— Лер, ну ты чего как чужая? — Дима уже третий раз за вечер листал переписку в телефоне, стараясь не смотреть на жену. — Я же говорю: мама поживёт у нас… две недельки. Ей тяжело одной.
Лера не сразу ответила. Она молча собирала со стола крошки, прижимая к себе тарелку так, будто это щит.
— Две недельки, — повторила она и поставила тарелку в раковину. — Дима, ты сейчас произнёс это так, как будто речь о пакете картошки. А не о твоей маме. В нашей однушке. С ребёнком.
— У нас не однушка, а студия, — поправил он автоматически, будто название могло расширить стены.
— Студия, — усмехнулась Лера. — Где “студировать” можно только, если стоять в углу и дышать через раз.
За ширмой, отделяющей диван от “детской зоны”, шевельнулась Ася. Полтора года, чуткий сон, особенно когда взрослые повышают голос.
Дима понизил тон:
— Ей правда плохо. Давление скачет. Соседка говорит, она ночью плакала. Я не могу её бросить.
— А меня и Асю ты можешь? — Лера повернулась к нему. — Ты меня сейчас поставил перед фактом. Ты не спросил: “Лера, как тебе?” Ты сказал: “Мама едет”.
Дима вытянул губы, как обиженный подросток.
— Так ты же всё равно будешь против. С тобой нельзя нормально…
— Можно, — перебила Лера. — Если разговаривать, а не объявлять решения. Дима, две недели — это срок на упаковке йогурта. Твоя мама — не йогурт.
Он шумно вдохнул и, будто защищаясь, добавил:
— Она помочь хочет. С Асей. Ты же вечно уставшая.
Это было самое обидное: он надавил ровно туда, где больнее.
Лера опустила взгляд на свои руки. Кожа сухая, мыло, уборка, детский крем не спасает. Когда-то она делала маникюр по пятницам, теперь по пятницам она засыпала на диване рядом с дочкой, чтобы та не плакала.
— Я уставшая не потому, что мне некому “помочь”, — тихо сказала она. — А потому что я одна в этом доме, Дима. Ты приходишь, ешь, лежишь, а я — как диспетчер в аэропорту. И если твоя мама приедет “помочь”, это будет помощь… кому?
— Нам всем.
Лера посмотрела на него внимательно, как смотрят на человека, который сейчас соврёт.
— Хорошо. — Она кивнула. — Две недели. Но есть условия.
— Какие ещё условия? — Дима сразу насторожился.
— Простые. Мы не меняем распорядок Аси. Мы не переставляем мебель. Мы не обсуждаем моих родителей и мою “плохую хозяйственность”. И самое главное: две недели — это две недели. Не “пока мама не оклемается”, не “пока ей не найдём квартиру”. Две недели.
— Да ты… — он прикусил язык, вспомнив ребёнка. — Ладно.
Сказал “ладно” так, будто подписал капитуляцию.
Лера не расслабилась. Она уже знала: если Дима согласился быстро — значит, решение у него давно принято.
Галина Павловна приехала через два дня. Не с сумкой, а с баулами, как будто ехала не на две недели, а навсегда и с запасом на зиму.
— Ой, деточка моя! — она распахнула руки Диме так, будто он вернулся с войны. — Совсем исхудал! Что ты ешь тут? Воздух?
Лера улыбнулась вежливо.
— Здравствуйте, Галина Павловна. Проходите.
— Здравствуй, Лерочка. — Свекровь оглядела квартиру так, будто пришла на проверку санэпидстанции. — Ну… скромненько.
Слово “скромненько” прозвучало так, словно “жалко”.
— Вот тут мы спим, — Лера показала на диван за ширмой. — Ася — там.
— На диване? — Галина Павловна всплеснула руками. — Бедная девочка! Пружины, наверное, в спину?
Лера стиснула зубы.
— Нет, там матрас сверху.
— Матрас… — протянула свекровь и уже повернулась к Диме. — Сынок, а ты почему не купишь нормальную кровать? Мужчина должен…
— Мама, — Дима поцеловал её в щёку и поспешно перебил. — Давай потом. Ты устала.
— Я не устала, я ожила, когда вас увидела. — Она прошла на кухню и тут же открыла шкафчик. — Ой… тут у вас крупы как у студентки. А где нормальные продукты? Где запас?
Лера поймала себя на желании сказать: “У нас запас — это зарплата, которая заканчивается за неделю”, но промолчала.
