я должна была сказать, Алексей? Когда твоя мама каждый день твердила, что я живу у вас на шее? Когда ты сам начал смотреть на меня как на обузу? Ты бы мне поверил тогда? Или побежал бы проверять у мамы, и она бы тебе сказала, что я всё выдумываю, чтобы «урвать»? Ты бы выбрал её версию. Как и выбрал.
Он не стал отрицать. Просто опустил голову.
— Я был слепцом. Идиотом. Я позволил ей… разрушить всё.
— Не позволяй ей разрушить и это — нашу встречу, — холодно парировала Катя. — Она не разрушала. Ты позволял. Ты выбирал каждый день — не вступать в конфликт, соглашаться, кивать. Ты выбрал комфорт быть маленьким мальчиком, за которого всё решает мамочка. А теперь, когда эта мамочка оказалась аферисткой, а дом, который ты считал своим, — карточным домиком, ты вдруг прозрел? Не верю.
Он поднял на неё глаза. В них стояла искренняя, животная боль.
— Что же мне теперь делать, Катя? Скажи. Мама больна, на мне висят долги, которых я не брал, квартира под арестом… Я всё потерял. Работу могу потерять — не до неё. Ольга только ноет. Я в тупике.
Катя молча смотрела на него. Где-то в глубине, в самом потаённом уголке души, шевельнулось что-то старое, жалостливое. Но она быстро задавила это в себе. Жалость к нему сейчас была бы предательством по отношению к себе самой, к сыну, к памяти своей матери.
— Ты ничего не потерял, Алексей. Ты просто наконец-то увидел то, что у тебя было. Ты жил в квартире, которая по праву была моей. Ты пользовался деньгами моей матери. У тебя была жена, которая верила тебе. Ты это не потерял. Ты это отринул. Выбросил. Так не плачь теперь о том, что сам выбросил в помойное ведро.
Он сжал виски руками.
— Я не могу так больше… Катя, давай попробуем всё исправить. Я выгоню маму и Ольгу. Мы продадим эту квартиру, отдадим долги, остаток разделим… или возьми всё. Я уеду. Но давай попробуем… для Матвея. Чтобы у него была полноценная семья. Ты же говорила, что ради него готова на всё.
Это был низкий удар, и Катя почувствовала, как сжимается сердце. Она глубоко вдохнула.
— Полноценная семья не строится на руинах предательства и жалости, Алексей. Матвей уже видел, как его отец выставляет его на улицу. Он это не забудет. И я не забуду. Ты спрашивал, любила ли я тебя когда-то. Да. Но та Катя, которая тебя любила, умерла в том подъезде, когда ты захлопнул дверь у неё за спиной. Она не воскреснет.
Она открыла сумку и достала не диктофон, а папку с документами. Вынула несколько листов.
— Я приехала не для того, чтобы выслушивать твоё отчаяние. Я приехала, чтобы поставить точку. Вот. — Она протянула ему верхний лист.
— Что это?
— Выписка из ЕГРН. На квартиру. Однушку, в спальном районе, но свою. Я купила её две недели назад, как только продала мамину дачу в Тверской. Ту самую, деньги от которой пошли на твою… на нашу трёшку. Так что не беспокойся, мы с сыном не на улице. У нас есть дом. Наш. Оформленный только на меня.
Алексей взял бумагу. Его глаза скользили по строчкам, не воспринимая смысл, потом остановились на графе «собственник». Соколова Екатерина Игоревна.
— Ты… всё рассчитала? — прошептал он.
— Меня научили этому. Ваша семья. Когда остаёшься одна с ребёнком и понимаешь, что надеяться не на кого, начинаешь рассчитывать каждый шаг. И доверять только документам.
Он молча вернул выписку. В его позе, в опущенных плечах читалось окончательное поражение. Не в суде — в жизни.
— И что теперь? Суд?
— Суд, — подтвердила Катя, убирая документы. — Иск о признании права собственности на долю в твоей квартире, соразмерной вложенным мамой средствам, с учётом инфляции и рыночной стоимости. Иск о взыскании неосновательного обогащения — это про те долги, что твоя мама на вас повесила. И выделение этой доли в натуре, то есть в деньгах, через принудительную продажу квартиры с торгов. Всё, как советует адвокат.
— И мы останемся ни с чем…
— Вы останетесь с долгами Лидии Петровны. А я — с компенсацией за мамины деньги. И со своей квартирой. Такова справедливость.
Он долго молчал, глядя куда-то в сторону на голые кусты.
— А Матвей? Я смогу его видеть?
Катя замерла. Это был единственный вопрос, который заставил её задуматься.
— Это будет решать суд. Определит порядок общения. При условии, что ты будешь исправно платить алименты, которые я тоже буду требовать. Но оставь пока эти мысли. Сначала разберись со своей жизнью, Алексей. Найди адвоката, разберись с долгами матери, найди, где жить. Стань, наконец, взрослым. А потом… потом посмотрим. Но моё доверие и право на «полноценную семью» ты потерял. Навсегда.
Она встала, отряхнула пальто. Диалог был исчерпан. Всё, что нужно было сказать, — сказано.
— Я… я не знаю, как жить дальше, — тихо, словно самому себе, произнёс он, не поднимая головы.
— Научишься, — сказала Катя без тени сочувствия. — Я же научилась.
Она развернулась и пошла прочь по аллее, не оглядываясь. Лёгкий холодный ветерок бросал ей в лицо редкие капли дождя. Она не чувствовала ни триумфа, ни радости. Только огромную, всепоглощающую усталость и тихую, щемящую грусть по тому, чего уже никогда не будет. По тому «раньше», которого на самом деле, возможно, и не было.
Пройдя половину сквера, она всё же обернулась. Алексей всё так же сидел на скамейке, согнувшись, маленький и беспомощный на фоне огромного серого неба. Она повернулась и пошла дальше, к выходу со сквера, где её ждала жизнь. Настоящая. Сложная. Но своя.
Суд состоялся через четыре с половиной месяца. Не быстро, но и не катастрофически долго, как предупреждал пессимистичный риэлтор Валентины Степановны. Эти месяцы стали для Кати временем странного затишья, похожего на передышку между двумя битвами. Жизнь в новенькой, но пока пустоватой однушке на окраине города обретала черты рутины. Матвей пошёл в сад рядом с домом. Катя, уволившись из старой конторы, устроилась помощником юриста в небольшую фирму — опыт ведения собственного судебного дела, как ни странно, стал весомым плюсом в её резюме.
Алексей звонил редко. Раз в две недели, строго в субботу утром, чтобы поговорить с сыном. Разговоры были короткие, натянутые. Матвей сначала радовался, потом отвечал односложно, а потом и вовсе бежал к своим игрушкам, потеряв интерес к голосу в трубке. Отец не приезжал — у него, как он пояснил сухо в одном из разговоров с Катей, не было ни времени, ни денег на бензин, ни подходящего жилья, чтобы принять сына.
Слушания в суде прошли, по словам Анны Сергеевны, «гладко, как по маслу». Расписка, свидетельские показания Михаила Ивановича, признанные экспертизой подлинными, письмо отца Алексея из шкатулки, выписки по кредитам — всё это образовало железобетонную доказательную базу. Лидия Петровна на заседания не явилась, предоставив справку о состоянии здоровья. Ольга приходила однажды, пыталась что-то кричать о коварстве и подлоге, но судья быстро её усмирил. Алексей сидел молча, отвечая на вопросы судьи односложно: «Да, признаю», «Нет, не оспариваю», «Согласен». Он выглядел потухшим.
И вот финальное заседание. Катя сидела рядом с адвокатом, глядя на судью, который зачитывал резолютивную часть решения. Сухой юридический язык превращал её драму в набор статей и сумм.
«…Исковые требования Соколовой Е.И. удовлетворить частично. Признать за Соколовой Е.И. право собственности на ½ (одну вторую) долю в праве собственности на квартиру по адресу… исходя из соразмерности доказанным денежным вложениям на её приобретение с учётом изменения рыночной стоимости… Взыскать с Гордеева А.П. в пользу Соколовой Е.И. компенсацию за неосновательное обогащение в сумме, соответствующей платежам по кредитным договорам, доказанным истцом… Поскольку выделение доли в натуре в данном жилом помещении невозможно и совместное проживание сторон является невозможным, постановить: взыскать с Гордеева А.П. в пользу Соколовой Е.И. денежную компенсацию за её долю в праве собственности… Для обращения взыскания наложить арест на указанную квартиру с последующей её реализацией с публичных торгов…»
Слово «торги» прозвучало окончательным приговором. Квартира, которую Лидия Петровна считала своей крепостью, уходила с молотка. Вырученные деньги покроют долги по её же кредитам, остаток будет разделён: половина — Кате как компенсация за мамины деньги, половина — Алексею. Но после выплаты процентов и штрафов по просроченным кредитам, как пояснила позже Анна Сергеевна, ему, скорее всего, почти ничего не достанется.
Когда судья удалился для подписания решения, в зале воцарилась тишина. Алексей поднялся с места и медленно подошёл к Кате. Она отложила блокнот и посмотрела на него. Он казался постаревшим на десять лет.
— Поздравляю, — хрипло сказал он. — Ты добилась своего.
— Я забрала своё, — поправила она. — Это не одно и то же.
— Для меня сейчас — одно. — Он помолчал, перебирая в руках краешек своего паспорта. — Маму выписали. Живёт у Ольги в съёмной комнате. Ольга работает официанткой. Я… я пока на стройке, вахтой. Снимаю койку в общаге.