— У нас всё по мере необходимости, — спокойно ответила она. — Так удобнее.
— Удобнее… — Галина Павловна кивнула, как врач, слушающий диагноз. — Ну ничего, я наведу порядок. Я дома привыкла.
И это “я наведу порядок” прозвучало как: “вы тут живёте неправильно”.
Пока Лера ставила чайник, свекровь уже развернула один из баулов.
— Я вам привезла домашнего! — радостно сообщила она. — Сало, огурчики, варенье. И… — она вытащила узелок, — постельное бельё! А то у вас… простынки тоненькие.
— Спасибо, — сдержанно сказала Лера.
Дима сиял, как ребёнок, которому принесли подарок. Он обожал, когда мама “рулила”: тогда с него автоматически снималась ответственность.
В первую ночь Галина Павловна не спала. Точнее, она спала, но громко. Вздыхала, ходила в туалет каждые полчаса, шуршала пакетами, что-то шептала по телефону.
Лера лежала рядом с Асей, прислушивалась и понимала: завтра будет тяжело.
Утром она проснулась от звука выдвигаемых ящиков.
— Галина Павловна? — Лера вышла на кухню, натягивая халат.
Свекровь стояла у плиты в фартуке, которого у Леры не было — он был свекровиным, привезённым.
— Ой, Лерочка, доброе утро! Я решила, что у вас тут всё неудобно. — Она широко улыбнулась. — Кастрюли должны быть снизу, сковородки — слева, специи — над плитой. А у тебя… как попало.
Лера посмотрела на свой шкафчик, где вчера ещё всё было на своих местах.
— Мы договаривались не переставлять, — медленно сказала она.
Свекровь удивлённо округлила глаза:
— Да я же для вас стараюсь! Ты что, против порядка?
В дверях появился Дима, почесал затылок.
— Лер, ну что ты… мама просто…
— Дима, — Лера повернулась к нему, — мы договаривались.
— Да ладно тебе, — он зевнул. — Это же кухня.
Лера почувствовала, как внутри что-то сдвинулось — маленький камешек, который обычно терпит, а сейчас начал царапать.
— Хорошо, — сказала она. — Кухня.
Ася захныкала за ширмой. Лера пошла к дочке, а свекровь уже громко заявляла Диме:
— Ой, сынок, ребёнок плачет, значит, голодный. Она его, наверное, не докармливает. У нас в деревне…
Лера вернулась с Асей на руках.
— Ася плачет, потому что проснулась и ищет маму, — спокойно сказала она. — Это нормально.
— Нормально… — свекровь вздохнула так, будто услышала что-то дремучее. — Ну ладно, я сейчас кашку сварю. Молочка добавим, как положено.
— Молочка добавим… — повторила Лера. — Только у Аси аллергия на коровье молоко. Мы это обсуждали.
Свекровь застыла с пакетом молока в руке.
— Аллергия? — Она перевела взгляд на Диму. — Сынок, ты слышал?
Дима, не отрываясь от телефона:
— Ну… да.
— И ты молчал? — голос свекрови стал обвиняющим, но почему-то обвиняющим не сына, а Леру. — Лерочка, ну ты же мать, должна была сказать!
— Я говорила. Вам. Три раза. — Лера улыбнулась тонко. — Но, наверное, у вас давление, вы забываете.
Свекровь поджала губы.
— Вот видишь, Дима, — сказала она уже более тихо, — какая она… язвительная.
Лера услышала это слово и поняла: началось.
Через три дня “две недели” уже выглядели как вечность.
Эпизод первый: свекровь вытеснила Леру из кухни.
— Не лезь, я сама, — говорила она, когда Лера пыталась резать овощи. — Ты неправильно держишь нож. Ты вообще умеешь готовить?
Эпизод второй: свекровь начала “учить” Асю.
— Нельзя тебе на руках, избалуешь, — заявляла она. — Пусть орёт, ничего страшного, лёгкие развивает.
Лера сжимала ребёнка крепче и шептала:
— Ася не тренажёр для лёгких, она человек.
Эпизод третий: свекровь звонила кому-то по вечерам и громко рассказывала:
— Да, живут… как в коробке. Но ничего, я тут всё возьму в руки. А то она, Лера-то, изнеженная… Мать она, конечно, но… не хозяйка.
И каждый раз Лера чувствовала, как её лицо горит — от стыда и ярости.
Дима делал вид, что не слышит. Или правда не слышал. Ему было удобно.
Однажды вечером Лера не выдержала.
— Дима, можно на минуту? — она позвала его в коридор, к входной двери, где слышно меньше.
Он вышел с кружкой чая.
— Что?
— Сколько ещё? — Лера говорила тихо, но голос дрожал. — Мы договаривались две недели. А твоя мама уже обсуждает, как “всё возьмёт в руки”.
— Лер, ты преувеличиваешь. Она просто помогает.
— Помогает? — Лера сжала пальцы. — Она переставила кухню, она будит Асю, она говорит, что я плохая мать. Она не “помогает”, она захватывает территорию.
— Ты драматизируешь.
— Я? — Лера посмотрела ему в глаза. — Дима, скажи честно: ты обещал ей, что она останется.
Он отвёл взгляд на секунду. И Лера всё поняла.
— Нет, — сказал он слишком быстро. — Просто… ей правда тяжело одной. У неё там… ну… давление.
— Давление у неё было и месяц назад. И год назад. — Лера вдохнула. — Дима, я не против помочь. Я против того, чтобы наша семья распалась, потому что твоя мама решила, что это её дом.
Дима раздражённо поставил кружку на тумбочку.
— А что, по-твоему, делать? Выставить её? Это же моя мать.
— А я кто? — Лера понизила голос до шёпота. — Я — твоя жена. И у тебя есть дочь.
— Не начинай.
— Я начинаю, потому что ты не заканчиваешь. — Лера сглотнула. — Либо ты ставишь границы, либо… я поставлю.
Дима фыркнул:
— Ты угрозами? Отлично. Вот и видно, какая ты…
Из комнаты донёсся голос свекрови:
— Димочка! Иди сюда, сынок! Тут Лера опять всё не так сложила!
Лера закрыла глаза на секунду.
— Иди, — тихо сказала она. — Сынок.
Дима ушёл, не оглянувшись.
На десятый день Лера нашла в прихожей папку.
Обычная синяя папка, которую Дима принёс “с работы”. Она лежала на верхней полке, торчала уголком, как будто специально просилась в руки.
Лера не собиралась рыться. Честно. Она просто хотела убрать куртку, но папка упала на пол, раскрылась, и из неё выскользнул лист.
“Заявление о регистрации по месту жительства”.
ФИО: Галина Павловна…
Адрес: их адрес.
Срок: постоянная.
Лера застыла. Потом медленно подняла бумагу, прочла ещё раз, хотя смысл уже прожёг ей грудь.
Подпись заявителя: Галина Павловна.
Подпись собственника/нанимателя: … и пустая строка.
Лера почувствовала, как у неё холодеют пальцы.
Она вытянула остальные листы. Там было согласие на обработку персональных данных, заявление в МФЦ, и — самое “вкусное” — черновик, написанный рукой Димы:
“Лера подпишет, потому что иначе будет скандал. Сказать, что временно, на три месяца”.
Лера села прямо на пол у шкафа.
Значит, “две недели” — это была наживка.
А дальше — “временно”, “пока” и “ну что тебе жалко”.
Сзади скрипнула дверь.
— Ты чего на полу? — голос Димы.
Лера подняла голову. В руках у неё были бумаги, как у человека, который держит доказательства преступления.
— Это что? — спросила она ровно.
Дима замер.
— Где ты это взяла?
— Не важно. Это что?
Он попытался улыбнуться, как будто это шутка.
— Лер, ну… ты же понимаешь… Ей нужна регистрация, чтобы в поликлинику… чтобы…
— Постоянная? — Лера постучала пальцем по слову. — Ты говорил “две недели”. Ты говорил “поживёт”. Ты говорил “поможет”. А ты уже подготовил документы на постоянную регистрацию.
— Это просто бумажки, — Дима раздражённо махнул рукой. — На всякий случай.
— На всякий случай? — Лера медленно встала. — То есть ты решил за меня. За нас. И хочешь, чтобы я подписала, потому что “иначе будет скандал”.
Дима побледнел.
— Ты подслушивала? Ты рылась?
— Я читала то, что ты уронил. — Лера подняла папку выше. — И знаешь что? Хорошо. Скандал будет.
Из кухни выглянула Галина Павловна, будто чувствовала напряжение по запаху.
— Что тут такое? — спросила она сладким голосом. — Лерочка, ты что, опять недовольная?
Лера повернулась к ней.