Катя кивнула. Ей нечего было сказать. Ни «жалею», ни «сам виноват».
— Алименты… я пока могу только по минимуму. Но буду платить. Обещаю.
— Обещания меня больше не интересуют, Алексей. Меня интересует решение суда и постановление пристава. Как будете платить — хорошо. Не будете — будут начислять пени, потом запрет на выезд, потом… ты знаешь.
— Знаю, — он глухо кашлянул. — Катя… а Матвей? Когда… когда я смогу его увидеть? Не по телефону.
Она вздохнула. Этот вопрос был единственным, который вызывал в ней не злость, а тяжёлую усталость.
— После того как квартира будет продана, и твои финансовые и жилищные проблемы перестанут быть тотальными. Когда у тебя будет стабильный доход и нормальное жильё, хотя бы та же комната, куда можно пригласить сына на выходные. Тогда напишешь, мы через суд установим график. Будем смотреть по его желанию. Сейчас ему и так тяжело. Не усложняй.
Он смотрел на неё, и в его глазах было пусто. Пустота после сражения, которое он проиграл по всем статьям.
— Ты меня ненавидишь.
— Нет, — честно ответила Катя. — Ненависть — это слишком сильное чувство. Оно требует энергии. У меня её нет на тебя. Для меня ты теперь просто отец моего ребёнка, с которым у нас есть юридические и бытовые договорённости. И точка.
Он отшатнулся, будто её слова были физическим ударом. Быть прощённым с жалостью — одно. Быть стёртым до статуса постороннего — другое. Это было страшнее.
— Я понял, — прошептал он. — Прощай, Катя.
Он развернулся и пошёл к выходу из зала суда, не оглядываясь. Его фигура в потрёпанной ветровке растворилась в темноте коридора.
Через две недели Катя стояла в своей новой, теперь уже не пустой, квартире. Благодаря части компенсации, которую удалось получить авансом под залог будущих торгов, она сделала ремонт: светлые обои, новый ламинат, тёплый пол на кухне. В комнате Матвея стояла кровать в виде машинки и полки с книгами. На балконе Валентина Степановна, которая стала практически членом семьи, развешивала на верёвочке постиранные детские вещи.
Вечером они накрыли маленький стол: пирог, купленный у соседки, чай, печенье. Сидели втроём: Катя, Матвей и Валентина Степановна. Было тихо, уютно и по-домашнему шумно от болтовни мальчишки, который показывал бабушке Вале свой новый рисунок.
— Вот и хорошо, — сказала старушка, отхлёбывая чай из блюдца. — Тихо, спокойно. Своя крыша над головой. Ни от кого не зависишь. Это и есть счастье, Катюш.
— Это не счастье, — задумчиво ответила Катя, гладя сына по голове. — Это передышка. Основа. Счастье, наверное, будет потом. Когда всё это окончательно забудется.
— Забудется, родная. Шрамы останутся, а боль — затянется. Жизнь-то продолжается.
Матвей, доев свой кусок пирога, подошёл к большому окну, выходящему на детскую площадку.
— Мам, а это наш дом теперь? Насовсем?
Катя встала, подошла к нему, обняла за плечи.
— Да, сынок. Наш. Навсегда.
Он прижался к ней, доверчиво и крепко.
— А папа с нами жить не будет?
— Нет. Папа будет жить отдельно. Но он твой папа. И будет тебя навещать. Когда сможет.
— Хорошо, — просто сказал Матвей. Детская способность принимать реальность такой, какая она есть, поражала. Его мир уже перестроился.
Позже, укладывая его спать, Катя долго сидела на краю кровати, слушая, как дыхание сына становится ровным и глубоким. Она думала об Алексее. О том, что он сейчас, наверное, пьёт в своей общаге с такими же потерянными мужиками. Или молча смотрит в потолок. Думала о Лидии Петровне, чьё царство рухнуло, оставив после себя только долги и больное сердце. О Ольге, которая в одночасье лишилась и финансовой подпитки, и статуса любимой дочери.
Она не чувствовала торжества. Чувствовала усталость. И огромную, немую благодарность к своей матери, чья дальновидная любовь, словно броня, защитила её и внука спустя годы после смерти. И к Валентине Степановне, которая оказалась вернее родных.
Она вышла на балкон. Ночь была тихой, в окнах соседних домов горели жёлтые квадраты света. Где-то там кипели свои драмы, свои «квартирные вопросы». Её война была окончена. Не с громкой победой, а с тихой, выстраданной передышкой. У неё был сын, крепко спящий в своей кровати. Была своя, пусть и маленькая, крепость. И было завтра, в которое она больше не боялась смотреть.
Она повернулась спиной к темноте, к прошлому, и тихо закрыла за собой балконную дверь. Щелчок замка прозвучал на этот раз не как приговор, а как точка. Точка в одной истории и тире перед началом новой.