— Галина Павловна, вы планируете зарегистрироваться у нас постоянно?
Свекровь мгновенно сменила выражение лица на обиженное.
— Ой, вот оно что… Димочка, она что, против? — она прижала руку к груди. — Я же не чужая! Я же бабушка! Я же помогать пришла!
— Вы пришли не помогать, — сказала Лера, — а остаться.
Свекровь взвизгнула:
— Ах так! Да я тут вообще-то… я тут порядок навела! Я тут ребёнка…
— Ребёнка не трогайте, — Лера сказала тихо, но так, что свекровь на секунду замолчала. — Дима, я не подпишу.
— Ты не имеешь права! — Дима повысил голос, забыв про ребёнка. — Это моя мать! Ты что, хочешь, чтобы она… обратно в деревню? В одиночество?
— Я хочу, чтобы в нашем доме решения принимались вместе, — сказала Лера. — А не под ковром.
Свекровь подошла ближе.
— Димочка, — прошептала она громко, чтобы Лера слышала, — я всегда говорила: она тебя не уважает. Она тебя под каблук…
Лера резко выдохнула.
— Поздравляю, — сказала она. — Каблук снят.
В ту же ночь Лера позвонила отцу.
— Пап, можно я завтра приеду? — спросила она, стараясь не плакать. — Мне надо поговорить.
— Приезжай, — ответил отец сразу, без “что случилось”. — Я тебя жду.
На следующий день Лера сидела на кухне у родителей, пила чай и смотрела, как мама режет лимон, будто это важнейшее дело на свете.
— Он хотел её прописать? — отец говорил спокойно, но Лера видела, как у него побелели костяшки пальцев на кружке. — В съёмной квартире?
— Да. И просил меня подписать. — Лера сжала колени. — Он уже всё решил. И он… он говорил, что это “временно”. А у них всё “временно”, пока не станет навсегда.
Мама вздохнула:
— Лер, и что ты хочешь?
Лера посмотрела на родителей и вдруг поняла: она хочет не “помощи”. Она хочет разрешения быть взрослой.
— Я хочу, чтобы это закончилось, — сказала она. — Я не хочу жить втроём в этой клетке. И не хочу, чтобы моя дочь росла в доме, где мной командуют.
Отец кивнул.
— Значит, будем действовать. По-взрослому.
Вечером родители приехали к Лере. Не с криками. С фактами.
Виктор Андреевич — отец Леры — вошёл в студию, оглядел ширму, диван, баулы свекрови и сказал:
— Добрый вечер. Садитесь.
— А вы кто такой, чтобы командовать? — взвилась Галина Павловна.
— Я отец Леры, — спокойно ответил он. — И дед Аси. И мне достаточно видеть, что здесь происходит.
Дима попытался улыбнуться:
— Виктор Андреевич, мы тут… семейное…
— Семейное — это когда решения вместе, — отрезал отец. — Лера показала мне документы на регистрацию вашей матери.
Галина Павловна вскинула подбородок:
— А что такого? Я имею право жить с сыном!
— Вы имеете право жить у себя, — сказал Виктор Андреевич. — А здесь вы в гостях. И даже в гостях вы ведёте себя так, будто это ваш дом.
Дима вспыхнул:
— Вы меня унижаете! Это моя мать! А Лера… она просто…
— Дима, — Виктор Андреевич посмотрел на него ровно, — вы хотите честно? Я скажу честно. Вы не тянете семью. Вы не тянете ответственность. И вы решили компенсировать это мамой: пусть мама командует, а вы будете “хороший сын”.
— Неправда! — Дима вскочил. — Я работаю!
— Работаете, — кивнул отец. — Но семья — это не только зарплата. Это границы. И уважение.
Лера стояла у ширмы, держала Асю на руках. Ребёнок уткнулся ей в плечо, будто прятался.
Мама Леры подошла ближе, тихо сказала:
— Лерочка, мы заберём вас к себе на пару дней. Чтобы выдохнуть.
Галина Павловна взвизгнула:
— Ага! Вот! Вот оно! Увести! Отобрать! Богатые всегда так! Утащить женщину от мужа!
— Никто никого не уводит, — спокойно сказала Лера. — Я сама ухожу. Потому что мне так легче.
Дима побледнел.
— Ты что, серьёзно? — он сделал шаг к ней. — Лер, давай… ну… мама просто… ей правда тяжело…
— Дима, — Лера посмотрела прямо, — ты хотел, чтобы она осталась. Ты готовил документы. Ты выбрал. Теперь я выбираю.
— Ты разрушишь семью! — выкрикнул он. — Из-за бумажек!
Лера качнула головой.
— Не из-за бумажек. Из-за того, что ты меня не слышишь.
Виктор Андреевич достал из кармана сложенный лист.
— Дима. У меня к вам предложение. — Он положил бумагу на стол. — Я помогу вам с первым взносом на ипотеку. Не вам — Лере. Чтобы у внучки была нормальная комната, а не ширма.
Дима замер, и в его глазах мелькнула знакомая радость — та самая, опасная.
— Правда? — выдохнул он. — Виктор Андреевич, я… спасибо… Я…
— Подождите, — Виктор Андреевич поднял руку. — Условие.
Лицо Димы снова насторожилось.
— Квартира оформляется на Леру. И… — он постучал по листу, — вы подписываете соглашение: никто из ваших родственников не регистрируется и не проживает там постоянно без согласия Леры. И никаких “временно”. Понятно?
Галина Павловна ахнула:
— Как это — без согласия? Он муж! Он глава!
— Глава, который тайком готовит бумаги, — спокойно сказал Виктор Андреевич. — Мне такой “глава” не нужен.
Дима схватил лист, пробежал глазами, и улыбка на его лице стала натянутой.
— Вы мне не доверяете? — голос у него дрогнул. — Вы меня… как ребёнка…
— Я доверяю фактам, — ответил Виктор Андреевич. — Факт первый: вы обещали “две недели”. Факт второй: вы принесли заявления на постоянную регистрацию. Факт третий: ваша мать уже распоряжается здесь, как хозяйка.
Дима резко бросил лист на стол.
— Это унижение, — прошипел он. — Я не подпишу.
Лера будто ждала этой фразы. И когда она прозвучала — внутри стало удивительно тихо.
— Тогда всё, — сказала она. — Пап, мам. Поехали.
— Лера! — Дима шагнул к ней. — Ты куда? Ты с ребёнком… из-за этого?
— Из-за этого, — спокойно сказала Лера. — И из-за того, что завтра ты скажешь: “Ну подпиши, это же мама”. А послезавтра — “Ну потерпи, она же пожилая”. А через месяц я проснусь и пойму, что в моей жизни больше нет меня.
Галина Павловна схватилась за сердце:
— Ой! Давление! Вот видишь, Дима! Она меня убивает!
Дима метнулся к матери:
— Мама, мама…
Лера на секунду задержалась у двери и посмотрела на них.
Сын — рядом с матерью. Как всегда.
А она… впервые стояла рядом с собой.
Через неделю Лера подала на развод.
Дима звонил. Сначала кричал:
— Ты меркантильная! Ты папин проект! Ты меня опозорила!
Потом, когда понял, что крики не работают, зашептал:
— Лер… ну мама уедет. Клянусь. Ну правда. Дай мне шанс.
— Ты шанс уже потратил, — сказала Лера и положила трубку.
Ещё через две недели они с Асей переехали в новую квартиру — небольшую, но с отдельной детской. Лера, открывая дверь, вдруг поняла, что впервые за долгое время ей хочется дышать.
Дима пытался приехать “поговорить”, но отец Леры сменил замки и сказал коротко:
— Через адвоката.
Галина Павловна уехала обратно в деревню на третий день после Лериного ухода. Потому что “в городе шумно” и потому что без Леры некому было “наводить порядок”. Дима поехал за ней через месяц — “на время”, конечно.
Соседка Леры потом как-то встретила Диму у подъезда и услышала, как он по телефону жалуется:
— Да, мам, я всё понимаю… Нет, я ей не позволю… Да, ты права… Лера неблагодарная… Да…
Лера прошла мимо и даже не обернулась.
А через полгода она случайно узнала, что Дима снова “строит семью”: нашёл женщину в своём же офисе, тоже с ребёнком, тоже уставшую.
И говорил ей теми же словами:
— Мама поживёт у нас… две недельки. Ей тяжело одной.
Лера усмехнулась, закрыла новость в телефоне и пошла в детскую — Ася звала её показать рисунок.
На рисунке были три фигуры: маленькая, большая и ещё одна большая. И дом с окнами.
— Это мы, — сказала Ася, гордая собой.
— Да, — Лера поцеловала её в макушку. — Это мы. И это наш дом.
И впервые это звучало не как мечта, а как факт.